Гл ав а 11 психофизическое взаимодействие 2 страница

яний в невербальных контекстах изучение поведения животных не может не быть опосредовано обоснованным применением антропоморфных категорий, описывающих и объясняющих целесообразное поведение человека.

Радикальный бихевиоризм, следовательно, недоказу­ем и неадекватен по меньшей мере в силу двух причин:

(1) он требует и не может избежать допущения цент­ральных (интенционально квалифицируемых, самих по себе бихевиористски нередуцируемых) психических со­стоянии, чтобы интерпретировать телесные движения как когнитивно значимое поведение; (2) допущение когнитивно значимых психических состояний влечет за собой допущение особых качеств, или «сырых чувств» (Фейгл [1947]), непосредственного опыта. Допущение особых качеств чувствительности порождает свои собст­венные головоломки, часть которых имеет очевидное отношение к принципиальным вопросам нашего иссле­дования. Это: (1) перспектива чисто феноменального языка науки и (2) обеспечение общезначимого языка для выражения личных психических состояний. Все это вызывает беспокойство, если только (1) представляется вполне уместной или адекватной, а (2)—невозможным или не необходимым. Однако феноменалистская идиома субъективных отчетов о собственном опыте не может быть концептуально независимой от перцептивной идио­мы публично (общезначимо) различаемых объектов (ср. Карнап [1953]; [1949]; Селларс [1963b]). И хотя мен-талистские термины невозможно анализировать в тер­минах поведения, мы не в состоянии избежать ссылок на поведенческие и другие общезначимые «критерии» (обычно более слабые по сравнению с логическими усло­виями необходимости или достаточности), от которых изначально зависит обучение менталистским терминам и от которых зависит как теоретическое, так и эмпири­чески обоснованное определение психических состояний (Витгенштейн [1963]; Малкольм [1954]; Фодор [1968]). Помимо так называемого витгенштейнианства И. Мал-кольма, отчеты о непосредственном опыте от первого лица обычно допускаются не только феноменалистами (Карнап [1928]), но даже и радикальными материали­стами (Смарт [1962]; ср. Корнмен [1968а]). Тезис же Малкольма в конечном счете неприемлем, что можно увидеть из следующего рассуждения.

Малкольм [1954] таким образом резюмирует (не

всегда достаточно канонически (Гич [1957])) витген-штейновское понимание проблемы указания на (индиви­дуальные) ощущения: «Витгенштейн задает вопрос:

«Как слова обозначают ощущения?», преобразует его в вопрос: «Как человек обучается значениям имен ощу­щений?» и дает такой ответ: «Слова связаны с исход­ными, естественными выражениями ощущения и исполь­зуются вместо них. Ребенок ушибся и закричал; тогда родители обращаются к нему и учат (курсив мой.— Дж. М.) его отдельным возгласам, а затем и предложе­ниям. Они учат ребенка новому болевому поведению» («Философские исследования», с. 244). Витгенштейн должен был бы говорить о том, как человек учится сло-весно обозначать свои собственные ощущения, как он учится (курсив мой.— Дж. М.) использовать высказы­вание «Мне больно», но не о том, как он учится исполь­зовать высказывание «Ему больно». И то, что говорит Витгенштейн, радикально отличается от понимания моего обучения тому, что означает «Мне больно», когда я фиксирую свое внимание на «определенном» ощуще­нии и называю его «болью». Но говорит ли он, что я фиксирую внимание на моих выражениях боли и назы­вают их «болью»? Говорит ли он, что слово «боль» озна­чает крик? «Напротив,—подчеркивает Витгенштейн,— вербальное выражение боли подменяет крик, а не опи­сывает его» (с. 244). Мои слова об ощущениях исполь­зуются вместо поведения, которое является естественным выражением ощущения; они не указывают на него». В этом справедливо знаменитом отрывке не объясняет­ся, однако, то, как можно научить ребенка использовать слова вместо естественных выражений боли, когда та­кие выражения не тождественны боли, когда их появле­ние не влечет появления боли, или наоборот. Если ре­бенок научается делать такую подмену, то это проис­ходит лишь потому, что есть возможность ссылаться на свою собственную боль и отдавать себе отчет в ее появлении. Суть дела еще больше проясняется на при­мере ментальных образов, для которых не существует даже отдаленного (образного) аналога поведения (Мар-голис [1966а]).

Еще одно затруднение—угроза эпифеноменализма. Под эпифеноменализмом мы можем понимать (соглас­но Фейглу [1967]) «гипотезу одно-однозначной корре­ляции многих 4^і' с некоторыми (но не всеми) Ф, детер-

минизм (или по крайней мере ту его часть, которая допускается современной физикой) для Ф-последова-тельностей и, конечно, «бездельничающие» номологнче-ские отношения, связывающие 4'' и Ф». Зпи4іеномеііа-лизм, добавляет Фейгл, «в общем должен рассматри­ваться как нежелательный», «ибо он отрицает причин­ную действенность «сырых чувств» и вводіїт особен­ные законоподобные отношения между состояніїями мозга и сознания. Эти корреляционные законы радикаль­но отличаются от любых других законов (физическойз) науки [относящихся к редукции биологических явле­ний] тем, что они, во-первых, суть номологические «без­дельники», то есть отношения, связывающие интерсубъ­ективно подтверждаемые явления с событиями, кото­рые, по предположению, в принципе неподтверждаемы интерсубъективно и независимо... Во-вторых, эти законы в отличие от других корреляционных законов естество­знания должны быть (опять же по предположению} аб­солютно невыводимыми из посылок даже наиболее бога­того множества постулатов любой будущей теоретиче­ской физики или биологии». Эпифеноменализм, пони­маемый в таком смысле, еще более ограничен, чем точ­ка зрения Т. Г. Гексли [1893], согласно которому даже «воля, являющаяся состоянием сознания... не имеет ни­чего общего с движущейся материей». Но все это'дает нам ключ к наиболее разумному объяснению.

Нам нет нужды спасать психофизический интерак-ционизм при помощи концепции «дуализма энергии» (Шоуп [1971]), предполагая (Макдугал [1934]), что психические энергия и активность «каузально не менее эффективны», нежели физические энергия и активность, хотя первые и последние фундаментально отличаются по своей природе (ср. Боуден [1972]). Во-первых, состоя­ния сознания приписываются чувствующим существам или личностям функционально, таким образом, что их физические состояния, которым может быть приписано интенциональное содержание психических состояний, могут вступать в физическиеі взаимодействия, то есть (согласно Фейглу [1967] в «процессы, которые описы­ваются [и, возможно, объясняются и предсказываются] понятиями языка, основанного на интерсубъективном базисе наблюдений». Во-вторых, если психологические описания индивидуального опыта в принципе вписы­ваются в интерсубъективное рассуждение и им контро-

лируются, то тогда сама возможность понимания инди­видуальной референции приводит (несмотря на нефор­мальный характер этой связи) к физическомуі языку.

Даже эти рассуждения создают основания для воз­ражений против «помологических бездельников» в смыс­ле Фейгла. Более того, «сырые чувства», как бы они ни мыслились (Миил и Селларс [1956]), суть не более чем феноменальное содержание непосредственного опыта, независимо от того, что именно о них говорится (от пер­вого лица) в переживаемом качестве опыта. В этом смысле (вопреки Фейглу) нет нужды приписывать им причинную роль как таковым, ибо по концептуальным соображениям они не могут быть отделены от состоя­ний сознания — состояний, вступающих в причинные от­ношения в качестве функциональных состояний (собы­тий, процессов), эмерджентно связанных с конкретными физическими состояниями (событиями, процессами).

Иными словами, термин «сырые чувства» нечетко обозначает сами состояния переживаемого внутреннего опыта, вступающие в причинные взаимодействия. Следо­вательно, эпифеноменализм может быть элиминирован в том смысле, что нельзя отрицать причинную роль «сы­рых чувств». Говорить о чувственной информации ниже порога сознания не значит говорить о «сырых чувствах». Такая информация может вступать в причинные отно­шения при кибернетической интерпретации физических состояний и процессов. Здесь эпифеноменализм, конечно, неуместен. Информация же на уровне сознания, выра­жающая состояния непосредственного осознания боли, образов, «кажущихся» феноменов (Чизом [1957]) и т. д., вполне может вступать в причинные отношения. Но и здесь эпифеноменализм опять же является неуместным. Такие состояния, кратко говоря, суть центральные пси­хические состояния. Если они интенциональны, то их со­держание должно приписываться связанным с ними фи­зическим состояниям. Если это «сырые чувства», то они как таковые, будучи нетранзитивными (вопреки Армст­ронгу [1962]), перцептуально недоступны. Качества не­посредственного опыта тогда не представляют большой проблемы для эмпирической науки, но не потому, что они суть «номологические бездельники», а потому, что они входят в описательный дискурс только в непереход­ном винительном падеже (Марголис [1973а]) глаголь­ных выражений чувствительности и осознания, то есть

«существуют» лишь постольку, поскольку «переживают­ся». Однако в причинные отношения вступают именно переживание боли или «обладание» ментальным обра­зом, а не просто боль или ментальный образ.

Этот пункт требует определенных усилий для пони­мания и упорядочивающего резюме. Обратимся поэто­му к тому, что Декарт неоправданно рассматривал в ка­честве различных видов психических явлений. Конечно, состояния типа уверенности и желания сильно отлича­ются от состояний обладания болью или образами. Пер­вые интенциональны, то есть, по Брентано [1973], «на­правлены на» объект, так что им можно приписать про­позициональное содержание. Боль определить труднее, ибо она не интенциональна в том же смысле. Сам Брен­тано был обеспокоен этим обстоятельством и заботился о различении «между болью в том смысле, в котором термин описывает явное состояние части тела [физиче­ское состояние], и чувством боли, которое связано с со­путствующим ощущением [психическое состояние]». Су­щественным является следующий момент. Интенцио-нально определяемые психические состояния, за исклю­чением осознания (awareness), не обязательно должны быть состояниями сознания (consciousness): можно быть уверенным в чем-то или желать чего-то, не осознавая этого чего-то; здесь именно интенциональность отличает психическое от просто физического. Но хотя ощущениям и образам недостает интенциональности в смысле со­стояний уверенности или желания, они обычно не су­ществуют вне контекста осознания (который, несомнен­но, объясняет фундаменталистскую склонность утверж­дать достоверность непосредственного опыта (ср. Чи­зом [1966]); Марголис [1977]; Лерер [1973])).

Следовательно, ощущения и образы всегда включе­ны в ментальные состояния или события, благодаря че­му обнаруживается их интенциональность по крайней мере в следующем (невоспроизводимом в канонических терминах Брентано) смысле: (1) то, что различается, может быть представлено пропозиционально («боль ощущается в моем верхнем левом коренном зубе»);

(2) участвующий здесь модус чувствительности нетран-зитивен (то есть различение боли не есть форма вос­приятия того, что (вопреки Питчеру [1970]) «боль су­ществует только в ощущении»). Оба вида психических состояний обнаруживают, следовательно, то, что назы-

вается их интимностью (privacy), которая и не под­тверждает с несомненностью (вопреки Байеру [1962] и не отрицает интерсубъективный характер информации о таких состояниях.

Таким образом, интенциональные психические со­стояния суть такие, в которых абстрактные, функцио­нальные свойства «реализуются» (в смысле Патнэма [I960]) в определенной физической форме (допускать, что ангелы могут обладать состояниями уверенности, — значит допускать просто, что функционализм не есть материализм). Подобные состояния приписываются оп­ределенным существам (животным, личностям) при по­мощи теории видо-типической жизни таких существ, по отношению к которым данные о сложных движениях си­стем интерпретируются как поведенчески значимые и потому как обозначающие наличие конкретных интен-циональных состояний. Таким образом, в теории функ­циональные свойства приписываются подходящим физи­ческим состояниям, в результате системы такого рода оказываются эмерджентными (в смысле Фейгла [1967]). Вместе с тем ощущения и образы, которые включены в когнитивные состояния, сохраняют и «сырые чувства» (феноменальные качества непосредственного опыта, вы­ражаемые от первого лица), и функциональное (пропо­зициональное) значение осознанности кем-то таких со­стояний. Поэтому сложное психическое состояние, со­стояние осознанности чьих-то ощущений или образов, должно «реализовываться» так же, как и более простые интенциональные состояния.

Нет сомнений и в том, что могут существовать иные физические (соответственно непропозициональные) раз­личия в способах реализации ощущений, с одной сторо­ны, и состояний уверенности—с другой. Ощущения (и состояния уверенности) индивидуально-субъективны (private) в смысле их принадлежности и в феноменаль­ном смысле осознания их от первого лица. Они доступ­ны интерсубъективно (public) в смысле выражающей их поведенческой очевидности. «Минимальный скептицизм» (Фодор [1968]) в отношении ощущений (и образов) ка­сается понимания релевантных феноменов, а также кор­ректной феноменальной характеристики того, что ощу­щается или «имеется» в качестве образов (вопреки Стивенсу [1935]; ср. Сэведж [1970]). В отношении со­стояний уверенности и сходных с ними психических со-332

стояний «минимальный скептицизм» затрагивает также соответствующий интенциональный объект рассматри­ваемого состояния (интенсиональную или пропозицио­нальную характеристику этого объекта). С этой точки зрения эпифеноменализм просто смешивает содержание интенциональных состояний с этими состояниями сами­ми по себе. Он не замечает, что такие явления, как ощу­щения и образы, существуют только как моменты когни­тивных состояний или состояний сознания, относительно которых имеет место то же (эпифеноменалистское) за­блуждение. Радикальный же бихевиоризм просто не за­мечает, что «поведение», взятое в релевантном для пси­хологии смысле, означает, что сложные движения си­стемы одновременно и обладают интенциональным со­держанием, и порождаются конкретными психическими состояниями. Например, движение руки представляет собой (или «воплощает») сигнал и вместе с тем порож­дается конкретными состояниями уверенности, жела­ниями, намерениями и т. п.

Причинное взаимодействие психических и физических состояний впечатляюще разнообразно. Скажем, один че­ловек решает поприветствовать другого человека, и го­лосовой аппарат первого приводится в движение в соот­ветствии с его намерениями; в половом поведении мгно­венно меняются определенные вегетативные процессы — потоотделение, кровообращение, пульс; подвергнутые гипнотическому влиянию, мы будем, казалось бы, в со­вершенно ненормальных условиях стоять неподвижно на одной ноге и ощущать запах розы.

Наиболее впечатляющие примеры психофизических взаимодействий и контроля дают не только такие экзо­тические учения, как йога и дзен (Уоллес и Бенсон [1972]), но и—даже в большей степени—проверяемое и нетренированное умение обычных людей преднамерен­но, хотя и опосредованно и без участия произвольно уп­равляемых мышц, производить телесные изменения, контролируемые вегетативно. Или же возьмем явления, предполагающие очень несложную тренировку по конт­ролю вегетативных процессов (так называемая биологи­ческая обратная связь (Дикара [1970]; H. Миллер [1969]; іНоулиз и Камийя [1970]; Шапиро, Терски и Шварц [1970]). Например, после команды «увеличить пульс» можно вообразить, что вы энергично бежали (обычно не «желая» увеличения пульса), и пульс будет

нарастать. Или же, пытаясь понизить температуру по­верхности лба, можно вообразить кусок льда, прило­женный к голове, и температура поверхности лба будет снижаться в желаемом интервале. Для подобных явле­ний не существует приемлемых объяснений, кроме того что интенциональные психические состояния, вовлекаю­щие воображение, могут включать и изменять биологиче­ские инварианты, управляющие поведением, вегетатив­ными процессами и восприятиями, которые тесно связа­ны с условиями выживания человеческого вида и, воз­можно, высших животных (ср. Коулерз и Иден [1968];

Ричардсон [1969]; Оваки и Кихара [1953]; Пёрки [1910]; Хабер и Хабер [1964]; Сперлинг [I960]; Гибсон [1966]; Найссер [1967]; Димент и др. [1970]; Зигель и Вест [1975]). Трудности возникают в данном плане в случае причинного объяснения слабой воли (акразии).

Но могут ли существовать психофизические законы?

Наиболее интересный отрицательный ответ на этот вопрос дает Д. Дэвидсон [1970]. Он доказывает, что психические события, с одной стороны, играют причин­ную роль, а с другой—тождественны физическим собы­тиям. Все это вместе кажется противоречивым, но Дэ­видсон пытается показать, что противоречия нет.

Редукционисты вроде П. Фейерабенда [1936 b], за­мечая, конечно, что тезис тождества влечет за собой причинную действенность психических событий и фор-мулируемость психофизических законов, вместе с тем одобряют элиминацию психических состояний, полагая, «что в мире существуют только атомы и собрания ато­мов и что в нем нет иных свойств и отношений, кроме свойств и отношений таких агрегатов». Сообразно с этим доказывается необходимость радикального взаим­ного перевода соответствующих предложений (описы­вающих психическое и физическое). Этот пункт имеет явно стратегический характер, ибо он диалектическим образом соотносит альтернативы редуктивного материа­лизма, дуалистического интеракционизма и нередуктив-ный материализм.

Элиминативный материализм, стремящийся избежать тезиса тождества и психофизических законов, отвергает реальность психических явлений, предпочитая интерпре­тировать идиому менталистского описания как некий явный пережиток. Ясно, что этот маневр основывается на оправдании адекватности их замещения идиомой

физикалистского типа. В частности, он опирается на си­стематическую подмену рассуждений о чувствах, интен-циональных актах, речи и мышлении (ср. Корнмен [1968а], [1968Ь]). Г. Фейгл [1967] признается со свой­ственной ему искренностью в том, что он, принимая еще тезис тождества и, следовательно, интеракционизм (в слабом смысле), ошибался в допущении психофизи­ческих законов: в ««окончательной» научной концепции мира... не будет нужды в феноменальных терминах, так же как не будет нужды в типично биологических и фи­зиологических понятиях». Он отмечает, что его перво­начальная склонность рассматривать «помологических бездельников» как «безобидных» была просто ошибоч­ной. Теперь Фейгл больше симпатизирует Дж. Дж. Смар-ту, нежели Фейерабенду. В этом отношении подход Фейгла даже более содержателен, чем подход Дэвид-сона. Последний ведь ничего не говорит о деталях заме­щения менталистской идиомы. И все же здесь возника­ют некоторые недоразумения. Поздний Фейгл считает, что интеракционизм является «категориальной ошиб­кой», ибо он «смешивает феноменальный и физический языки» в причинном контексте. В то же время Дэвидсон целиком и полностью признает причинное взаимодейст­вие психического и физического, отвергая лишь форму­лировку психофизических законов, і

Ранее мы уже преодолели затруднение Фейгла в раз­решении проблемы эпифеноменализма. Мы вполне мо­жем отвергнуть последовательный дуалистический под­ход, ибо для утверждения существования нематериаль­ной субстанции нет никаких оснований, которые могут получить эмпирические подтверждения. Однако если под «дуализмом» понимается просто признание причинного психофизического взаимодействия или формулируемость психофизических законов вне контекста их картезиан­ской интерпретации, то тогда уступки Дэвидсона и позд­него Фейгла (не говоря о раннем Фейгле и о том, как понимают тезис тождества элиминативные материалис­ты) ведут к некоторому усилению этой позиции.

С нередуктивным материализмом дело обстоит не­сколько сложнее. Нередуктивный материалист принима­ет: (1) реальность ментальных и психологических явле­ний; (2) несостоятельность картезианского дуализма;

(3) неадекватность тезиса тождества. В первом пункте его позиция отличается от позиции Фейерабенда, в

третьем—от позиций Дэвидсона и Фейгла. Если же не-редуктивный материалист допускает, скажем, вместе с Дэвидсоном также (4) взаимодействие психических и физических явлений, то тогда ему приходится решать вопрос о формулируемости психофизических законов. Он может отвергнуть (4), но тогда окажется, что он должен. принять позицию, очень близкую позиции раннего Фейг­ла, исключая (что очень важно) его отрицание (3), то есть пункта, касающегося тезиса тождества. Различие заключается тогда в том, что нередуктивный материа­лист должен развивать некоторую версию (эпифеноме-налистской) двухаспектной теории (близкую теории раннего Фейгла), в которой, однако, ментальный аспект исключает причинное взаимодействие. Если же этот ма­териалист принимает (4), то он, подобно Дэвидсону и в отличие от позднего Фейгла, сталкивается с перспекти­вой противоречия.

Другими словами, угроза противоречивости исходит не из принятия тезиса тождества, а из допущения ре­альности психических явлений и причинного взаимодей­ствия. Таким образом, относительная сила позиций тео­ретика тождества и нередуктивного материалиста в от­ношении психофизических законов обусловлена альтер­нативными возможностями интерпретации соотношений между причинными контекстами и контекстами причин­ного объяснения. Она не зависит от приемлемости тези­са тождества, который Дэвидсон во всех случаях про­сто принимает хотя непосредственно и не защищает.

Интересной формой вопроса, который поставлен выше, является следующая: могут ли быть психофизиче­ские законы, если предполагается психофизическое взаимодействие? Любые ответы на него обусловлены до­пустимостью принципа (или, возможно, его аналога), ко­торый принимает Дэвидсон, называя его «принципом номологического характера причинности»: «Там, где есть причинность, должен быть и закон; события, свя­занные как причина и следствие, подпадают под законы строгого детерминизма».

Нужно подчеркнуть, что эти два эксплицирующих предложения не эквивалентны: первое утверждает толь­ко закономерную причинность, второе—то, что причин­ные законы строго детерминистичны. В сноске к приве­денному замечанию Дэвидсон оговаривается, что его аргументация не требует, «чтобы законы были детерми-

нистическими», что в дальнейшем он ослабит это требо­вание. И поэтому в контексте такой аргументации (или даже в более общем контексте) нет оснований отрицать возможность вероятностной формы причинных законов (ср. Гемпель [1965], [1966]).

В указанных условиях ответы на поставленный выше вопрос могут быть следующими: (а) допущение психо­физического взаимодействия влечет за собой существо­вание психофизических законов; (б) поскольку причин­ные контексты и контексты причинного объяснения ло­гически различны, а причинные объяснения достигаются путем подстановки индивидуальных событий в причин­ные законы, постольку психофизическое взаимодействие необязательно влечет за собой существование психофи­зических законов; (в) поскольку причинные законы от­личаются специфическими логическими свойствами, по­стольку существование психофизических законов невоз­можно даже в условиях признания психофизического взаимодействия. Цель Дэвидсона двояка. Он стремится показать, что его допущения причинной роли психиче­ских событий и вместе с тем тождественности этих со­бытий физическим событиям не противоречат отрицанию существования психофизических законов (тем самым он выбирает ответ (б)) и что психофизические законы су­ществуют (это говорит о выборе ответа (в)).

Контраргументация требует по меньшей мере опро­вержения (в). Более строгая аргументация должна оп­ровергнуть также и (б). Если этого можно достигнуть, то тогда материалист обязан либо отвергнуть психофи­зическое взаимодействие (скажем, вместе с Фейерабен-дом или поздним Фейглом), либо допустить существо­вание психофизических законов независимо от того, выступал ли он с самого начала как теоретик тождест­ва или же как нередуктивный материалист. Преимуще­ства такой аргументации заключаются просто в том, что затруднения любого редуктивного материализма, при­знающего (1) (реальность ментальных и психологиче­ских явлений) и (4) (взаимодействие психических и физических явлений), становятся чрезмерными, если до­пускается (5) нередуцируемость интенционального и интенсионального (даже при разнообразии интерпрета­ций) (ср. Селларс [1963а]). Ведь если ментальное и психологическое характеризуется в интенциональных и интенсиональных терминах (допускается широкое

разнообразие релевантных явлений; не утверждается, что они могут быть охарактеризованы единственной ис­черпывающей интерпретацией интенциональности; не предпринимаются попытки вполне удовлетворительного объяснения интенционального) (ср. Корнмен [1962]), то тогда, по-видимому, не существует достаточно силь­ной версии материализма, способной поддержать тезис тождества.

Итак, если выбирается (а) (то есть то, что допуще­ние психофизического взаимодействия влечет за собой существование психофизических законов) и допущено (5) (то есть нередуцируемость интенциональности), то тогда материалист должен быть нередуктивным мате­риалистом. Это значит по меньшей мере, что он не дол­жен быть ни (А) элиминативным материалистом (подоб­но Фейерабенду или Р. Рорти [1965]), ни (Б) теорети­ком тождества (подобно Смарту [1962] или Дэвидсо-ну). Нередуцируемость интенционального должна так­же исключать и объяснительный редукционизм, защи­щаемый самим Фейглом, то есть (В) адекватность «физическойз» системы объясняющих понятий, когда «тип понятий» и законов, «способных в принципе объяс­нять и предсказывать неорганические процессы», можно удовлетворительно распространить на «явления органи­ческой жизни».

Стратегия важна здесь так же, как и аргументация. Для Дэвидсона существенно, что допущения (1) и (4) (реальности и причинной эффективности психических явлений) не запрещают редукционизма видов (Б) и (В) (то есть тезиса тождества и объяснительного редукцио­низма). По его мнению и по мнению большого числа других теоретиков, одобряющих редукционизм, лишь не­приемлемость (В) (независимо от приемлемости (Б)) наносит серьезный удар по программе редукционизма. Но если принимаются (1) (4) и (5) (нередуцируемость интенционального), то тогда тезис (В) будет подорван, психофизические законы допустимы, если объяснение вообще может быть достигнуто, и мы в конце концов бу­дем обязаны принять то, что ранее было охарактеризо­вано как атрибутивный дуализм,—то есть несводимость интенционального к неинтенциональному. Короче гово­ря, мы будем обязаны принять совершенно нередукцио-нистскую версию материализма,

Центральный пункт обсуждения заслуживает более

подробного разъяснения, даже если мы отказываемся здесь—ради диалектического аспекта аргументации— от попыток целиком адекватно сформулировать суть интенциональности. Ключ к этому дает нам Фейгл [1967]. Как он отмечает, «интенциональные (в смысле Брентано) свойства несводимы к физикалистскому опи­санию... хотя это не кажется... серьезным дефектом фи-зикализма». Если интенциональные свойства нередуци­руемы н если они вместе с тем не определяют события каким-либо существенным образом через их причинную функцию (ментальных или психологических событий) или не определяют релевантно то, что служит причинно­му объяснению событий (как в случае психофизических законов), то тогда их допущение, очевидно, не являет­ся, как говорит Фейгл, «серьезным дефектом физикализ-ма». ІНо если выбирается (а) (так что причинное взаи­модействие влечет за собой психофизические законы), то тогда нередуцируемость интенционального решает все.

Следовательно, налицо сближение, несмотря на важ­ные различия, программ Фейгла и Дэвидсона. Ведь Фейгл в «Постскриптуме» к своему «Эссе» [1967] стре­мится посредством теории тождества и фнзическогог языка заменить ментальное и психологическое как в причинном, так и в объясняющем контекстах. Для Дэ­видсона допущение причинной эффективности психиче­ского не подрывает редукционпзм, так как в случае принятия (б) и (в) психофизических законов не су­ществует. В результате для него психические события причинно взаимодействуют с физическими событиями, потому что психические события суть физические собы­тия. Эта позиция гораздо ближе к позиции Смарта (ко­торого Дэвидсон благосклонно цитирует), если исклю­чить то, что Смарт (по мнению Дэвидсона) не различа­ет, как и Д. Льюис [1966], отдельные события и виды событий. Различение же это необходимо для утвержде­ния взаимной непротиворечивости трех исходных прин­ципов, то есть, в частности, того, что некоторые психи­ческие события вступают в причинные отношения, что причинность номологична и что психофизических зако­нов не существует. Здесь предполагается, что номологи-ческая причинность приспособлена к единичным' физиче­ским событиям, появляющимся в причинных контекстах, а психофизические законы должны требовать законо-подобную связь между видами психических и видами

ЗЗЭ

физических событий, чему Дэвидсон противится.

Альтернативные стратегии теперь достаточно ясны, и мы можем обратиться к конкретной аргументации Дэ-видсона. Дэвидсон усматривает четыре возможности в отношении к психофизическим законам: помологический монизм (примеры — позиции Смарта, Фейгла, Фейера-бенда); помологический дуализм (например, паралле­лизм, эпифеноменализм); аномальний дуализм (кото­рый, как считает Дэвидсон, иллюстрирует картезианст­во, но, возможно, лучшей иллюстрацией его является окказионализм); наконец, аномальный монизм (послед­ний, как пишет Дэвидсон, «классифицирует позицию, которую хочу занять я»). Дэвидсон определяет эту по­зицию как «близкую материализму в утверждении, что все события суть физические, но отвергающую тезис, рассматриваемый обычно как существенный для мате­риализма, а именно что психическим событиям может быть дано чисто физическое объяснение». Интересно, что Дэвидсон рассматривает отрицание психофизических за­конов как достаточное для отказа от термина «редук-ционизм», хотя обычно поддержка психофизического тождества, вполне естественно, считается формой редук-ционизма.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 44; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!