Гл ав а 10 психические состояния и чувства 1 страница

Суть последующей аргументации удобно пояснить на примере «аксиомы Франкенштейна»¹, которую У. Мэт-сон формулирует следующим образом [1976]: «Точная физическая копия чувствующего существа, как бы эта копия ни была изготовлена, сама должна быть чувст­вующим существом».

Мэтсон не объясняет, что он понимает под чувствами, но допускает, что они, какими бы ни были, определяются некоторой подходящей физической организацией. По его мнению, аксиома Франкенштейна «слабее теории тождества духовного и телесного», ибо она «совместима с эпифеноменализмом». Поскольку же она следует из теории тождества, ее ложность (которую Мэтсон отри­цает) должна фальсифицировать теорию тождества. Тем не менее, обозревая аргументы против указанной аксио­мы, Мэтсон отмечает, что все они «зависят от возмож­ности помыслить нечувствующее тело, обладающее точ­но такими же функцией и структурой, как и наше собст­венное тело». Это, уверен он, не дает решающего опро-^ вержения, являясь только «автобиографическим очер­ком» воображаемой способности теоретика мыслить то, что ему требуется. Затем Мэтсон утверждает, что «чув­ства суть то же самое, что и функционирование мозга». Это утверждение не объясняется. Однако Мэтсону ясно,. что невозможно вообразить «нечувствующее тело, обла­дающее точно такими же функцией и структурой, как и наше собственное тело». Здесь следует подчеркнуть, что аксиома Франкенштейна вообще ничего не говорит о функциональных свойствах. Она утверждает лишь, что. физическая копия чувствующего существа сама должна быть чувствующим существом. Non sequitur очевидно.

По имени персонажа романа английской писательницы М. Шел­ли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818)—ученого^ создавшего человекоподобное чудовище. — Ред.

Если существует различие между структурными и ^функциональными свойствами (Патнэм [I960]; Фодор |[1968]), то есть фактически между свойствами физиче-

-скими и абстрактными, то тогда вопрос о том, будет ли

-физическая копия обладать (функциональными) свойст­вами чувств, остается открытым. Физическая копия со­ставлена из той же субстанции (того же вещества) и обнаруживает те же физические свойства, что и ориги­нал, и соотношение (по крайней мере определенных) 'функциональных и структурных свойств остается здесь еще совершенно неясным. Теория тождества требует, чтобы чувства были физическими свойствами. Аксиома 'Франкенштейна же утверждает, что по меньшей мере определенное множество физических свойств отвечает за чувства. Конечно, можно согласиться с тем, что если какая-либо физически «реализованная» машина состоит из вещества, то каждое ее действительно реализованное

-функциональное свойство реализуется в физической си­стеме некоторого сорта. Но Мэтсон признает еще и сле­дующее.: «Хотя человек, знакомый с устройством компь-.ютера, в принципе может объяснить процедуру вычисле-яия по перфокарте, сомнительно, что аналогичное объяс­нение возможно, скажем, для нейронных возбуждений.

Тем НЄ Менее МЫ ВЫНуЖДеНЫ ДОПУСТИТЬ, ЧТО Между СО-СТОЯНИЯМИ мозга и условиями возникновения чувств имеется некоторое структурное соответствие». Таким об­разом, Мэтсон оправдывает аксиому Франкенштейна (и

-в конечном счете теорию тождества).

Однако, если различие функциональных и структур-дшх свойств признается и если чувства являются функ­циональными, а не структурными свойствами, теорию тождества защитить невозможно. Ее невозможно обос­новать до тех пор, пока каждой системе, которой обосно­ванно приписываются чувства, не будет приписана так­же подходящая машинная программа. Только благодаря приписыванию последней предполагаемые функциональ­ные свойства системы можно будет инвариантно сопо­ставить определенному конечному множеству структур­ных свойств той же системы. Мэтсон, сомневаясь, что это ^возможно:в случае человека, настаивает вместе с тем на «некотором структурном соответствии между состоя-яиями мозга и условиями возникновения чувств».

Конечно, если рассматриваемая физическая система.получает какое-то связное функциональное объяснение

и если может быть бесконечно много альтернативных. объяснений такого же сорта (откуда нам известно, спра­шивал Витгенштейн, как перейти к следующему члену арифметической последовательности [1963]?), никто не-может знать, какая функция машины относится к опи­санию ее структурных свойств. Но этот пессимизм обус­ловлен редукционизмом: надо знать намерение програм­миста, чтобы приписать данную функцию, хотя от любо­го функционального объяснения всегда можно отказать­ся (отказываясь характеризовать физическую систему как машину) в пользу чисто физикалистского объясне­ния. С этой точки зрения говорить о системе как о ма­шине—значит говорить об определенной функциональ­ной роли, приписываемой физической системе. Здесь оче­видна параллель со взглядами Селларса [1963а] на различие между телами и личностями. Однако, если мы хотим рассуждать о машинах, личностях ила других культурных объектах как о сущностях специфического рода, данный маневр не проходит. (Мы еще вернемся к. этой проблеме.)

Более того, «соответствие» — весьма растяжимый термин, в особенности когда отрицается некоторый стро­гий изоморфизм. Поэтому, раз уж мы решаем пробле­му композиции, придерживаясь при этом онтологическо­го монизма (материализма), мы питаем надежды на множество альтернативных теорий отношений между атрибутами композиционных систем. Тем более это вер­но для систем, не обладающих совершенной машинной программой. Нельзя, например, всерьез утверждать, что функциональные свойства чувств могут быть приписаны при помощи подходящей теории нейрофизиологическим событиям или процессам, исследование которых не смо­жет (в отсутствие адекватной машинной модели) гаран­тировать наличие таких свойств.

Если обратиться к аргументам, которые приводят к этому выводу, то надо вспомнить следующее: (1) мы от­рицали (вопреки Патнэму [I960]), что проблема духов­ного и телесного является непосредственным аналогом проблемы функциональных и структурных атрибутов. машины Тьюринга; (2) мы отвергали (вопреки Хомско-му [1972]) рационалистическую гипотезу, согласно кото­рой человеческие существа «предустановлены» к языку в смысле изначального обладания инвариантными линг­вистическими универсалиями; (3) мы отрицали (вопре-

ки Фодору [1975]), что мышление и другие интенцио-нальные психические состояния предполагают независи­мо достижимую внутреннюю репрезентацию пропозицио­нального содержания таких состояний; (4) мы отрицали (вопреки Фейглу [1967] и Корнмену [1968Ь]), что меж-.ду психическим и физическим имеются либо взаимноод­нозначные, либо одно-многозначные, либо много-одно­значные корреляции; (5) мы настаивали (вопреки Сел-ларсу [1963а] и Армстронгу [1973]), что интенциональ-ные психические состояния, в особенности состояния, предполагающие лингвистическую способность, обнару­живают нередуцируемые интенсиональные свойства; (6) мы доказывали (вопреки большому числу авторов), что такие состояния необязательно предполагают лингвисти­ческую способность; (7) мы доказывали, что приписы­вание таких состояний обусловлено определенной тео­ретической интерпретацией пропозиционального смысла поведения существ и что такая интерпретация задается теорией видо-типической организации интенций, желаний, потребностей, состояний уверенности, восприятии, дейст­вий и т. п. этих существ, то есть теорией рациональности, которая сама эвристически интерпретируется в терминах модели языка.

Суть перечисленных выше аргументов, помимо того, что они показывают различие между структурными и функциональными свойствами, заключается в том, что в случае человека и высших животных «соответствие», имеющееся у Мэтсона (или у кого-либо еще), обнару­живает беспомощность действительно приписывать про­позициональное содержание психических состояний ка­ким-то подходящим образом выбранным нейрофизиоло-гическим состояниям. Раз уж мы допускаем, что чувст­ва и интенциональные психические состояния приписыва­ются в терминах сложного поведения системы, интер­претируемой именно через результаты и порядок ее по­ведения с помощью эвристической модели характерных для нее форм жизни (или с помощью подходящего ана­лога), то нам нетрудно будет понять полную неадекват­ность аксиомы Франкенштейна. Дело в том, что описа­ние интенционального смысла поведения—это совсем не то же самое, что и описание центральных состояний чисто физических систем.

Однако все сказанное выше еще не позволяет по­нять, почему именно приписывание чувств и сознания

имеет первостепенное значение. Чтобы понять это, на­до различить условия приписывания системам функ­циональных свойств, с одной стороны, и условия возник­новения чувств и сознания—с другой. Достаточно яс­но, что функциональные (и даже информационные) свойства могут быть приписаны физическим системам». машинам, растениям, низшим животным, артефактам человеческой культуры (языку и произведениям искус­ства), хотя ничто из этого обычно не наделяется ни чувствами, ни сознанием, ни когнитивными состояния-ми. Здесь, конечно, возможны вопросы вроде следую­щих: почему, скажем, «самокорректирующееся» полевое-орудие, оборудованное «сенсорами» для «сканирова­ния» горизонта подходящих целей, не наделяется чув­ствами? Почему, например, «венерианская» мухоловка или гидра не наделяются сознанием? Тем не менее вер­но, что подобные системы не обладают ни чувствами, ни сознанием, ни когнитивной способностью (последние определения рассматриваются здесь как эквивалент­ные). Ранее отмечалось, что наделение нечувствующей системы определенной функцией зависит от интенций или интерпретаций чувствующей системы. Так, машине функция приписывается программистом. Органу тела она приписывается, например, медиками в соответствии с благоразумными интересами чувствующих существ (Марголис [1976]). Растениям и низшим животным функции приписываются по аналогии с интересами тех же самых существ.

Здесь возникает вопрос о том, в каком смысле си­стема имеет функцию. Может быть, она приписывается ей с целью ее объяснения (Вудфилд [1976])? Говорить о функции системы, описываемой в чисто физикалист-ских терминах, — значит выражаться метафорически. Рассуждать же о функции или телеологической органи­зации нечувствующих биологических систем—значит, как правило, подразумевать, что либо физикалистское объяснение пока отсутствует, либо имеются основания считать, что для рассматриваемых биологических явле­ний'нельзя указать удовлетворительное объяснение та­кого рода. Одни авторы (Рьюз [1973]; Э. Нагель [1961]) утверждают, что телеологическое объяснение— это не более чем объяснение с помощью «охватывающе­го закона», другие же (Тейлор [1964]) настаивают на том, что эмпирические факты не подтверждают такого'.

отождествления и, возможно, даже отвергают его. (Мы еще вернемся к этой проблеме.) Итак, функциональные свойства приписываются и редуктивным, и нередуктив-иым путем.

То же самое можно сказать об информационных свойствах. Но тут надо иметь в виду, как уже отмеча­лось, что система может накапливать или передавать ^в неметафорическом смысле) информацию, если только она является либо частью некоторой более сложной чувствующей и могущей использовать информацию си­стемы, либо инструментом независимой чувствующей системы. Первая возможность реализуется в отношении мозга и чувствующего организма, вторая—в отношении компьютера и человека. Следовательно, приписывание информационных свойств влечет за собой уступку не-редуктивному объяснению, раз чувства и сознание нель­зя редуцировать на физикалистский манер, но не вле­чет утверждения, что данная система обязательно долж­на быть чувствующей. Нечувствующей системе, таким образом, могут быть приписаны функциональные свойст­ва, но информационными свойствами она может обла­дать только тогда, когда функционирует в пределах чувствующей системы или ради ее целей.

Проблема сознания остается дискуссионной. Напри­мер, понятие сознания считается иногда бесполезным для наук о поведении (Лэшли [1923]; Боринг [1963];

Хебб [1974]). Утверждают, что его очень трудно рас­сматривать как теоретическое понятие, ибо мы сильно от­личаемся друг от друга по своим способностям отчиты­ваться о нашем внутреннем опыте и (как бы ни было спор­но текущее описание явлений) следить за ним (ср. Вит-генштейн [1963]; Малкольм [1954]; Энском [1957]; Чи-зом [1966]). Мэтсон указывает, что о сознании ошибоч­но думать как о чем-то таком, что «объясняет поведе­ние причинным образом... Сознание как таковое никог­да ничего не делает». Конечно, приписывание причин­ной роли сознанию (лучше сказать—его состояниям или психическим событиям) способно возрождать декар-товский дуализм, хотя строгая теория тождества (Смарт [1962]) тоже подразумевает, что сознание играет при­чинную роль. Фактически единственная вероятная фор­ма эпифеноменализма, обставленная материалистически, утверждает (вопреки Кэмпбеллу [1970]), что причин­ную силу нельзя приписывать интенциональному или

пропозициональному содержанию психических состоя­ний, не приписывая ее самим этим состояниям (кото­рые или тождественны физическим состояниям и собы­тиям, или «реализуются» в них). Другие, в особенности Райл [1949], интерпретируют психофизическое взаимо­действие как категориальную ошибку. Третьи (напри­мер, Кернер [1966]; Бродбек [1966]) отвергают ссыл­ки на психическое, когда речь заходит о причинности, исследуемой наукой. (Эти воззрения касаются перспек­тив психофизических законов — темы, которая еще будет обсуждаться.) Наконец, там, где строго от-•стаивается психофизическое взаимодействие (Броуд.[1925]), часто встречается изначально дуалистический подход.

Сложность проблемы может быть осознана лучше, если заметить, что редукция или элиминация психиче­ских состояний требует редукции, или элиминации лич­ностей, чувствующих животных и т. п. Бесцеремонное.отвержение сознания, каким бы ни был его анализ, оставляет поведенческие науки наедине с нерешенным вопросом о природе личности и чувствующих организ­мов, которым именно и приписывается поведение. Рас­смотрим в этой связи мнения Д. М. Армстронга [1968] и Г. Фейгла [1967].

Армстронг утверждает, что «понятие психического состояния есть прежде всего понятие состояния лично­сти, способной к поведению определенного рода. Жерт­вуя аккуратностью ради краткости, мы можем сказать, что психика есть причина поведения, хотя и не само поведение». Здесь заслуживают внимания несколько мо­ментов. Во-первых, психические состояния определяют­ся через их причинную роль, а не через их переживае­мые или феноменальные качества (как у Льюиса [1966]). Во-вторых, будучи так определены, они оказы­ваются вообще неопределимыми в терминах описания сознания как такового. В-третьих, они определяются в контексте поведения сущностей определенного типа, в частности личностей (и, конечно, чувствующих су­ществ, поскольку Армстронг признает, что животные обладают психическими состояниями). Однако личности и чувствующие организмы суть как раз те виды сущно­стей, которым чувства приписываются как их важней­ший атрибут. В-четвертых, термин «поведение» оказы­вается двусмысленным из-за того, что, с одной стороны,

допускается рассмотрение поведения как наделенного или ненаделенного информацией состояния сознания или чувств, а с другой—такое рассмотрение явно не­совместимо с бихевиоризмом. Опять же Армстронг при­знает разумность требования считать «сознание чем-то большим, нежели только проявлением внутреннего со­стояния, способного производить поведение определен­ного рода». Разумно это, в частности, потому, что «со­знание в отличие от генов не является просто теорети­ческим понятием. По крайней мере сами мы непосред­ственно сознаем наши психические состояния».

Однако решение Армстронга, каким бы умным оно ни считалось, по существу, не продвигает его вперед. Он утверждает, что «сознание есть не более чем осозна­ние (восприятие) внутренних психических состояний' личностью, которая ими обладает», то есть оно «есть просто иное психическое состояние—состояние, «на­правленное» на первоначальные внутренние состояния... состояние, способное производить определенное поведе­ние». Разъясняя понятие «осознание», Армстронг гово­рит, что «если это иное психическое состояние, будучи психическим, то есть просто состоянием личности, спо­собным производить определенное поведение, может быть условно отождествлено с состоянием мозга, то до­стигается это сканированием одной частью мозга дру­гой его части. При восприятии мозг сканирует окруже­ние. При осознании восприятия другой процесс мозга сканирует первое сканирование».

Принципиальным изъяном аргументации Армстрон­га, как уже было показано, является использование ин­формационной модели помимо допущения чувствующих систем. Это, как мы видели, лишено смысла, поскольку информационные модели предполагают пропозициональ­ное содержание. Та часть мозга, которая, по мнению Армстронга, осознает окружение или другую часть моз­га, не может быть охарактеризована именно так (если» конечно, не используется метафорический, или эллипти­ческий, способ выражения), коль скоро не признается,. что личность или организм, мозг которого считывает информацию, не является чувствующей системой. Чув­ства системы нельзя объяснить информационной спо­собностью (способностью осознания) какой-либо из ее частей (ср. Деннитт [1969]). Армстронг просто перево­рачивает порядок объяснения. Следовательно, хотя он

и признает причинную роль сознания, его объяснение этого неудовлетворительно.

Фейгл в свою очередь резюмирует результаты обсуж­дения проблемы духовного її телесного в материалисти­ческой литературе и свою позицию на этот счет следу­ющим образом: «Некоторые философы полагают, что в центре проблемы духовного и телесного лежит интен-циональность (разум); другие считают этим центром чувства; третьи—загадку Эго. Я же, хотя и сосредото­чиваюсь главным образом на проблеме чувств, не счи­таю остальное менее важным. Однако я должен при­знаться, что... разум и Эго досаждали мне в меньшей степени, нежели чувства».

Поражает здесь то, что Фейгл в отличие от Армст­ронга не видит концептуальной связи между чувствами, разумом и Эго. Он не замечает, что: (1) приписывания чувств и разума соотносительны. Нельзя, например, го­ворить, что существо воспринимает нечто, если его вос­приятия не связываются существенно с его желаниями, потребностями и координированным поведением; (2) никакие когнитивные или когнитивно квалифицируемые состояния не могут быть приписаны вне ссылок на их пропозициональное содержание. Например, видеть что-то так, как это определяется уверенностью или знани­ем,—значит видеть (или быть уверенным, что видишь), что нечто имеет место в условиях, в которых релевант­ное интенциональное содержание может быть приписано только на базе вербального и невербального поведения в соответствии с некоторой теорией «разумных» интере­сов рассматриваемых существ. Нельзя говорить, что су­щество видит, что р, если его предполагаемому восприя­тию не отвечает поведение, описываемое теорией видо-типических интересов данного существа. Мы говорим, что Фидо видит хозяина у дверей, если он в предвкуше­нии встречи кидается к двери, рассчитывая привлечь к себе внимание. В этом смысле приписывания интенцио-нальных психических состояний предполагают сущест­вование существ, обладающих по крайней мере миниму­мом рациональности. Нельзя говорить, что существо знает что-то или уверено в чем-то, если оно в общем не действует так, чтобы в его действиях можно было обнаружить определенную связь между предполагае­мой у него информацией и его желаниями и потребно­стями (Рандл [1972]). Нельзя говорить, что существо

желает или хочет чего-то, если отсутствует общая связь между его предполагаемыми желаниями, намерениями и действиями, которые оно совершает. Нельзя говорить, что существо стремится делать что-то, в чем оно не уве­рено, или то, что, как оно уверено, является недостижи­мым. Здесь нужно подчеркнуть следующий принципи­альный момент: «Событие, состояние или структура [мозга, нервной системы и т. п.] может обладать [ин-тенциональным] содержанием только в рамках системы как целого»; следовательно, сохраняется «фундамен­тальная проблема: каким образом мозг разумно ис­пользует информацию» (Деннитт [1969]).

Сформулируем это в виде максимы: мозг использу­ет информацию, если только ее использует целостное существо. Это значит, с одной стороны, что неодушев­ленным физическим системам вряд ли можно приписы­вать минимальную рациональность чувствующих су­ществ, а с другой — что живые существа обладают чув­ствами постольку, поскольку они разумны (intelligent). Такие существа обладают чувствами лишь постольку, поскольку любые приписываемые им предположитель­ные состояния уверенности и знания согласуются в со­ответствии с некоторой теорией их когнитивных способ­ностей и характерных потребностей с тем, что как-то связывается с предположительными интенциями, жела­ниями и поведением, также приписываемыми им.

Следовательно, говорить о понятиях животного— значит говорить о селективных способностях чувств и разума, приписываемых ему. Благодаря этому его пред­полагаемые психические состояния можно анализиро­вать следующим образом. К понятиям, которыми обла­дает живое существо, нет независимого доступа. И тог­да в предположении, что существо обладает минимумом рациональности в указанном выше смысле, приписывае­мые ему понятия окажутся просто результатом ретро­спекции, потенциальностями, отвечающими его собст­венным телеологическим или целесообразным образцам поведения, которые могут быть эвристически осмысле­ны на основании эмпирических данных в качестве ин-тенционального содержания его конкретных психиче­ских состояний. Отсюда следует, что мы не можем вы­явить причинную роль понятий различаемых интенсио­нально или же экстенсионально.

Взгляды Армстронга [1973] поучительны в том от-

ношении, что они (невольно) вскрывают поразительную очевидность следующего: если существам приписывают­ся понятия и психические состояния, то такие приписы­вания невозможно освободить от рассмотрения поведе­ния, понимание которого само обусловлено информаци­ей, вытекающей из (эвристической, интенционально опи­санной) теории интересов и рациональной организации жизни таких существ. Согласно Армстронгу, следует го­ворить, что, например, «понятие красного должно быть определенной селективной способностью, относящейся к членам класса красных вещей. Но нет ли еще каких-ли­бо понятий, под которые подпадают все члены класса красных предметов, и только они? Как мы могли бы отличить обладание понятием красного от обладания каким-то из этих других понятий? Если класс красных предметов совпадает по объему с классом предметов X, то тогда селективная способность в отношении к крас­ным предметам является селективной способностью в отношении предметов класса X... [Здесь] кроется ре­шение нашей проблемы. Понятие красного есть понятие красного потому, что красный объект, инициирующий это понятие... инициирует его благодаря красноте объ­екта ['sic!]... Это и есть критерий именования его поня­тием красного».

Из цитированного ясно, что Армстронг не способен связать понятия с поведением. Тем не менее он сталки­вается с трудностью различения понятий, отвечающих совпадающим по объему классам. Говоря о причинной эффективности свойств [sic!], он утверждает, что, хотя «два свойства совпадают по объему... они оба не дей­ствуют причинно одним и тем же образом в двух [раз­личных причинных] ситуациях». Но в том же контексте он допускает: «Похоже, что... такие свойства не могут иметь различную причинную силу в отношении к чему угодно вообще». Он колеблется вновь, утверждая, что «различие может быть установлено в ситуациях, в ко­торых причинные цепи между объектом и сознанием были менее непосредственными» (вероятно, менее не­посредственными, чем строгая причинная связь). Но это утверждение в конечном счете неприемлемо. Ведь говорить о причинной эффективности понятий вовсе не­обязательно: понятия вводятся эвристически—так же, как вводится пропозициональное содержание неверба­лизованных психических состояний; психические со-19 Дж. Марголис 289

стояния и события могут играть причинную роль; раз­личия между понятиями не приводят к интенсиональ­ным парадоксам, как—по тем же самым причинам— парадокс не возникает и при эвристическом приписыва­нии пропозиционального содержания психическим со-стояниям.

Итак, причинная трактовка понятий неадекватна, так как она не способна обеспечить различение поня­тий в плане их совпадающих по объему свойств. И она саморазрушительна. Ведь чтобы проверить наличие предполагаемых причинных регулярностей между поня­тиями и элементами соответствующих классов предме­тов, мы должны уметь различать понятия независимо оттого, обнаруживают они или нет рассматриваемые при­чинные регулярности. Причинная теория понятий, даже теория (Армстронга), согласно которой понятие красного «есть способность второго порядка— способность овла­девать способностью реагировать на красный объект, когда последний воздействует на сознание», в конечном счете неприемлема. В самом деле: там, где понятия при­писываются на основании лингвистического поведения, мы сталкиваемся с нередуцируемостью самого языка;

там же, где они приписываются на базе лингвистически не оформленных ментальных состояний, мы сталкива­емся с эвристической зависимостью приписываний от самой модели языка.

Эти трудности прямо относятся к «материализму центрального состояния» (Армстронг [1968]), или докт­рине, согласно которой «ментальные состояния тожде­ственны физическим состояниям организма, обладающе­го психикой, в частности состояниям мозга или цент­ральной нервной системы». (Можно отметить, что Арм­стронг [1968] не различает корректно положения функ­ционального материализма и материализма элимина-тивного, в результате чего утверждает, что указанную доктрину поддерживают не только Фейгл и Смарт, но и Патнэм и Фейерабенд.) Противопоставляя себя Смарту [1962] и Плейсу [1956], Армстронг декларирует, что намерен «отстоять подход центрального состояния ко всем ментальным понятиям», в то время как упомяну­тые авторы придерживаются бихевиористской теории ин­тенций. Тем не менее, несмотря на свой функциона­лизм, Армстронг заходит в тупик редуктивного отож­дествления состояний уверенности с «нейрофизиологи-

29ü

ческими состояниями мозга». Его теория [1973] застав­ляет его утверждать, что «если дано состояние уверен­ности Вар, то мы можем сказать, что тогда и только тогда, есть состояние уверенности Baq, когда «р» и «q» суть просто различные обозначения одной и той же ор­ганизации «Идей» в одном состоянии уверенности». Это ставит тождество состояний уверенности в зависимость от тождества «Идей» (то есть приспосабливая сюда теорию Гича [1957]), от тождества «использования по­нятий в суждении» и самих понятий.

Однако, как мы уже видели, приписывание понятий зависит от лингвистических интенсиональностей или от эвристических описаний психических состояний под контролем теории рациональности (данного существа), которая не может быть сведена к объяснению централь­ных состояний частей этого существа. Армстронг на­стаивает: «По-видимому, все согласятся, что состояние дел Ba{Fb & Gb)— то же самое, что Ba(Ob&Fb). Но что можно сказать о Ва (если р, то q) v. о Ва (если q, то /?)? Имеем ли мы здесь два состояния уверенности или только одно? Вероятно, чтобы придать ответам на подобные вопросы определенность, мы должны обра­титься к будущим теоретическим отождествлениям или корреляциям нейрофизиологии». Однако между ней-ральными процессами u состояниями уверенности не су­ществует причинных корреляций, если рассматривае­мые состояния уже не охарактеризованы моделью рече­вого акта (то есть путем ссылки на субъекта, пережи­вающего определенные психические состояния). Не су­ществует также независимых причинных регулярностей вызывающих «Идеи» или понятия. Это, несомненно, по­казывает, в каком смысле мы отождествляем нейраль-ные процессы и психические состояния: вместо того что­бы производить такое отождествление на основании не­которых подходящих эмпирических корреляций, интен-циональное содержание психических состояний припи­сывается нейральным процессам как уже будто бы оха­рактеризованным интенционально. Другими словами, мы не можем устранить ссылку (reference) на состоя-' ния чувств живых организмов или личностей.

Многие из тех трудностей, с которыми сталкивается теория тождества психических состояний и состояний мозга (Армстронг; Смарт [1962]), возникают и перед альтернативной теорией, которая утверждает, что со-

19*

стояния сознания суть состояния информационных про­цессов определенной сложности. Сама по себе послед­няя теория не является материалистической, но ее мож­но совместить с материализмом, учитывая, что системы информационных процессов воплощаются в материаль­ных системах (Сэйр [1969]; Сэйр и Кроссон [1968];

Сэйр [1965]). Трудности же, возникающие здесь, ясны из следующих замечаний Сэйра [1969]: «Хотя мозг, вероятно, способен к рудиментарным формам упорядо­ченных реакций, которые субъект не осознает, можно утверждать, что только упорядоченные сенсорные реак­ции высокого уровня сложности представляют явления сознания... Сознание предполагает разграничение раз­личных форм объектов, но... разграничивать различные формы объектов — значит производить упорядоченные нейральные реакции на периферическую стимуляцию... «Сознание» означает «состояние», указывающее на на­личие той или иной осознанной реакции части орга­низма, осуществляющего поведение. Должно быть яс­но, что под «осознанной реакцией» я понимаю форму реакции нервной системы на ее сенсорные входы, но не форму сознательно реализуемого наблюдаемого пове­дения».

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 54; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!