Природа и идентичность культурных сущностей 3 страница

¹ То есть «науками о духе» и «науками о природе». — Ред- 374

Бернстайн [1976]; Тимпанаро '[1975]). Здесь не возни­кает никакого «концептуального скандала», нет даже утраты единства науки, а есть крах редукционизма в движении к этому единству.

То, что нам требуется,—это теория, согласовываю­щая свободу и детерминизм в рамках представлений о биологической эволюции и эмерджентности культуры. Конечно, свобода есть качество, присущее владеющим языком существам (хотя она имеет очевидный пове­денческий аналог у высших животных), но это качество, как подтверждается исследованиями обучения первому языку, должно определяться предлингвистическими спо­собностями к поиску новых решений. Личности, как мы видели, имеют физическое воплощение, из-за чего их характерные способности—фактически их свобода— должны специфическим образом обусловливать дейст­вие чисто физических причин (ср. Поппер [1972]).

Существование предлингвистического фактора, спо­собствующего повышению пластичности поведения на­деленных языком существ, строго подтверждено иссле­дованиями этологов. Конрад Лоренц [1965], опираясь на результаты широкого сравнительного анализа, заме­тил, что «истинно «новые» черты обучения... развивают­ся только у очень немногих животных». Суть этого замечания в том, что «новое» поведение появляется только там, где имеет место дефицит или «разрыв» в инстинктивном поведенческом приспособлении. Д. Стен- хауз [1973] поясняет: «Это могло бы происходить вслед­ствие недостаточности генетического «кода» поведения в соответствующих условиях. Конечно, совершенно не­обязательно постулировать простое взаимнооднозначное соответствие между генами, с одной стороны, и элемен­тами поведения — с другой, так, что некоторый ген дол­жен «дать осечку», прежде чем взамен первоначально­го, инстинктивного элемента поведения появится новый элемент, связанный с обучением. Реальная ситуация, по-видимому, сложнее и запутаннее из-за «дефицита», проявляющегося, возможно, в плейотропном эффекте 'генетического взаимодействия. Тем не менее простая модель представляет то, что требуется причинно: отсут­ствие какой-либо генетической и/или эпигенетической конфигурации исходно определяет элемент поведения, который должен быть отброшен. Таким образом, благо-лрнятная возможность научиться чему-либо новому не-

посредственно определяется с этой точки зрения пред­шествующим генетическим или онтогенетическим изме­нением. Это и есть эволюционное изменение».

Стенхауз постулирует «-Р-фактор», «создающий ска­чок», обусловливающий развитие разума, или способ­ности контролировать поведение, которая «упорядочи­вает инстинкт и, следовательно,обучение»,«способности контролировать и направлять инстинкт и, следователь­но, обучение». Новизна и перспективность этой точки зрения определяются рассмотрением обучения на таких уровнях, которые попадают в область сложных инстинк­тивных механизмов. Особенностью постулируемого ме­ханизма, который объясняет заметное ускорение «фено-типических (поведенческих) инноваций» на фоне «мед­ленных процессов генетического изменения», является то, что он должен «умножать» адаптивную ценность обучения.

В этом смысле Лоренц следующим образом рассуж­дал о высших приматах и семействе китовых: «Диссо-циированные или, более точно, неассоциированные мус­кульные сокращения всецело находятся в распоряже­нии пирамидальной системы и, следовательно, могут быть непосредственно и независимо активированы на­шей волей. Они являются сырым материалом, который моторное обучение располагает в последовательность,. подобную бусинкам на нити, сплавляя его в умелое движение... Возможное объяснение [ловкости китов], которое я предлагаю, заключается в том, что предками китов были во времена их перехода к жизни в воде плотоядные животные, наделенные сравнительно высо­коразвитым мозгом и способностью к произвольному движению. И когда давление естественного отбора кос­нулось развития совершенно новой для земных живот­ных моторики, некоторые из этих животных вместо того„ чтобы выработать новые филогенетические адаптивные фиксированные моторные образцы, реализовали более высокое развитие произвольных движений, которые... могли быть направлены на какую-либо цель, включая эффективную технику плавания. Это должно объяснять. способность водных млекопитающих, например выдр,. морских львов и китов, производить удивительное мно­гообразие вновь созданных элегантных и ловких дви­жений во время их «игр»».

Аналогично и врожденные навыки, считает Стен-376

хауз, должны предполагать Р-фактор, ибо иначе, без. компенсирующей изменчивости и необходимой мотива­ции, результаты поведения будут обескураживающими' (ср. Биттерман [1965]). Стенхауз заключает: ««Про­извольное» действие можно совершить лишь постольку, поскольку нельзя выполнить непроизвольное. Такого рода «невыполнимость» есть специфическая функция-Р-фактора эволюционирующего разума».

Можно предположить, что лингвистическое поведе­ние—и мимическое, и звуковое—определяется Р-фак^ тором и как раз такими «неассоциированными мускуль­ными сокращениями», которые объясняют возникнове­ние самого разума. Стенхауз кратко отмечает это, но в признании видо-специфической способности склоняет­ся, не аргументируя, к нативизму Хомского (Хомский [1967]).

Вместе с тем суть дела в том, что «видо-специфиче-ская способность к языку» как таковая не является врожденной. Исследуя именно эту двусмысленность, мы пришли к заключениям, что личности физически вопло­щены, но культурно-эмерджентны, что их специфическое поведение нельзя объяснить целиком и полностью, не допуская причинных факторов лингвистического харак­тера. Это является достаточно сильным следствием до­пущения (Селларс [1963а]) нередуцируемости интен-ционального и (вопреки Селларсу) нередуцируемости лингвистических способностей человека. А это значит, что не может быть «природных норм», управляющих поведением человека. Не только классификация пред­ставителей вида Homo sapiens внутренне неадекватна, чтобы служить основанием норм, свойственных возни­кающим благодаря культуре человеческим личностям,. но и определение человека как животного не предпола­гает какой-либо сложной функции в широком аристоте­левском смысле (вопреки Хэмпширу [1961] и Вендлеру [1967]), на основании которой человеку можно припи­сать естественное и сущностное превосходство в мире живого (Марголис [1966],'[1971Ь]).

Здесь достаточно обратиться к соответствующим стандартным или допустимым примерам. Физическая антропология (Дарт [1955]', [1959]; Лики [1935]; Кларк [1957], [1962]) хорошо обосновывает уверенность в том, что высшее развитие неокортекса влечет зарожде­ние культуры в среде проточеловеческих существ, и&

25 Д^ Марголис

жоторых, вероятно, и развился вид Homo sapiens. А по­тому даже спекуляции о «восстановлении» естественно­го экологического баланса (Коммонер [1977]) не имеют смысла (хотя само представление об экологическом балансе, конечно, сохраняет важный смысл). Человек никогда не существовал без языка, в физическом окру­жении, не затронутом культурными преобразованиями, и, следовательно, вне определенного множества куль­турно развитых норм, которые выражаются правилами, институтами, практикой и традициями. Даже нормы в медицине подвержены этому влиянию (ср. Марголис [1976]).

Правила как таковые логически не сводятся к есте­ственным законам, поскольку они интенсиональны и выполняют свои функции посредством некоторого из­бранного описания. Только в тех случаях, когда имеет­ся или экстенсиональный эквивалент для всех интенсио­нальных различении (по меньшей мере для большин­ства характерных либо «важных» различении такого рода) (ср. Куайн [I960]), или конечная машинная про­грамма (вроде автомата Тьюринга), позволяющая раз-.личить любое множество интенсиональных особенностей (ср. Патнэм [I960]), ссылку на правила можно заме­нить ссылкой на законы, раз этим покрывается вся возможная область значений. Вместе с тем можно го­ворить и о машинах, подчиняющихся правилам (ср. Патнэм i[1964]). Но говорить обо всем этом все же не значит, что необходимые здесь условия могут быть вы­полнены по отношению к реальной человеческой лич­ности. Нельзя показать, что эти.редуктивные условия логически невозможны, однако на пути их реализации встает, как мы уже видели, ряд концептуальных и эм­пирических трудностей, свидетельствующих о беспер­спективности этого пути. И X. Патнэм [1964] только сбивает нас с толку следующим своим замечанием:

«...Может ли робот ощущать? Да, он может иметь «ощущение», то есть он может служить «моделью» ка­кой-либо психологической теории (курсив мой. — Дж. М.), истинной для человеческих существ. Если он является «моделью» такой теории, то тогда, пребывая во внутреннем состоянии, соответствующем или «реали­зующем» психологический предикат «обладать визуаль­ным ощущением красного», он будет действовать так,»как должен действовать человек (в зависимости и от

того, к чему применяются другие «психологические»

предикаты)».

Патнэм, безусловно, прав в следующем утвержде­нии: если человек и робот «психологически изоморфны», то тогда «поведение двух видов наиболее просто и на­глядно анализируется на психологическом уровне (при абстрагировании от деталей внутренней физической структуры) в терминах тех же самых «психологических состояний» и одних и тех же гипотетических парамет­ров». Однако проблема заключается в том, чтобы пока­зать возможность обеспечения машинного аналога ак­туальной функциональной организации (лингвистиче­ских и тесно связанных с ними способностей) человека (ср. Дрейфус [1972]). Если это мероприятие может быть выполнено, то оно, несомненно, повлечет за собой существенный пересмотр значений терминов «сознание», «свобода» и связанных с ними терминов. Но при от­сутствии соответствующих эмпирических достижений наши различения сохраняют свою силу, как и прежде.

Таким образом, правила определяют то, что подхо­дит под норму (в отношении которой может оценивать­ся множество вещей), и то, что отклоняется от нее. Жи­вые существа, способные понять природу правила и следовать ему, должны (в силу концептуальных осно­ваний) уметь следовать правилу обдуманно и обдуман­но же уклоняться от его соблюдения и устанавливать новые правила (Льюис [1969], Швейдер [1965]). В этом и проявляется способность выбора и свобода действий живых существ. Таким образом, определение личностей в качестве культурных сущностей влечет за собой при­знание их способности действовать свободно, по соб­ственной воле.

Отсюда ясно, что допущение человеческой свободы. не может быть несовместимым с причинным порядком вещей ни в том смысле, что свободные действия проти-вопричинны (как это, кажется, предполагает К. Э. Кэмп-белл [1951]), ни в том смысле, что такие действия' вообще не могут быть объяснены в терминах причинно­сти (Э. Мелден [1961]; Р. С. Питере '[1958]). Ведь. действия личностей (не только свободные, но и вынуж­денные) суть, подобно самим личностям, которым они приписываются, культурные феномены, то есть феномены' воплощенные. Физические события, в которых они во­площены, должны подчиняться по крайней мере чисто-,

25*

физическим законам, хотя чисто физические законы не

-могут объяснить причинную эффективность действий, наполненных качествами чувственности и языка. Го­ворить о свободе и выборе—значит характеризовать действия с помощью наречий, например: «Он ударил его умышленно»; «Он женился по собственной воле».

Высказываясь таким образом, мы имеем в виду, что эти действия производились в соответствии с оценкой соответствующих правил, институтов, традиций, прак­тики и пр. Но при этом отнюдь не устраняются ни при­чинные связи, касающиеся воплощающих эти действия физических событий, ни причинная эффективность са­мих культурных действий. Все, что следует в данном

-случае устранить, — так это те конкретные причинные влияния, подобные принуждению или физической силе, которые несовместимы с приписыванием способности действовать свободно, непринужденно, обдуманно и т.п. При этом отвергается, конечно, и так называемый жест­кий детерминизм, и тезис, согласно которому области значений актуального и возможного совпадают (Мар-голис [1966Ь]). Примерами свободных действий могут служить умышленные действия, действия в соответствии с желанием или целью, в соответствии с состояниями уверенности и наличными интересами, которые не вы­зываются, однако, воздействием медикаментов, гипно­зом, принуждением, неконтролируемыми побуждениями и т. п.

В свете этого категория свободы оказывается доволь-

-но сложной. Она допускает как законоподобные, так и правилоподобные рассмотрения, как чисто физические, так и интенциональные причины. Намерение действо­вать некоторым образом, то есть наличие соответствую­щего интенционального состояния, может считаться причиной данного действия (ср. «The human agent» [1968]; Уайтли [1973]; Бинкли и др. [1971]; Бранд [1970]). Отрицание такой причинности (Мелден [1961];

Тейлор.[1964]) основано на смешении понятия интен­ции, которое может быть определено только через поня­тие действия, и актуальной интенции, являющейся ин-тенциональным психическим состоянием, случайно (contingently) связанным с действиями, которые оно отчасти способно вызывать (Дэвидсон [1963]). Кто-то может намереваться сделать А и актуально не делать.этого А; кто-то может намереваться сделать А, а ак-

туально делать В, которое частично порождается его интенцией. Иначе причинные связи, включающие пси­хические состояния, должны быть, если так можно вы­разиться, скорее концептуальными, чем случайными, а высказывание «Причина Л вызывает Л» не может быть интерпретировано как утверждающее случайную связь.

В отношении действий личностей бесспорно, что при­чинный характер психических состояний, отличающихся.лингвистическим качеством, выявляется только в куль­турных контекстах, относящихся к устойчивым институ­там, привычкам или практике, которые, однако, в прин­ципе подвержены историческим изменениям. Следова­тельно, такие состояния могут подчиняться в лучшем случае статистическим законам, но не законоподобньш универсалиям (Гемпель, [1965]). Отсюда вытекает, что интенциональные причины, которые не сводятся к

•физическим причинам, налагают логические ограниче­ния на область законов соответствующих социальных или поведенческих наук. Например, вполне возможно, что «законы» рынка изменяются вслед за значитель­ными изменениями в устойчивых надеждах, интересах

•и привычках человеческих сообществ. Так, кейнсианская экономика, независимо от ее адекватности, существенно полагается на текущие и будущие «экспектации» эко­номического сообщества (Кейнс [1936]) и, следователь­но, на факторы, подверженные культурным преобразо­ваниям. Это, конечно, ничего не говорит о возможных различиях в так называемых исторических объяснениях, но показывает, что объяснение через мотивы не являет­ся (вопреки Дэвидсону [1963]) «видом причинного объ­яснения», даже если мотивы и могут служить причина­ми чего-либо.

Данное заключение следует сразу, как только мы замечаем, что мотивы действий формулируются лишь по отношению к некоторым правилам, установленням, традициям, практике, привычкам и и т. п-, но ни в коем случае не по отношению к причинным законам (если, конечно, не учитывать, что, когда мотив имеет место, он должен быть реализуемым, то есть быть каузально эффективным). Поскольку действия определяются ин-тенционально в некоторой приемлемой схеме рациональ­ности, постольку мотивы приписываются действиям лишь в интенсиональных контекстах, лишь в предпочти­тельных описаниях. Поэтому, коль скоро одно и то же

действие может быть описано альтернативно (Дэвидсон,[1963]; Энском {1957]), обязывающий к некоторому акту мотив может быть выявлен только в определен­ном описании. Причинные же контексты, но не контек­сты причинного объяснения (точнее, не любые контек­сты объяснения) ведут себя экстенсионально (Дэвид­сон [1967а]; Марголис [1973а]). Так, если щелкание выключателем света, включение света, освещение ком­наты и подача светового сигнала об ограблении суть альтернативные описания одного и того же действия, то намерение осветить комнату может породить дей­ствие, перечисленные описания которого экстенсиональ­ны, даже если мотив включения света, а именно жела­ние осветить комнату, не может рассматриваться как мотив (нечаянного) включения светового сигнала об ограблении.

Таким образом, «реализуемый» мотив может быть причиной какого-то действия (в подходящем с точки зрения причинности смысле), как бы оно ни описыва­лось и ни идентифицировалось, но не может быть его-«мотивом», если нет подходящего его описания. Иначе говоря, выражение «реализация мотива» двусмысленно ввиду двух совершенно различных типов объяснения. Причинные объяснения посредством «реализуемых» мо­тивов предполагают теорию или модель целесообраз­ной жизни, при помощи которой могут быть осуществ­лены оправдываемые данными субъектами конкретные приписывания. Но объяснение как таковое само по-себе не включает категорию целесообразности. Ведь если приписать причину действию можно в данном описании (соразмерном некоторой модели рациональ­ного упорядочения состояний уверенности, желаний,, намерений и т. п.), то тогда, учитывая экстенсиональ­ность причинных контекстов, причина должна будет вы­зывать рассматриваемое действие в любом сообозначаю-щем описании (где новые описания не обязаны отве­чать актуальным интенциональным состояниям, при­писываемым субъекту). Вместе с тем объяснения по­средством мотивов (т. е. «реализуемых» мотивов) суть. как раз объяснения (по крайней мере части) рацио­нальной согласованности или целесообразности рас­сматриваемых действий. Апеллируя к модели рацио­нальности, можно сказать, что субъект обладает моти­вом действия (идентифицированного в подходящем

описании), а «реализуемый» мотив можно рассматри­вать как причину или часть причины произведенного действия (независимо от того, как оно описывается или идентифицируется). Тем не менее причинное объ­яснение предполагает (требует), чтобы гипотетические причины объясняемых единичных явлений подпадали под некоторые охватывающие их законы, даже если последние нам неизвестны (Дэвидсон [1963]). Объяс­нение же в смысле установления мотивов, опираясь на определенную модель рациональности и не ссылаясь на эти законы, должно показывать, что действие субъекта, рассматриваемое в интенциональном смысле, то есть в рамках определенного описания, удовлетворяет усло­виям целесообразности или рациональности.

Настаивать на этом различении объяснений не зна­чит отрицать, что мотивы, которыми субъект руковод­ствуется в своем действии, могут служить также при­чиной или частью причины того, что он делает. Но это не означает также и смешения двух различных видов объяснения. Неспособность провести указанное разли­чение характерна для теории альтернативных описаний (Голдмен.[1970]), критикующей «тезис тождества» (то есть утверждение о том, что одно и то же действие может быть идентифицировано различными описания­ми) в силу неспособности удовлетворительно разли­чить, с одной стороны, идентификацию одного и того же действия различными описаниями и, с другой— разные действия. Эта теория представляет действия как уникально индивидуализируемые в отношении того или иного их вида. Утверждается, что «действия-знаки» должны быть «знаками только одного свойства каж­дого из них», где «действия-тип есть просто действия-свойство вроде подстригания газонов, написания писем, чтения лекций». Но при полиадической квалификации действий очевидно, что порождение вообще любого дей­ствия означает «порождение» бесконечного числа раз­личных действий, где «порождение» охватывает причин­ные процессы, но не ограничено ими.

В пользу теории альтернативных описаний говорит -то, что индивидуализация актов и действий конвенцио­нальна и связана интенционально с господствующими правилами и установленнями. Против нее—то, что конвенции обеспечивают и реидентификацию актов при альтернативных описаниях. Более того, трактовка мо-

тивации в рамках этой теории покоится на принци­пиальной ошибке (Марголис [1975]), а именно на сме­шении причинных контекстов и контекстов причинного объяснения. «Тезис тождества» отвергается (Голдме-ном), чтобы избежать аномалий следующего сорта:

если, скажем, нажатие курка Джоном и убийство Сми­та Джоном суть одно и то же действие в альтернатив­ных описаниях, то тогда почему, если верно, что «акт нажатия курка Джоном... вызвал рассматриваемое со­бытие, то есть... вызвал выстрел ружья», то «было бы чрезвычайно странным говорить, будто убийство Смита Джоном вызвал выстрел ружья». Ответ элементарен:

так говорить странно потому, что это не помогает объ­яснить, почему ружье выстрелило; но это не должно быть странным в том смысле, что рассматриваемое дей­ствие (как бы оно ни было описано или идентифициро­вано) не было причиной или частью причины выстрела ружья (причиной было именно последнее).

Устранение этого затруднения выводит из строя теорию Голдмена. Мы не отрицаем, что некоторые со­бытия могут «порождаться» другими событиями непри­чинно, как в случае следующей ситуации, описанной Кимом [1973]: «Если бы моя сестра не родила в мо­мент времени t, я не стал бы дядей в этот момент». Но эта ситуация показывает, по существу, слабость по­пыток объяснить «причинную зависимость в терминах контрфактуальной зависимости» и ничего не дает для доказательства того, что «любой акт-тип есть просто акт-свойство вроде подстригания газонов, написания писем, чтения лекций» и что «акты-знаки... суть знаки. только одного свойства каждого из них» (Голдмен; ср. Ким [1969]). Нет оснований предполагать, что любой акт-знак идентифицируется с помощью его существен­ного свойства и только так, ибо это предположение полностью противоположно обыденной практике рефе­ренции и предикации, а также подрывает требование полиадической предикации. Голдмен настаивает на том, что аномалии причинных отношений требуют отри­цания теории тождества. В рассмотренном выше при­мере (с убийством Смита Джоном) он заключает, что' нажатие курка Джоном и убийство Смита Джоном не тождественны, так как они не имеют общих свойств, а именно свойства «выстрела ружья». Но «они», конеч­но, имеют такое свойство. Ирония в том, что голдменов-

ский «эссенциализм действия» продиктован стремлением избежать «непривлекательных последствий нашей при­верженности точке зрения, согласно которой причин­ность как-то обусловлена языком», то есть предполагае­мой приверженности теории тождества. Однако, как мы видели, необходимость этого маневра есть результат смешения причинных контекстов и контекстов причин­ного объяснения.

Споры рождают открытия. Если индивидуализация актов и действий определяется господствующими пра-вилоподобными конвенциями и институтами, то тогда возможны радикально различные характеристики этих актов и действий — различные как с точки зрения «подлинной» природы того, что делает человек, так и в отношении того, какое множество разных актов он совершил. Решение вопроса определяется здесь суще­ствующим юридическим законом: если человек разма­хивает кулаком так, что последний описывает дугу, за­канчивающуюся на подбородке другого человека, то этот человек может быть обвинен (в зависимости от узаконенных конвенций) в двух, пяти или десяти ак­тах—например, в избиении должностного лица, нару­шении общественного порядка, оскорблении насилием, сопротивлении аресту и т. д. Здесь индивидуализация действий несоразмерна ни психологическим состояниям, ни причинным линиям и их различным физическим следствиям (вопреки Дэвидсону [1970], что вполне со­гласуется с интенсиональной природой мотивов дей­ствий. Можно утверждать (Данто [1963]', [1973]), что такие «опосредованные» действия всегда предполагают «базисное» действие, чтобы избежать регресса в беско­нечность. Ведь если «я должен делать что-то еще, по­средством чего делается первая вещь, то тогда вообще ничего нельзя сделать». Однако это утверждение еще не гарантирует уникальной определимости базисных действий (ср. Бранд [1968]; Стаутленд;[1968]) и не исключает пропусков в счете отдельных актов, для ко­торых, по предположению, нельзя обеспечить базисных действий (Д'Арси [1973]).

В частности, всегда возможно определить некоторый акт описанием, которое обходится без терминов, ранее использовавшихся при характеристике этого акта и его последствий. Вытекающие отсюда следствия для исто­рии, морали и права очевидны. Эрик Д'Арси [1963]

решительно выступил против допущения такой возмож­ности. Он утверждал, что «определенные виды акта имеют такую значимость, что обозначающие их терми­ны нельзя, если отвлечься от специальных контекстов» подменить терминами, которые (а) обозначают их след­ствия и (б) скрывают или даже не позволяют выявить природу самого акта». В качестве примеров Д'Арси приводит «акты убийства, искалечения, клеветы, пытки, обмана или серьезной обиды; измены или отказа от дружбы или супружества; разрыва контракта, отказа от выполнения обещания или подрыва доверия; кражи, разрушения или захвата чего-то такого, что представ­ляет ценность для частного лица или для общества;

пожертвования или угрозы собственному благополу­чию, доброму имени, здоровью или имуществу». Но все это можно утверждать лишь в том случае, если имеются неустранимые и существенные нормы, соответствующие человеческой природе. Если бы такие нормы существо­вали, тезис Д'Арси можно было бы поддержать. Одна­ко мы уже выяснили ограниченность такого предположе­ния. Ведь природа человека (личности) определяется только в терминах культурной эмердженции. В этом смысле человеку нельзя приписывать никаких «есте­ственных функций» или исключительных качеств. По" этому требования Д'Арси, сколь бы ни были они гуман­ными, могут отражать лишь его собственные мораль­ные убеждения относительно того, что следует считать пределом описания конкретных актов (хотя Д'Арси стал бы это отрицать).

Поразмыслив, мы можем усмотреть разумный мо­мент в позиции Д'Арси: и чувствующим существам, и личностям могут быть приписаны такие, по предполо­жению, благоразумные интересы, как стремление сохра­нять жизнь, избегать боль, обеспечивать безопасность, которые Д'Арси мог бы вполне называть «значимыми видами» актов. Но эти интересы являются только пола­гаемыми (putative), определяемыми, преобладающими статистически, предположительно рациональными, а не существенными в том смысле, что их отрицание, игно­рирование, изменение или сокрытие в конкретных опи­саниях могло бы считаться противным человеческой природе (Марголис [1971Ь]). Чтобы уяснить это, до­статочно подумать о возможностях разумно оправдан­ных самоубийств, самопожертвований, войн и т. п., а

также о той легкости, с какой в обществах, принимаю­щих различные этические принципы, санкционируются всевозможные запретные элизии¹. Отсюда становится ясной и тенденциозность тезиса Д'Арси.

Тем не менее личности потому и способны к свобод­ным действиям, что они следуют правилам, и они суть «ответственные» деятели лишь потому, что действуют свободно. Тогда «юридическая» теория личности (в ши­роком локковском смысле, в котором личность является сущностью, наделенной ответственностью; ср. Селларс [1963а]) является следствием понимания личности как культурно-эмерджентной сущности, если принять также некоторый минимум предположений о благоразумных интересах членов человеческого общества (ср. Марго-лис [1975Ь]). Но эти предположения недостаточны для определения статуса личности.

Вместе с тем вполне могут существовать необходи­мые формальные ограничения, налагаемые на мораль­ные и связанные с ними разногласия и на характеристи­ки человеческих действий, например требования согла­сованности, непротиворечивости или лингвистического правила универсализуемости (Хеар [1952]; Марголис [1971Ь]), диалектические ограничения, каса-ющиеся устранения произвольности, требования уместности, со­измеримости с нейтральными фактами и т. п., и даже предварительные, но самостоятельные ограничения вро­де предположения (как мы только что признали) бла-горазумности интересов других. Но последние в прин­ципе могут быть попраны в конкретных пунктах при­нятием подходящей системы норм и ценностей, и в лю­бом случае они только определяемы и могут только фиксироваться ограничениями, желательными для Д'Арси. Короче говоря, индивидуализация и характе-ризация человеческих действий проникнуты некоторой развитой идеологией (и отвечают ей), так что указан­ные выше минимальные и предварительные ограниче­ния, хотя и признаются, дополняются теорией прав, долга, обязательств, идеалов, счастья, а также благо­получия общества в целом.

В этом смысле «идеология» есть термин искусства. Но важно, что достаточные условия определения «кор-

' Элизия (лингв.) — выпадение конечного гласного; здесь — на­рушение норм. — Ред.

ректности» описаний действий—с нравственной, юри­дической, медицинской, исторической и иных значимых точек зрения—не могут контролироваться идеологией, для которой, как считается, не существует объективных способов подтверждения или опровержения (вопреки Хабермасу [1971], [1975]; Беллу [I960]). Суждения о справедливости либо несправедливости моральных, юридических, исторических и близких им положений выказывают асимметрию, как только дело доходит до объективности. Так, некоторое конкретное суждение может оказаться объективно недостоверным, если нару­шаются минимальные требования непротиворечивости, соизмеримости с нейтральными фактами, исключения произвольности. Но для альтернативных идеологий, удовлетворяющих таким требованиям, все серьезные споры о «значимости» (используя термин Д'Арси) то­го, что совершается, остаются неразрешимыми и разре­шимы разве что только с позиции той или иной груп­повой идеологии. Минимальный скептицизм здесь не­избежен (Вебер [1946], [1949]).

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!