Дж. Марголисел! 2 страница

Проблема с Фидо в известном смысле чуть серьез­нее. По предположению, Фидо не владеет языком и по­тому не способен к языковым выводам. Заметим, кста­ти, что здесь нам нет нужды отрицать способность жи­вотных к выводу. Те же самые аргументы, которые поз­воляют нам приписывать животным восприятие, знание и уверенность, могут подкреплять также и приписыва­ние им этой (функционально определимой) способности. Например, льву, видящему жирафа около заводи, вполне можно приписать способность заключить, что он испугал бы жирафа, если бы зарычал или бросился в воду. Признавая, что у животных может быть перцептивное знание, нельзя отрицать у них способности к выводу (ср. Харман [1973]). Здесь нетрудно предвидеть и дру­гие сложности, однако ясно, что если состояния уверен­ности могут быть приписаны животным, то нет серьез­ных оснований отвергать приписывание им способности к выводу, коль скоро вывод является психологическим процессом, связывающим некоторым образом упорядо­ченные состояния уверенности. Проблема, касающаяся животных, не является столь уж противоположной про-

блеме, которая возникает в отношении существ, владею­щих языком. В последнем случае мы можем столкнуться с философскими трудностями из-за того, что контексты уверенности не поддаются полностью экстенсиональному анализу. Хотя воплощения высказываний (4) и (5) свя­заны функционально-истинностным образом, сами (4) и (5), очевидно, не являются таковыми (ср. Куайн [I960];

Марголис [1977e]). Проблема же, касающаяся живот­ных, заключается в следующем: поскольку интенсио­нальные усложнения, связанные с использованием язы­ка, не могут возникнуть у животных, постольку имеет смысл признать, что если животное уверено в р, то оно должно быть уверенным также в том, что логически эк­вивалентно или вытекает из того, в чем оно действитель­но уверено. Это с очевидностью порождает трудности. С одной стороны, о животном придется сказать, что у него есть чрезвычайно много состояний уверенности, если уж оно уверено в р (для любого р}. Ведь это впол­не можно приписать в сходной ситуации человеку. С другой стороны, придется признать, что животные обладают уверенностью (детализируемой сложным, но чисто формальным путем), которая превосходит самую необузданную фантазию в оценке их концептуальных способностей.

Итак, на том основании, что для животных не возни­кают интенсиональные усложнения (касающиеея экви­валентности и следования), нельзя утверждать приме­нимость экстенсионального подхода к анализу их состоя­ний уверенности—в том смысле, что уверенность жи­вотного в р подразумевает также, что оно уверено и в том, что логически вытекает из р. Здесь есть только од­на приемлемая альтернатива: приписывать состояния уверенности животным сепаратно, то есть рассматри­вать каждое такое состояние как условно отличное, если оно выделяется пропозиционально. Вполне возможно, что эмпирические данные, позволяющие приписывать состояние уверенности А, независимым образом под­крепляют также и приписывание состояния уверенности В, когда высказывания, передающие Л и ß, связаны от­ношением следования. Но факты, относящиеся к такому следованию, ни в коем случае не относятся к приписыва­нию состояний уверенности (или иных пропозициональ­но квалифицируемых психических состояний) животным. Обычные затруднения, связанные с вопросами интенсио-

17 Дж. Марголис

пального и экстенсионального, которые возникают в контекстах уверенности человека, просто не возникают в контекстах исследования психики животных (ср. Клоуз [1976]). Таким образом, животным неуместно приписы­вать состояния уверенности, которые предполагают лингвистическую способность. Столь же неуместно при­писывать им состояния уверенности, которые связаны с уже приписанными на основании лишь логической свя­зи между (лингвистически сформулированными) выска­зываниями, передающими их содержание. По-видимому, это отвечает нашей наиболее разумной интуиции отно­сительно уверенности животных.

Теперь мы в состоянии указать сравнимые ограниче­ния для грамматических и семантических эквивалентно-стей. Здесь, как и ранее, верно:

(1) Фидо видит (уверен), что его хозяин бросает

палку, Однако отсюда не следует, что:

(6) Фидо видит (уверен), что палка брошена его

хозяином.

Соответственно если верно (1) и если хозяин Фидо— президент Первого национального банка, то отсюда не следует, что:

(7) Фидо видит (уверен), что президент Первого на-ционального банка бросает палку.

Необходимы, однако, некоторые дальнейшие разли­чения. Прежде всего (6) и (7) не эквивалентны. Утвер­ждение (6) при условии (1) может быть обосновано двумя способами — недозволенным и нормальным, то есть (а) преобразованием активного и пассивного зало­гов и (б) тем, что данное состояние уверенности можно определить безразличным образом, используя как актив­ную, так и пассивную его формулировку. Но раз Фидо не владеет языком, (а) незаконен, ибо нет эмпирических данных для приписывания ему какого-либо понимания грамматических преобразований. В обычных человече­ских контекстах (но не вообще) вполне естественно ут­верждать, что если

(8) Том видит (уверен), что Джек бросает палку, то верно и то, что

(9) Том видит (уверен), что палка брошена Джеком. Ведь для человека преобразование активного-пассив-. ного столь фундаментально, что способность к выводу —

даже если сам вывод, сознательно или бессознательно, не сделан—достаточна для того, чтобы оправдать при­писывание второго состояния уверенности, когда имеет место первое состояние. Это, кстати, указывает на то, что приписывание состояний уверенности и знания осу­ществляется лишь в контексте и неформально. Способ (б) в свою очередь определяется следующими обстоя­тельствами: Фидо не использует язык, а различие меж­ду его состояниями уверенности и аналогичными состоя-ниями у людей таково, что там, где в случае человека должны возникать интенсиональные затруднения, в слу­чае животных мы иногда готовы рассматривать альтер­нативные пропозициональные формулировки просто как безразличные к тому, в чем уверен Фидо. Чтобы это не было истолковано неверно, заметим следующее. Преж­де всего индифферентность невозможна для всех состоя­ний уверенности у животных. В противном случае воз­никнут аномалии, уже отмеченные при экстенсиональ­ном рассмотрении состояний уверенности. Далее, незави­симо от того, приводит или нет такая индифферентность к трудностям, от них страхуют эквивалентные замены логического, семантического или синтаксического харак­тера. Но поскольку такие замены всегда возникают в контекстах исследования животных—ибо у них отсут­ствует язык, а состояния уверенности передаются с по­мощью лингвистической модели,—постольку и прихо­дится допускать некоторую степень безразличия. Если бы это было не так, мы не могли бы даже надеяться определить состояния уверенности животных. Нам бы пришлось предположить, что они обладают секретным языком, которым мы не в состоянии овладеть и который мы пытаемся разгадать, опираясь на данные поведения. Поучительна и точка зрения Ф. Н. Сибли [1971] на восприятие животных. Сибли стремится развить следую­щие тезисы Д. М. Армстронга [1968]: животные имеют восприятия и обладают состояниями уверенности; они не могут (когнитивно) воспринимать, пока не обретут такие состояния; они не могут обладать такими состоя­ниями, пока не имеют необходимых для этого понятий. При этом он приходит к следующей (уже введенной ра­нее) эвристической модели приписываний состояний уверенности: «Ни одно существо не может иметь состоя­ния уверенности, не обладая понятиями о таком состоя­нии. Как указывает Армстронг, «если восприятие есть

17*

приобретение уверенности или информации, то тогда ясно, что оно должно сопровождаться обладанием поня­тиями. Ибо, чтобы быть уверенным в том, что А есть В, надо обладать понятиями А и ß». К этому я должен прибавить то, о чем сам Армстронг не упоминает: надо предположить также владение понятием «есть», то есть понятием предикации, или обладания свойством. Дру­гой принцип, которому я буду следовать, состоит в сле­дующем: «принимая возможность существования поня­тий, не предполагающих лингвистическую способность», мы объясняем приписывание S определенного состояния уверенности обычно тем, что S способен к реакциям, отвечающим обладанию рассматриваемыми понятиями и состоянием уверенности. Мы можем приписать собаке уверенность в том, что хозяин собирается взять ее на прогулку, но не в том, что он собирается идти в парк, а не на пустырь, если поведение собаки в то время, когда хозяин подбирает поводок, не обнаруживает каких-либо признаков, которые бы позволяли применить альтерна­тивные понятия». Тем не менее, несмотря на свою предусмотрительность, Сибли не указывает, что все при­писывания существам, лишенным языка, являются эври­стическими и опираются на нашу теорию их концепту­альных способностей, проявляющихся в свете их поведе­ния. Он доказывает, что «минимум уверенности (курсив мой.— Д. М.}, который мы могли бы приписать [тако­му существу], должен быть (пусть кратковременной) уверенностью [в данном контексте восприятия] в том, что нечто существует или случается (и что мы можем приписать эту уверенность, даже если мы не в состоянии приписать уверенность, что нечто как-то есть или как-то выглядит)». Мотивом этого является для Сибли то, что, например, собака не может иметь таких же понятий о внешнем мире, какие имеем мы. Поэтому он пытается представить «нечто» «понятием, не указывающим ста­тус», «не характеризующим физический статус подроб­но». Но он не замечает, что использование этого «нечто» предполагает процедуру индивидуализации. К тому же он никак не оправдывает утверждение, что лишенное языка существо может иметь именно это понятие. Есть не просто «минимум уверенности» (или минимальное понятие), который мы можем приписывать таким суще­ствам. У нас имеются основания приписывать им полно­ценную уверенность, определяемую доступными нам

концептуальными различениями. Решающее значение имеют здесь следующие два фактора: (а) приписывание состояний уверенности лишенным языка существам опи­рается на модель рациональной координации этих со­стояний совместно с состояниями интересов, желаний, потребностей, восприятии, ощущений, намерений и сов­местно с информативными действиями этих существ, которая (модель) сама зависит от лингвистической мо­дели приписывания пропозиционального содержания психическим состояниям; (б) подобные приписывания суть эвристические в указанном выше смысле и не до­пускают возможности их коррекции в процессе лингви­стического взаимодействия. Это, однако, не ведет к ка­кой-либо форме скептицизма (вопреки Т. Нагелю [1974]), ибо подобные приписывания могут осмысли­ваться только с позиции владеющего языком существа. Отсюда и следует, что психология животных внутренне антропоморфна.

Аналогичный вопрос о логической, синтаксической и семантической индифферентности возникает и в кон­тексте исследований человека, какие бы конструкции косвенной речи ни использовались в отчетах человека о его состояниях уверенности. Такие конструкции исполь­зуются и для отчета о том, что может быть высказано, и для того, в чем можно быть уверенными или о чем можно думать, не высказываясь (Вендлер [1972]). По­этому очевидно, что те условия, в которых рассматрива­ются животные, необходимо соблюдать и при анализе человеческих ситуаций. Во всяком случае, именно пото­му, что Фидо не знает грамматику, разумно утверждать, что (1) и (6) каждый по-своему точно отражают его уверенность. Причина этого не в какой-либо эквивалент­ности, хотя эквивалентность порождает вопрос об ин­дифферентности. Скорее дело в том, что временами мы предпочитаем утверждать, будто понимание Фидо соот­ношения между его хозяином и палкой таково, что любые наши формулировки этого понимания — актив­ные или пассивные—равноценны. Итак, в действитель­ности индифферентность позволяет учесть тот важный момент, что отличие понятий собаки от понятий челове­ка фиксируется только приближенно.

Выведение истинности (7) из истинности (1) в речи человека в общем порождает интенсиональные затруд­нения ввиду так называемой референциальной непро-

зрачности контекстов уверенности. Очевидно, здесь воз­никает и проблема, связанная с выведением истинности (6) из истинности (1), или же проблема заключения от (8) к (9). Однако в последнем случае интенсиональ-ность не может быть сведена просто к референциальной непрозрачности. Здесь контексты уверенности определя­ются интенсионально различными способами, а предпо­лагаемое устранение одного интенсионального признака необязательно элиминирует другой такой признак. Куайн [1969], например, весьма удачно ограничил свое рассмотрение проблемы предполагаемой непрозрач­ностью контекстов, в которых сообозначающие термины не могут заменять друг друга. Но состояния уверенно­сти, формулируемые в преобразованиях активного в пассивного залогов, очевидно, не допускают подобной интерпретации. Они скорее порождают интенсиональные затруднения, связанные с отбором альтернатив из сово­купности эквивалентных описаний. В случае человека интенсиональная проблема всегда рассматривается по крайней мере с точки зрения того, что можно сказать о носителе состояний уверенности в плане его знания грамматической или семантической эквивалентности. Для животных такой вопрос не возникает. Вместо него здесь (в связи с сообозначающими терминами или экс­тенсионально эквивалентными предикатами) встает важный вопрос о том, обладает ли животное релевант­ным понятием. Если это не так, если на основе наблюде­ний животному могут быть приписаны другие понятия, то тогда эквивалентное приписывание вообще должно быть отклонено. И причина этого — не в обычных интен­сиональных рассмотрениях: приписывания животным должны проверяться сепаратно.

Тем не менее, если, согласно наблюдениям, животное обладает релевантным понятием, возможны следующие альтернативы: (а) наблюдение может подтверждать оба приписывания, если оно подтверждает и то и другое;

(б) оно может подтверждать одно приписывание, но не другое; (в) оно может подтверждать, что животное об­ладает понятием, по отношению к которому (наши) альтернативные формулировки безразличны. Поэтому для (1) и (7) разумно предположить, что, если Фидо и понимает, что у него есть хозяин, у него все же нет соответствующего понятия о существовании президента Первого национального банка. Поэтому, хотя (1) и (7),

по предположению, экстенсионально эквивалентны, Фи­до вполне может быть уверенным в (1) и не иметь уве­ренности, отвечающей (7). Точно так же, если (для простоты рассуждений) обладание красными волосами всегда коррелировалось только с обладанием тремя почками, то, хотя вполне возможно, чтобы

(10) Фидо видел (был уверен), что красноволосый

человек бросал палку, невозможно, чтобы высказывание

(11) Фидо видел (был уверен), что палку бросал

человек с тремя почками было просто безраличной и альтернативной формули­ровкой действительной уверенности Фидо. Такая интер­претация, несомненно, должна быть ложной. Короче го­воря, там, где в случае состояния человека возникают интенсиональные трудности, в случае уверенности жи­вотных возникает вопрос о безразличных формулиров­ках и эмпирических данных, поддерживающих незави­симые альтернативные формулировки. В последнем слу­чае не возникает никаких интенсиональных затруднений, касающихся состояния психики носителя уверенности и связанных с проблемой эквивалентности.

Теперь мы вполне можем утверждать, что предста­вили аргументацию, охватывающую все относящиеся к делу аномалии, которые могут возникать (при исполь­зовании лингвистической модели) в процессе приписыва­ния определенных состояний уверенности животным. Конечно, в этом случае тоже возможна некоторая не­определенность, но она возникает и там, где имеет место использование языка. Я ведь могу не знать, в чем вы вообще уверены; я могу не знать, уверены ли вы в А или в ß. И нет оснований думать, что подобные неопре­деленности должны быть исключены при приписывании уверенности животным. Но если отвлечься от них, все трудности интенсиональности и экстенсиональности мо­гут быть устранены с помощью следующих ограничений:

(V) Приписывание состояний уверенности животным осуществляется только сепаратно, то есть прини­мается, что животные неспособны быть уверен­ными в следствиях или эквивалентностях;

(VI) Ни одно состояние уверенности, предполагаю­щее лингвистическую способность, не может быть основательно приписано животным;

(VII) Поскольку понятия у животных (если живот­ные вообще могут обладать ими), по-видимо­му, отличаются от понятий человека, постоль­ку различия в эквивалентных формулировках, определяемые нашими понятиями, иногда (в силу эвристичности приписываний животным) могут не иметь значения для содержания со­стояний уверенности у животных. Сказав столь много, мы все еще сталкиваемся с за­труднениями, касающимися необходимости обеспечить эмпирические основания для приписывания животным пропозиционально определяемых психических состояний. Способ их преодоления столь же поразительно прост, как и предыдущий. Прежде всего заметим, что физиче­ские объекты, состояния и события могут быть опреде­лены экстенсионально удовлетворительным образом без­различно к интенсиональным различиям. Однако экстен­сионально эквивалентные высказывания могут разли­чаться интенсионально. Поэтому есть один путь физика-листской редукции состояний уверенности: нужно, чтобы, несмотря на то что состояния уверенности Л и ß разли­чаются интенсионально (то есть интенсиональным изло­жением их интенционального пропозиционального со­держания), все пропозициональные формулировки (предполагаемого содержания состояния уверенности)» коль скоро они эквивалентны, были бы безразличными формулировками одного и того же состояния уверен­ности, а все те из них, которые суть следствия какой-то другой, — формулировками частей одного u того же состояния уверенности. Это, однако, идет вразрез с ин­тенсиональной природой контекстов уверенности. Ведь. никто не помышляет об уверенности в том, что эквива­лентно тому или вытекает из того, в чем действительно уверен. (Конечно, это не значит, что S и S^ не могут обладать различным числом состояний уверенности од­ного и того же типа или что S не может иметь неодина­ковое количество таких состояний в двух различных ситуациях.) Единственно мыслимый путь разрешения трудностей интенсиональности, приемлемый для редук-тивного материализма, — потребовать, чтобы каждое су­щество, способное обладать состояниями уверенности, описывалось моделью машины Тьюринга (Патнэм [I960]; Фодор [1968]). Это подразумевает эмпириче­ский барьер, разделяющий физикалистские программы

Армстронга [1968] и Деннитта [1969], так как попросту нет данных в пользу того, что любое подмножество экви-валентностей или следствий из высказываний, передаю­щих некоторую уверенность, характеризует множество ее состояний, которым обязан обладать каждый, кто об­ладает исходной уверенностью.

Кроме того, можно отметить, что предполагаемую структуру состояний уверенности нельзя анализировать независимо, то есть сравнивать ее со структурой выска­зываний, по предположению передающих их «интен-циональное» содержание. Это, конечно, возводит непрео­долимый барьер для тезиса тождества. Поскольку мы настаиваем, что состояния уверенности могут быть опре­делены только пропозиционально, на базе лингвистиче­ской модели, постольку наша теория оправдывает при­писывание конкретного пропозиционального содержания конкретному состоянию уверенности. Однако их (состоя­ний и высказываний о них.— Пер.} соответствие нельзя проверить независимым сравнением их структур. Это соответствие оправдывается эмпирически в контексте более широкой теории, согласно которой состояния уве­ренности систематически связываются с поведением, ин­тенциями, желаниями, восприятиями и т. п., то есть, если говорить в самом широком плане, оправдываются тео­рией рациональности и целесообразности. Это вскры­вает неверное использование Армстронгом [1973] тео­рии «понятий» и «Идей» Гича [1957] (ср. Рассел [1966];

[1956]; Пирс [1967b]). Следовательно, сами условия, в которых мы приписываем состояния уверенности, под­держивают эвристическую модель. В любом случае у физикалистов нет никаких оснований для выявления ин­тенционального содержания какого-либо состояния уве­ренности путем инспекции состояний центральной нерв­ной системы. С соответствующими поправками это ка­сается и интенсиональной изменчивости состояний уве­ренности. Принципиальные трудности здесь таковы: (а) вопреки Патнэму [1960] нет ни концептуальных, ни эмпирических оснований для утверждения, что психиче­ские состояния людей, в частности состояния лингвисти­чески информативные, можно удовлетворительно опи­сать моделью машины Тьюринга; (б) приписывание интенциональных состояний, или состояний мышления, не требует (вопреки Фодору [1975]) внутренней репре­зентации достоверно приписанных состояний; (в) и в

случае животных, и в случае человека интенционально квалифицируемые психические состояния приписываются функционально (вопреки Армстронгу [1973]) на базе поведенческих данных и в соответствии с моделью ра­циональности и целесообразности; (г) интенсиональные различия в пропозициональном содержании состояний уверенности (существенные для характеристики поведе­ния людей и животных), предполагающие либо лингви­стические способности, либо концептуальные признаки,. могут связываться только с событиями, происходящими в центральной нервной системе (вопреки Селларсу [1963а] и Деннитту [1969]).

Наши выводы мы резюмируем следующим образом:

(1) мы приписываем состояния уверенности живот­ным;

(2) животные не владеют языком;

(3) состояния уверенности не предполагают способ­ности к языку;

(4) они определяются пропозиционально;

(5) они определяются лишь в рамках лингвистиче-ческой модели;

(6) высказывания различаются интенсионально;

(7) структура состояний уверенности недоступна ка­ким-либо независимым способом;

(8) состояния уверенности приписываются животным на базе данных восприятии, поведения, намере-рений, желаний, которые сами приписываются посредством той же лингвистической модели.

Эти выводы совместимы, по-видимому, только с эв­ристической моделью приписывания психических состоя­ний.

Привлекательность данной модели определяется тем,. что она освобождает нас от совершенно бесплодных уси­лий понять, скажем, животный аналог предикации и т. п. Например, предположение о том, что животным нельзя приписать состояния уверенности, связанные с лингвистической способностью, влечет за собой вывод об отсутствии у животных лингвистической концепции предикации «есть». Поэтому эвристическое приписыва­ние состояний уверенности означает также эвристиче' ское приписывание понятий. Более того, последнее вы­растает на базе первого. Если существу можно припи­сать уверенность в р, то ему следует приписать также

и понятия, которые рассматриваются на основании ана­лиза пропозиционального содержания р как «консти­туэнты», (каким-то образом) связанные в состоянии уверенности или в суждении о нем. Д. М. Армстронг [1973] предложил полезный способ интерпретации соот­ношения между понятиями и состояниями уверенности — полезный настолько, насколько мы отвлекаемся от при­верженности Армстронга тезису Гича об аналогичности структур мышления и языка и от вопроса о материали­стической редукции. «Понятие красного у Л,—пишет Армстронг,—есть способность второго порядка, то есть способность овладевать способностью реагировать на красный объект, когда последний воздействует на созна­ние А... Способностью первого порядка следует назвать, скорее всего, определенный тип уверенности». Воистину так. Понятия должны быть эвристическими сущностями некоторой теории, не предполагающей обязательно их эмпирическую доступность. Даже если речь идет о суще­ствах, владеющих языком, предполагается что понятия, используемые для оценки или высказывания уверенно­сти, некоторым независимым образом отвечают структу­рированному соотношению, объединяющему части пред­ложения, передающего соответствующее высказывание.

Итак, если существа могут выражать и выражают свои состояния уверенности и суждения лингвистически, эти состояния необязательно приписываются эвристиче­ски. Однако понятия должны приписываться эвристиче­ски даже в этом случае. Соответственно понятия дол­жны приписываться эвристически и животным, не вла­деющим языком. Только «вездесущесть» предикации в языке позволяет нам эвристически рассматривать жи­вотных как обладающих состояниями уверенности, включающими предикацию. Вопросы об индифферент­ности здесь обычно не возникают. Исключение предика­ции, по существу, эквивалентно устранению оснований, на которых животным можно приписывать уверенность. Только в рамках эвристической схемы мы можем спра­шивать, безразличны или нет альтернативные формули­ровки содержанию состояний уверенности животного и будут ли наблюдения, на основании которых ему припи­сываются понятия, определенно отвергать тот или иной элемент множества эквивалентностей, (безразлично) ис­пользуемых для формулировки данного состояния уве­ренности.

Сходные проблемы возникают в определенных грани­цах и при приписывании состояний уверенности сущест­вам, которые владеют языком, но по каким-то причинам не высказываются об этих состояниях. Однако здесь может быть признано наличие интенсиональных проблем (даже тогда, когда язык актуально не используется). Если 5 (субъект языка) уверен, что р, а q эквивалентно p или вытекает из него, то оправдан следующий вопрос:

можно ли на основании лингвистической компетенции и опыта 5 приписывать ему уверенность в <7? Короче гово­ря, в отношении лингвистической способности всегда предполагается рассмотрение навыков и способностей приписывания уверенности и знания (ср. Марголис [1977]). Упоминание об этих случаях приводит нас к усложненным интенсиональным контекстам лингвисти­чески выражаемых состояний уверенности. Неясная об­ласть, обозначенная здесь, должна анализироваться в рамках одного из альтернативных подходов, оправданно объединяющих полностью интенсиональное объяснение состояний уверенности и эвристическое объяснение их приписывания.

В любом случае важно подчеркнуть, что высказыва­ния, подобно понятиям (и фактам, которым они должны соответствовать, если они истинны), суть эвристические сущности. Если же они таковы, то разумно предполо­жить, что правдоподобна лишь эвристическая модель приписывания психических состояний. И тогда призна­ние реальности таких состояний равнозначно отрицанию редукционизма: к пропозициональному содержанию пси­хических состояний ß принципе нельзя подступиться» анализируя именно физические свойства нейрофизиоло-гических состояний; введение же такого содержания на основе машинной программы предполагает область мен­тальных состояний, которую невозможно подвергнуть редукции и по концептуальным, и по эмпирическим ос­нованиям.

Рассмотрим случай высказываний. Как полагает Зе-но Вендлер [1972], высказывание «есть сообщение, вы­раженное актом речи». Он полагает также, что оно «может быть воспринято в форме мысли в многообразии психических актов и состояний» (ср. Джонс [1975];

Марголис [1977g]). Эти суждения Вендлера небезосно­вательны, но опираются они на очень слабую посылку. Он вполне справедливо утверждает, что «косвенное ци-

тирование [или рассуждение] не является повторением кем-то высказанного предложения, но является отчетом об акте речи кого-то». Но он говорит также и об исполь­зовании косвенного рассуждения «для воспроизведения моих или чьих-то мыслей». Эта конъюнкция порождает трудность, поскольку Вендлер настаивал ранее, что, хо­тя «речь нуждается в языке, мысль не нуждается в нем». Возникает серьезный вопрос: почему косвенное рассуж­дение можно использовать для отчета о пропозициональ­ном содержании того, о чем думают или в чем уверены, когда мысль или уверенность не выражены или не офор­млены лингвистически? Гич [1957] настойчиво предосте­регал от попыток интерпретировать мысли или «акты суждения» (ментальные акты) как выраженные неким «внутренним языком» (то, что он называет «менталь­ным», Уильям Оккам наделял грамматикой, сильно на­поминающей грамматический строй латыни). Тем не менее Гич пришел к подобной теории соотношения язы­ка и психологических состояний (по крайней мере тех, которые зависят от актов суждения). Вендлер, по-види­мому, близок в этом Гичу. Ведь Гич утверждает: «Глав­ная роль прямой речи определенно не психологическая. Эта речь служит для отчетов о том, что кто-то выска­зал или написал. Однако она может использоваться и метафорически — чтобы дать отчет о том, что именно кто-то помыслил, «сказал в глубине души своей» (ко­нечно, здесь не имеется в виду, что мыслящий имел в своем сознании цитируемые слова). Подобные конст­рукции часто встречаются в авторизованной версии Библии, например: «Глупец сказал в глубине души своей, что бога нет»; «Они сказали в глубине души своей: «Позволь нам истребить их всех»». Ясно, что мы всегда можем описывать суждения, используя прямую речь таким образом. Косвенная речь логически из­лишня.

Метафорическое расширение функций прямой речи Гичем опирается на его теорию психологической Идеи («употребления понятия в суждении»). Однако Идея, к несчастью, столь же недоступна независимому опре­делению, как и высказывание помимо предложения. Бо­лее того, убеждение Гича в ненужности косвенной речи прямо отталкивается от метафоры — будто только в мышлении или уверенности совершается акт суждения, действительно схватываемый формулой «сказал в глу-

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 43; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!