Гл ав а 11 психофизическое взаимодействие 3 страница

Здесь и аргументация Дэвидсона, и контраргумента­ция зависят от допущения экстенсиональности (психо­физического) тождества и (психофизических) причин­ных контекстов. Обе экстенсиональности в подходе Дэ­видсона связаны, ибо он пишет, например: «Продемон­стрировать тождество легко. Пусть психическое собы­тие т вызвало физическое событие р. Тогда в некотором описании тир подчиняются строгому закону. Этот за­кон может быть только физическим, в согласии с [ним показывается, что психическое не... образует замкнутой системы]. Но если т удовлетворяет физическому зако­ну, оно имеет физическое описание, то есть оно есть физическое событие. Сказанное выше справедливо и для случая, когда физическое событие порождает психиче­ское событие. Таким образом, любое психическое собы­тие, причинно связанное с физическим событием, есть событие физическое». Психические события, взятые дистрибутивно, вступают в причинные отношения. По­скольку причинность номологична, они могут делать это только потому, что они тождественны физическим со­бытиям. Только физическая система является подходя-

щей замкнутой системой, обнаруживающей такие зако­ны. Мы, следовательно, знаем, что по крайней мере не­которые психические события тождественны конкретным физическим событиям, хотя мы можем не знать, каким именно. «Аномальность ментального» возникает потому, что «вообще не существует строгих законов, на базе ко­торых мы можем предсказать и объяснить психические явления». Дэвидсон утверждает: «Причинность и тож­дество суть отношения между индивидуальными собы­тиями, как бы они ни описывались. Но законы лингвис-тичны, и потому события могут подводиться под законы и, следовательно, объясняться и предсказываться ими только как события, описанные тем или иным образом. Принцип причинного взаимодействия имеет дело с со­бытиями экстенсивно, и потому он безразличен к дихо­томии психического и физического. Принцип аномально-сти ментального касается событий, описываемых как психические, ибо события ментальны, только будучи описанными».

Ясность приведенного рассуждения восхищает. Но оправданна ли позиция автора? Представляется, что нет, причем по чрезвычайно простой причине. Какими бы ни были особенности менталистской идиомы, эта идиома детализирует психические события достаточно успешно, чтобы такие события могли быть идентифицированы экстенсионально. Тезис тождества Дэвидсона, как и его тезис причинности, делает это вполне ясным. А именно и контекст тождества, и контекст причинности являются экстенсиональными, и психические события, упорядочен­ные ими, могут определяться в них как тождественные данным физическим событиям и как вызываемые по­следними или вызывающие их.

Но если гарантируется столь многое, не может быть никаких лингвистических трудностей относительно мен­талистской идиомы, которые бы исключили психофизи­ческие законы. Вполне возможно, что сформулировать такие законы трудно эмпирически, хотя есть основания думать, что, например, психофармакологические зако­ны возможны (ср. Валзелли [1973]). Дэвидсон призна­ет, что любое психическое событие, вступающее в при­чинные отношения, может быть как таковое экстенсио­нально идентифицировано и оно тождественно с некото­рым конкретным физическим событием, даже если мы не способны идентифицировать это физическое событие.

23 Дж. Марголис 341

Поэтому особенности менталистской идиомы, какими бы они ни были, не могут подорвать нашу спецификацию.видов событий, вступающих в причинные отношения. Если же спецификация несостоятельна, то тогда у нас не будет основы, с помощью которой мы могли бы уз­нать, что конкретное психическое событие вступило в причинную связь с физическим событием. Если же мы имеем множество психических событий, вступивших, как нам известно, в причинные отношения с физическими событиями, то что тогда может запретить нам рассуж­дать о видах свойств, обнаруживаемых этими события­ми, благодаря которым они удовлетворяют требованиям причинных законов? Конечно, это не сам язык менталь­ного, ибо именно его использование облегчает определе­ние конкретных психофизических отношений. Конечно, это и не отрицание способности психического образовы­вать замкнутую систему, ибо определяемые психофизи­ческие отношения предполагают, что единая область психического и физического образует замкнутую систе­му. Единственная возможность, открытая Дэвидсону, основывается на логических особенностях объяснений ментального. Только на это он и может рассчитывать.

Аргументация Дэвидсона сосредоточена на двух моментах. Один из них уже упоминался—причинные законы «лингвистичны», специфицируются только в объясняющих контекстах, а события удовлетворяют за­конам (объясняются и предсказываются ими) только в подходящем описании. Объясняющие контексты ведут себя неэкстенсионально (ср. Дэвидсон [1963], [1969b]). Но поскольку это верно в одинаковой степени и для фи­зических, и для психических явлений, нельзя допустить, чтобы именно от интенсиональное™ объясняющих кон­текстов зависела недопустимость психофизических за­конов,—тогда должны быть запрещены и физические законы. Далее, даже если причинные законы лингвис­тичны, мы должны еще предположить, что правильные законы соизмеримы с регулярностями событий как раз того вида, который обеспечивает законам ясную форму­лировку. Самое меньшее, это означает, что психофизи­ческие регулярности, обнаруживаемые множеством пси­хических и физических событий, вступающих в качестве единичных объектов в причинные отношения, обеспечи­вают некоторую поддержку психофизическим законам. Или, в более слабой формулировке: какими бы ни были

основания для интерпретации психофизических обобще­ний как мезаконоподобных по природе, мы не можем прийти к этой интерпретации, исходя из актуального по­явления причинных психофизических событий или же из-концептуальных свойств причинных законов. Как пишет Дэвидсон: «...психическое номологически нередуцируе­мо: истинные общие утверждения, связывающие психи­ческое и физическое, имеющие форму закона, могут су­ществовать, но они не законоподобны (в строгом смыс­ле). Если бы мы вдруг натолкнулись на нестохастиче­ское истинное психофизическое обобщение, что до аб­сурда невероятно, у нас не было бы оснований считать его «чем-то большим, нежели грубым приближением к истине». Вопрос остается: почему некоторые психофизи­ческие обобщения не могут быть законоподобными по крайней мере в форме вероятностных законов? И поче­му некоторые психофизические обобщения не могут быть уточнены так, чтобы они удовлетворяли требова­ниям таких законов?

Здесь становится актуальным второй момент аргу­ментации Дэвидсона. Дэвидсон готов утверждать, что «существуют обобщения, позитивные примеры которых убеждают нас, что обобщение такого рода может быть улучшено дополнительными уточнениями и средствами на базе того же самого общего словаря, который был использован для исходного обобщения». Такие обобще­ния он называет гомономними, удовлетворяющими тре­бованиям физических законов. Законы же психических явлений, как он полагает, гетерономны: они суть те «обобщения, которые, будучи реализованы... дают нам основания считать, что точный рабочий закон существу­ет, но он может быть сформулирован только в ином сло­варе». К сожалению, однако, мы пока не знаем спосо­бов, позволяющих установить, какие психофизические обобщения гомономные, а какие—гетерономные, когда речь идет о психофизических законах. Причина проста:

словарь исходных обобщений является уже психофизи­ческим. Здесь возможны два случая. Во-первых, если психофизические законы существуют, то тогда психофи­зические обобщения гомономны. Во-вторых, если су­ществуют физические законы, объясняющие психофизи­ческие обобщения, то тогда, признав тезис тождества, можно допустить, что соответствующие законоподобные формулировки могут быть построены в психофизических

23*

терминах, то есть опять же гомономно. Следовательно, основная нагрузка аргументации Дэвидсона приходится на утверждение о том, что релевантный закон «может быть установлен только в ином [то есть в чисто физиче­ском] словаре».

По мнению Дэвидсона, «строгие психофизические за­коны не существуют из-за несоизмеримости ментальной и физической схем». В частности, «атрибуты психиче­ских явлений должны выражать мотивы, состояния уве­ренности и интенции индивида». Дэвидсон настаивает, следовательно, на том, что «имеется категориальное раз­личие между психическим и физическим». Но если бы это строго соблюдалось, то тогда бы он не смог объяс­нить, как по крайней мере, некоторые (он склонен счи­тать, что все) психические явления вступают в причин­ные связи с другими (физическими) явлениями. «Кате­гориальное различие» ведь не запрещает утверждать те­зисы тождества и причинности. Поэтому оно не может, насколько мы знаем, запрещать и психофизические за­коны. Если же оно запрещает последние, то как тогда можно утверждать тождество и причинность? На этот вопрос нет ясного ответа.

Но ключ к нему имеется. Дэвидсон стремится дока­зать, что спецификация конкретных состояний уверенно­сти, желаний и т. п. контролируется «установленным идеалом рациональности», а этот идеал должен «эволю­ционировать» под давлением накапливающихся знаний. Это замечательно. Но разве это не относится к физиче­ской теории независимо от того факта, что физические явления не определяются в терминах идеала рацио­нальности? Конечно, проявляющийся в подходе Дэвид­сона характерный для Куайна акцент на проверке тео­рии ß целом, на прагматическом приспособлении, на не­определенности перевода усиливает его точку зрения. Однако он хотел бы подчеркнуть, что в конкретных слу­чаях роль рациональности такова, что мы не можем де­тализировать психические события экстенсионально. Это обусловлено тем, что всегда имеются альтернатив­ные обозначения психических явлений в данном причин­ном контексте, когда мы не можем сказать, какие кон­кретные обозначения определяют одни и те же или раз­личные психические события (ср. Армстронг [1973]). Поэтому он не может утверждать, как он хотел бы, что конкретные психические события вступают в причинные

связи и тождественны конкретным физическим событи­ям. Таким образом, или акцентирование эволюционного характера наших психологических теорий настолько сильно, что переносится п на физические теории, или же слишком акцентируется неопределенность интенцио-нальных контекстов, из-за чего следует отказаться от тезисов тождества и причинности, а не только от психо­физических законов.

Тот (})акт, что для нас «типичен» интерес к объясне­нию психических событий с точки зрения целесообраз­ности, «концептуального каркаса, отдаленного от непо­средственного полагания физического закона для опи­сания причины и следствия, мотива и действия как черт портрета действующего человека», кажется верным, однако к делу он не относится. Ведь в соответствии с точкой зрения самого Дэвидсона психические события вступают в причинные отношения и могут быть отож­дествлены с конкретными физическими событиями. Сле­довательно, перед ним встает принципиальная дилемма:

или, допуская ментальную причинность, допустить и воз­можность психофизических законов, или, отрицая пси­хофизические законы, отвергнуть и ментальную причин­ность. Но существование психофизических причинных взаимодействий отрицать, по-видимому, чрезвычайно трудно. Как пишет сам Дэаидсон, «если кто-то потопил «Бисмарка», то тогда такие различные психические со­бытия, как восприятия, наблюдения, вычисления, оцен­ки, решения, интенциональные действия и изменения со­стояний уверенности, сыграли свою причинную роль в этом». Трудно сказать лучше.

Мы заключаем, что психофизические законы сущест­вуют. Их возможность нельзя отрицать. Эмпирические данные позволяют их сформулировать. Однако, если не-редуцируемость интенционального гарантирована, они не могут быть законоподобными универсалиями. Дэвид­сон, следовательно, прав в некотором смысле, утверж­дая, что психофизических законов не существует. Он подчеркивает, что психофизические законы типа «если— то» не могут быть законоподобными универсалиями, хо­тя настоящие законы должны быть ими. Но если тезис тождества отрицается и допускается нередуцируемость интенционального, то тогда утверждать, что психиче­ские события вступают в причинные отношения, значит, по существу, отрицать, что законы, которые должны

объяснять эти события, суть такие универсалии. Итак» отрицать существование психофизических законов у нас все же нет оснований. Иначе, если тезис тождества принимается, а законы рассматриваются как указан­ные универсалии, то Дэвидсону не удастся показать, что психофизические законы не могут быть таковыми (мы еще вернемся к смыслу этой уступки ниже).

Остается распутать еще один узел. Как мы видели, допущение (4) психофизических взаимодействий отвер­гает элиминативный материализм, но не тезис тождест­ва. Это допущение, в частности в форме, отстаиваемой Дэвидсоном, не препятствует объяснительному редук-ционизму Фейгла, то есть провозглашаемой им адекват­ности физическогоз языка для объяснения психического. Принять нередуктивный материализм нас может побу­дить только (5) (тезис нередуцируемости интенциональ-ного) или некоторый его аналог (при допущении (4) и следующего теперь из него заключения о существовании психофизических законов). Как мы видели, Фейгл при­знает нередуцируемость интенционального, которая до­пускается (или утверждается) также другими автора­ми (Селларс [1964]; Кернер [1966]). Но он не считает эту нередуцируемость «серьезным дефектом физикализ-ма». Почему же?

Фейгл (как мы уже отмечали) ссылается на аргу­мент Селларса, согласно которому «эта нередуцируе­мость схожа с нередуцируемостью логических категорий к психологическим или физиологическим (если не яв­ляется ее частным случаем)». Поэтому, если признает­ся нередуцируемость интенционального и если (как от­мечалось) на карту ставится не просто интенциональ-ность языка, а скорее интенциональность лингвистиче­ских способностей личности, то тогда единственной жиз­неспособной формой материализма должен быть нере­дуктивный материализм. Следовательно, признание (4) и (5) непосредственно ведет к нередуктивному материа­лизму. Отсюда если (1) ментальные и психологические явления реальны, а (4) психические и физические явле­ния взаимодействуют, то психофизические законы су­ществуют. И если (5) интенциональное нередуцируемо (характеризует по крайней мере природу человека и высших животных), то тогда только нередуктивный ма­териализм может быть жизнеспособной формой мате­риализма.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 46; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!