Первый и второй языки и теория мышления и восприятия 1 страница

В этой главе мы рассмотрим наши аргументы с но­вой точки зрения. Это придется сделать, поскольку мы все еще не преуспели в выделении характерных черт процесса овладения языком в целом и тех признаков, по которым существа, не владеющие языком, можно отличить от существ, владеющих им. До сих пор все наши попытки объяснить овладение языком наталки­вались на новые трудности. Решение этой задачи, по-видимому, в значительной степени зависит от ответа на вопрос о сходстве между процессами овладения пер­вым (естественным) и вторым языками. Действительно, мы достаточно хорошо представляем, как происходит овладение вторым языком, поэтому упомянутое сходство помогло бы нам быстро продвинуться вперед в объясне­нии овладения первым языком и разрешить возникаю­щие затруднения. Здесь следует отметить различия в отношении к этому вопросу между лингвистами-эмпири­ками и лингвистами-рационалистами. (Напомним, что эмпирики признают только врожденные законоподобные диспозиции, тогда как рационалисты признают также врожденные правилоподобные диспозиции.) Для эмпи­риков в отличие от рационалистов утвердительный ответ на вопрос о сходстве между овладением первым и вто­рым языками еще ни о чем не говорит. Поэтому для них могут оказаться более полезными какие-либо аль­тернативные теории, не опирающиеся на сходство меж­ду процессами овладения первым и вторым языками.

Так, один из рьяных сторонников эмпиризма и оппо­нентов лингвистического рационализма, Колин Тёрбейн [1972]; вводит представление о «„коде" визуального языка», но считает, что этот «код» абсолютно «хаоти­чен». Тем не менее человек в конце концов «научается

«читать» этот язык (то есть «код» визуального восприя­тия) подобно природному «дешифровщику», что в кон­це концов приводит к смешению элементов двух раз­ных языков [то есть визуального и гаптического «ко­дов»]». (В результате получается теория зрения, напо­минающая теорию Беркли [Тёрбейн 1969].) Тёрбейн «моделирует восприятие по образцу чтения». Под этим он, безусловно, не имеет в виду, что когнитивная ин­терпретация восприятия в пропозициональных, а следо­вательно, и в языковых терминах может быть полезна с эвристической точки зрения. Скорее он считает, что восприятие на самом деле предполагает овладение не­которым навыком, который по существу своему совпа­дает с чтением некоторого визуального кода или языка.

Тёрбейн следующим образом резюмирует свои взгля­ды: «Согласно [традиционной рационалистической тео­рии, воскрешенной в последнее время], психика уже при своем возникновении обременена врожденными идеями или принципами в виде знания языковой структуры. Это знание используется при овладении первым языком. Однако, на мой взгляд, способность овладевать «пер­вым» языком связана не с обладанием какими-либо врожденными идеями, а скорее с тем, что все мы с са­мого раннего детства овладеваем навыками кодирова­ния и декодирования. Так, некоторые из нас быстрее овладевают кодом английского письма, потому что ра­нее овладели более простым кодом АПО (Алфавит Первоначального Обучения сэра Джеймса Питмена). Большинству из нас значительную помощь в овладении «первым языком» оказывает то обстоятельство, что в течение первых месяцев жизни мы овладеваем кодом визуального языка». Далее. Тёрбейн классифицирует обычные метафорические способы описания психики и выдвигает против них решительные возражения. Это дает нам право думать, что предлагаемое им объяснение следует понимать вполне буквально. Кстати, Тёрбейн подчеркивает, что сходный взгляд отстаивает и Нельсон Гудмен.

Действительно, Гудмен [1967] утверждает, что «овладение родным языком представляет собой овладе­ние вторичной символической системой» и, следова­тельно, напоминает овладение вторым языком. Эта по­зиция Гудмена вызвала резкую критику со стороны Хомского [1972]. Последний обращает внимание на

утверждение Гудмена о том, что «доступность одного языка и использование его для объяснения и обучения» устраняет все трудности на нути овладения вторым язы­ком и позволяет избежать обращения к врожденным идеям. Хомский справедливо замечает, что это выска­зывание Гудмена есть не что иное, как метафора, по­скольку (1) нет ни малейшего основания предполагать, что «характерные признаки грамматики, такие, как разделение глубинной и поверхностной структур, или характерные признаки грамматических трансформаций и фонологических правил, а также принципы упорядоче­ния по некоторому правилу и т. п. присущи этим ранее приобретенным доязыковым «символическим систе­мам»», и (2) эти предположительные системы, «чем бы они ни были на самом деле, «не могут играть в деле объяснения и обучения» ту же самую роль, какую пер­вый язык играет при овладении вторым языком». Сле­довательно, мы можем сделать вывод, что, с точки зре­ния эмпирика, интерпретация процесса овладения пер­вым языком по аналогии со вторым не вносит никакого позитивного вклада в решение этой проблемы.

Далее, Гудмен [1968], по существу, утверждает, что языки суть не что иное, как символические системы «особого рода», удовлетворяющие «синтаксическим требованиям раздельности и различимости». Согласно первому требованию, повторения меток или последова­тельностей меток синтаксически эквивалентны; по­скольку же связь меток с буквами совершенно произ­вольна, «никакая метка не может быть связана с более чем одной буквой». Согласно второму требованию, если некоторая метка (или последовательность меток) не принадлежит двум данным буквам, тогда теоретически возможно установить и то, что данная метка не при­надлежит одной из них, и то, что она не принадлежит другой. Трудно сказать, удовлетворяют ли этим требо­ваниям действительные языки. Но еще труднее пред­ставить, на каких основаниях Гудмен предполагает на­личие у нас первоначальных «символических систем», настолько схожих с языковыми системами, что с их по­мощью мы могли бы опровергнуть «утверждение о том, что существуют жесткие ограничения на овладение род­ным языком».

Интересно отметить, что, несмотря на все различие исходных позиций, подобные высказывания можно встре-

тить и у рационалистов. Так, Дэйвид Макнил [1970], в целом придерживающийся концепции Хомского, утверждает, что «все, с чем мы сталкиваемся при овла­дении первым языком, по-видимому, зависит от пред­шествующего знания основных аспектов структуры пред­ложений. Понятие предложения, скорее всего, являет­ся частью врожденных способностей человека. Аргумен­ты, приводимые в данной книге, предназначены оправ­дать это утверждение». «Дети,—продолжает он,—вся­кий раз начинают с одной и той же первоначальной гипотезы: предложения состоят из единичных слов», поэтому «можно считать, что первоначальные высказы­вания детей непосредственно отражают базисную струк­туру». (По мнению Макнила, в начале овладения язы­ком детям не доступны специфические черты различных конкретных естественных языков.) Перед нами, по су­ществу, прямой рационалистический аналог эмпириче­ских взглядов Гудмена и Тёрбейна. Однако позиция ра­ционалиста в такой ситуации выглядит значительно убе­дительнее. Для рационалиста не существует проблемы «объяснения и научения», поскольку все необходимое для овладения вторым или первым языком врождено ребенку. Именно эта предпосылка лежит в основе кри­тики эмпиризма со стороны Хомского [1972]. Приняв такую позицию, мы более не нуждаемся для истолко­вания процесса научения в «наличии явного знания [универсальной глубинной") структуры [первого или второго языка]». Никто не обладает таким знанием, но оно и не является необходимым для овладения языком.

Другой рационалист, Зено Вендлер [1972], в бук­вальном смысле утверждает, что всякая мысль имеет пропозициональную природу. Вместе с тем он не счи­тает, что использование языка (некоторого конкретного естественного языка) обязательно для мышления. По его мнению, мы скорее мыслим в терминах глубинной структуры, лежащей в основе языка. Отсюда Вендлер заключает, во-первых, что животные не могут мыслить и, во-вторых, что «научение ребенка своему родному языку весьма похоже на изучение им второго языка», то есть происходит благодаря некоторому посреднику, напоминающему глубинные структуры Хомского. В ито­ге обнаруживается важная связь между проблемой «пер-вого-второго»-языка и теорией мышления и восприятия.

При рассмотрении взглядов рационалистов следует

учитывать, что обнаружение языковых универсалий— дело очень трудное, особенно если требуется, чтобы они были достаточно четко сформулированы (Хомский и Хелле [1968]). Однако это еще не все. Для рационали­ста типа Макнила серьезный источник затруднений скрывается в самой категории предложения, использо­вание которой в данном контексте явно неадекватно и вообще сомнительно (как, например, при анализе пер­вичных форм предложений у ребенка). Столь же сом­нительным представляется и использование понятия правилоподобных диспозиций у детей. Мы уже знаем, что ни одна из современных генетических теорий не поз­воляет говорить о наследовании правилоподобных ре­гулярностей (в отличие от законоподобньїх регулярно­стей), то есть не существует сколько-нибудь убедитель­ной концептуальной модели, которая объясняла бы пе­редачу такой организации. Таким образом, и рациона­листические, и эмпирические описания процесса овладе­ния первым и вторым языками весьма проблематичны. Это наводит на мысль о том, что рассмотрение этой проблемы должно опираться на какие-то более фунда­ментальные принципы.

Многообещающим началом может стать выяснение отношений между речью и мышлением. Эмпирики типа Тёрбейна и Гудмена, очевидно, принимают на веру на­личие весьма значительного структурного подобия меж­ду когнитивным восприятием и пониманием языка. Однако и рационалисты типа Зено Вендлера утвержда­ют, что «вы можете сказать все, что думаете, и вы мо­жете думать почти обо всем, что вы можете сказать» (причем выделенное курсивом ограничение не имеет от­ношения к нашей проблеме), поскольку, как говорит Вендлер, структуры языка и мышления в буквальном смысле полностью совпадают. При этом он имеет в ви­ду, что и речь, и мышление основываются на врожден­ных идеях декартовского типа. Вместе с тем, по Венд-леру, мы мыслим непосредственно в терминах языковых универсалий Хомского.

Концепции такого рода — неважно, эмпиристские или рационалистические,—сталкиваются с определенными трудностями, среди которых прежде всего заслуживают упоминания следующие: (а) можно, конечно, признать, что животные обладают способностью (когнитивного) восприятия, однако у нас нет никаких оснований счи-

тать, что, обучаясь перцептивному опознанию, они од­новременно овладевают и некоторой доязыковой «симво­лической системой»; и (б) если мы приписываем жи­вотным способность когнитивного восприятия, то мы не можем отрицать за ними способности обладать состоя-ниями уверенности определенного рода и в этом смыс­ле способности мыслить; но это в свою очередь про­тиворечит тому факту, что они не обладают ни язы­ком, ни способностью овладевать им (ср. Малкольм [1973]).

Здесь уместно вспомнить об уже отмечавшемся ин­тересном свидетельстве, касающемся способности шим­панзе овладевать некоторыми фрагментами естествен­ного языка. Роджер Браун [1970] приводит ряд выска­зываний Хомского и Эрика Ленненберга, отражающих их ранние взгляды, в которых отрицается возможность языка у животных: «Овладение даже минимальными рудиментами языка лежит за пределами способностей в других отношениях весьма разумной обезьяны» (Хом­ский); «Не существует данных, свидетельствующих, что какой-либо нечеловеческий вид обладает способностью овладевать хотя бы примитивными формами языкового развития» (Ленненберг). Сам Браун, по существу, при­держивается тех же убеждений и только осторожно пе­ресматривает их под давлением результатов работы Гарднеров (Гарднер и Гарднер [1971]) и Примака [1971]. Работа Брауна показывает, что при любом под­ходе к вопросу об овладении языком обезьянами воз­никают следствия, неблагоприятные для рассматривае­мых теорий. Так, если мы допустим, что шимпанзе спо­собны обучаться языковому поведению, то из обычных аргументов, выдвигаемых специалистами против такого обучения, следует: (1) что обучение первому языку, по существу, не похоже на обучение второму языку и (2) что перцептивная компетенция шимпанзе не может ис­толковываться как обладание «символической систе­мой», настолько схожей с языком, чтобы резко облег­чить процесс овладения первым языком. Если же (во­преки фактическим данным) допустить, что шимпанзе в действительности не проявляют никаких признаков владения языком, то тогда вряд ли можно предполо­жить, что доязыковые перцептивные способности ребен­ка хотя бы в какой-то степени объясняют возможность полного овладения языком.

14 Дж. Марголис

Таким образом, рассмотренная ситуация не требует от нас обязательного выбора одной из следующих аль­тернатив: (1) перцептивное опознание представляет со­бой или влечет за собой овладение «символической си­стемой» или «системой символов», структурно схожей с языком; (2) структура доязыкового мышления (а также невербального мышления, встречающегося у владеющих языком субъектов) совпадает со структурой речи. По­ложение (1) есть не что иное, как эмпиристский тезис, изобретенный с целью преодолеть затруднения, связан­ные с овладением первым языком, а (2) есть не что иное, как рационалистический тезис, служащий для той же цели. Согласно тезису (1), имеется аналогия между зрительным и гаптическим восприятием, отношение ко­торых сходно с отношением между устным и письмен­ным языком; однако анализ восприятия по образцу ана­лиза языка успеха не имел. Согласно тезису (2), речь и мышление имеют одну и ту же структуру, так как они зависят от одних и тех же врожденных условий, от которых в свою очередь зависит и само овладение язы­ком; однако оказалось, что независимо от этого тезиса мы ничего не можем сказать о структуре мышления. Недостатки приведенных тезисов столь схожи, что, учи­тывая полное отсутствие сколько-нибудь правдоподоб­ного объяснения генетических условий врожденных идей, с одной стороны, и отсутствие разработанной языковой модели, характеризующей зрение, — с другой, представ­ляется наиболее разумным обратиться к рассмотрению других альтернатив. При этом могут оказаться полез­ными обнаруженные нами сходства между перцептив­ным познанием и мышлением.

Конечно, даже если мы сомневаемся в наличии у шимпанзе настоящей языковой компетентности, мы не можем отрицать у них определенный интеллект и спо­собности к перцептивному познанию. Даже если бы мы ничего не знали о том, какие именно факторы вызыва­ют у Уошу' протоязыковые реакции на языковые сиг­налы, то и тогда мы не могли бы отрицать у нее спо­собность видеть, какие действия совершают Гарднеры в ответ на ее попытки использования языка. Иначе гово­ря, мы не могли бы отрицать за Уошу способность ви­деть, что именно происходит. Конечно, потом, когда мы

' Кличка обезьяны, которую обучали языку Гарднеры. — Персе.

начинаем приписывать Уошу перцептивное познание, мы сталкиваемся с необходимостью сформулировать ее перцептивные опознания на пропозициональном языке, причем должны сделать это независимо от того, собира­емся мы приписывать ей языковые способности или нет. Точно так же мы поступаем и по отношению к детям и взрослым, владеющим языком. При этом мы не пред­полагаем, что из факта восприятия какого-либо опреде­ленного объекта следует, будто они обязательно долж­ны формулировать — или иметь возможность сформули­ровать — в некотором языке то пропозициональное со­держание, которое приписывается их восприятию. Точ­но так же дело обстоит и с мышлением. Пусть Уошу на основании своих восприятии уверена, что то-то и то-то имеет место. Быть уверенным, что нечто происходит так, а не иначе, безусловно, является уже актом мышления, означает обладание мыслями или по крайней мере ука­зывает на способность к мышлению.

Следовательно, мысли Уошу должны допускать язы­ковое оформление независимо от того, приписываем ли мы самой Уошу языковые способности или нет. То же самое мы проделываем как по отношению к детям, так и по отношению к взрослым, уже владеющим языком. При этом мы не предполагаем, что из факта мышления о таком-то и таком-то положении дел следует, что дети и взрослые обязательно должны формулировать—или иметь возможность сформулировать—в некотором язы­ке то пропозициональное содержание, которое припи­сывается их мыслям. Короче говоря, мы можем припи­сывать какому-либо субъекту когнитивные состояния только тогда, когда мы выражаем содержание этих со­стояний при помощи суждений (пропозиционально). А суждения—согласно любой теории—нельзя опреде­лить без ссылки на предложения, посредством которых эти суждения выражаются. Дело даже не в том (безус­ловном обстоятельстве), что предложения нам нужны для формулирования суждений. Для нас здесь важнее, что сами суждения строятся по языковому образцу. Однако то обстоятельство, что мы можем приписывать когнитивные состояния (восприятия и мысли) не только животным, не владеющим языком, но также и людям, когда они не владеют языком или явно не используют свои языковые способности, позволяет нам предполо­жить, что языковые формулировки пропозиционального

14*

содержания их когнитивных состояний, не сопровождаю­щихся явными речевыми актами, должны пониматься эвристически.

Отсюда следует, что (а) в нашем распоряжении нет средств для установления пропозициональной структуры актов восприятия и мышления как таковых, а следова­тельно, нет никакой необходимости и в независимых способах определения таких структур (вопреки Гичу [1957] и Армстронг [1973]); (б) восприятию и мышле­нию следует приписывать пропозициональное содержа­ние (ср. Чизом [1966], Вендлер[1972]); (в) при исполь­зовании предложений естественного языка для переда­чи пропозиционального содержания восприятия и мыш­ления не следует принимать никаких предположений о соответствиях между используемой грамматикой данно­го языка и пропозициональной структурой восприятия или мышления. Таким образом, несмотря на то что вос­приятие и мышление являются реальными состояниями (психики), мы можем говорить только об эвристическом приписывании им пропозициональной структуры (како­ва бы ни была их структура в действительности).

Если сделанный нами вывод верен, то предпринимае­мые и рационалистами, и эмпиристами попытки отожде­ствления процессов овладения первым и вторым языка­ми не являются необходимыми для объяснения актов восприятия и мышления. Дело в том, что (в противопо­ложность мнению Тёрбейна и Гудмена) язык не зави­сит от какого-либо визуального кода. Наоборот, при пропозициональном истолковании зрению навязываются признаки языка. Вместе с тем (в противоположность мнению Вендлера и Гича) из самого факта языкового выражения мысли и того положения, что мысли закреп­ляются в языке при помощи конструкций косвенной ре­чи (oratio obliqua), еще не следует, что мышление име­ет свою собственную, независимую структуру, которая могла бы совпадать со структурой языка или быть ана­логичной ей. Пропозициональное содержание может быть приписано когнитивному восприятию и мышлению исключительно эвристически. Такого рода «эвристиче­ская» теория объясняет факт языкового оформления содержания психических состояний существ, не владею­щих языком. Дело в том, что приписывание пропозицио­нальных объектов восприятию и мышлению может быть оправдано только в рамках нашей теории когнитивных

состояний. Иначе говоря, специфика объектов, припи­сываемых в нашей теории мышлению и восприятию, вы­нуждает нас сформулировать в этой теории некоторую модель, описывающую пропозициональные объекты, а единственная доступная модель, позволяющая форму­лировать и фиксировать выражаемые или сообщаемые суждения (пропозиции), использует с этой целью пред­ложения. (Это, конечно, не означает, что сообщение или выражение суждения происходит исключительно вер-бально.)

Если бы независимое от нашей языковой модели эм­пирическое исследование показало, что восприятие и мышление действительно обладают четкой пропозицио­нальной структурой (хотя мы и не имеем никакого пред­ставления о возможности таких исследований), то эв­ристический тезис можно было бы заменить букваль­ным. Имеются, например, некоторые данные, свидетель­ствующие о наличии внутренней («молекулярной») «реп­резентации» содержания мышления и восприятия (Фо-дор [1975]). Однако нам пока достаточно показать, что, с одной стороны, эвристический тезис является удобным и разумным, а с другой стороны, в нашем распоряже­нии нет никаких независимых и несомненных свиде­тельств, которые указывали бы на факт участия грам­матических структур в процессе восприятия и мышле­ния.

Роджер Браун [1973], пытающийся найти истоки отрицательного отношения некоторых исследователей к допущению возможности языка шимпанзе, отмечает узость взглядов Хомского на этот язык как на «руди­мент чистой воды». Если следовать Хомскому, то при­дется признать, что даже дети не вырабатывают язык (на уровнях, которые Браун называет Стадиями I—III). Получается, что «в развитии ребенка появлению «язы­ка» предшествуют только языковые явления, контину­ально связанные с некоторой системой, которая в пол­ностью развившейся форме и оказывается языком» (Хомский). Тогда поведение Уошу сравнимо разве что с так называемой Стадией I «языкового» поведения, и это сходство имеет место благодаря тому, что «пра­вильный порядок слов не является строго необходимым для целей коммуникации ни для ребенка на Стадии I, ни для шимпанзе на той же Стадии». Такое положение дел в свою очередь имеет место потому, что «большая

часть последовательностей слов порождается параллель­но осуществлению ситуации, служащей их референтом, и допускает только одну осмысленную интерпретацию независимо от правильности или неправильности данно­го порядка слов».

Браун в заключение заявляет, что поведение Уошу демонстрирует «вполне достаточные языковые способ­ности, которые могли бы обеспечить ее культурную эво­люцию». «Я не исключаю,—продолжает он,—возмож­ность, что шимпанзе на самом деле обладает значи­тельно большими языковыми способностями, чем это обычно считается». Однако данный тезис существенно зависит от интерпретации контекста и ряда идеализа­ции, главная из которых связана с признанием рацио­нальности шимпанзе (в пропозициональном истолкова­нии).

Действительный смысл всех этих рассуждений сво­дится к тому, что в любом контексте овладения языком приходится так или иначе использовать эвристическую модель научения первому языку. Тем не менее следует отметить, что сам Браун [1956] указывает на тот важ­ный факт (правда, не уделяя ему достаточно внимания), что «обучение первому языку... есть не что иное, как процесс когнитивной социализации», под которым он подразумевает «обретение культуры». Здесь выдвигает­ся на первый план именно различие между процессами овладения первым и вторым языками. Однако, когда Браун вводит так называемую «Игру в Первые Слова», при помощи которой наставник обучает игрока самым началам первого языка, он прямо говорит, что «данный игрок формирует гипотезы о внеязыковых категориях, используя конкретные речевые акты». Таким образом, принятие тезиса, согласно которому овладение первым языком является частью первоначального «обретения культуры», влечет за собой использование эвристической модели пропозициональных приписываний.

Теперь мы можем сказать, что предпринимаемая и рационалистами, и эмпиристами попытка интерпретиро­вать овладение первым языком по образцу овладения вторым языком вызвана непониманием адекватности эвристической модели приписывания пропозиционально­го содержания восприятиям и состояниям уверенности животных, не владеющих языком. Однако сторонники этой концепции могут спросить нас: каким же еще об-

разом существа, не обладающие языком, могут понять природу первого языка, которым они овладевают? Од­нако и мы можем спросить их: какой смысл они вкла­дывают в понятие доязыковой гипотезы? По сущест­ву, именно такое возражение было выдвинуто русским теоретиком Л. С. Выготским [1962] против теории В. Штерна [1914]. Критикуя интеллектуалистскую кон­цепцию овладения языком, выдвинутую Штерном, Вы­готский замечает: «Казалось бы, что при подобном све­дении центральной проблемы речи — ее осмысленнос­ти — к интенциональной тенденции и к интеллектуаль­ной операции эта сторона вопроса — связь и взаимодей­ствие речи и мышления — должна получить самое пол­ное освещение. На деле же именно подобный подход к вопросу, предполагающий заранее уже сформировав­ший интеллект, не позволяет выяснить сложнейшего диалектического взаимодействия интеллекта и речи»'. Очевидно, что и рационалисты, и эмпиристы в своих теориях борются за сохранение той пустой формы ин­теллектуализма, которую разоблачил еще Выготский.

Существует множество вопросов, которые порожда­ются самой эвристической моделью и которые заслужи­вают отдельного рассмотрения. Однако мы затронем сейчас только два из них. Выбор обусловлен тем, что рассмотрение этих вопросов позволит нам продемонстри­ровать гибкость и широкие возможности эвристической модели. Во-первых, эвристическое приписывание про­позиционального содержания мышлению и восприятию влечет за собой более широкое применение конструкций косвенной речи, чем это обычно считается нужным. Они могут использоваться (1) для сообщения о пропозицио­нальном содержании речи и (2) для сообщения о пропо­зициональном содержании восприятия и мышления да­же в тех случаях, когда субъект восприятия и мышле­ния не обладает способностью к речи, или мы не имеем данных, позволяющих думать, что субъект использует или предрасположен использовать свои языковые спо­собности.

До этого пункта Вендлер вполне согласился бы с нашим рассуждением, хотя он исходит из совершенно

' Здесь и далее цитаты из Выготского даны по изданию: В ы-г о теки й Л. С. Мышление и речь.—Собр. соч. в шести томах. Т, 2. М„ 1982, с. 85.— Персе.

иных соображений. Он признает, что косвенная речь может быть использована для «воспроизведения мыслей любого субъекта наряду с мыслями самого говоряще­го», например, при передаче сообщения или пропози­ционального содержания речевого акта некоторого субъ­екта. Однако если допустить, что мышление не обяза­тельно связано со способностью к речи, то тогда невоз­можно будет отрицать, что косвенная речь имеет и бо­лее широкую (и эвристическую) функцию. Только ра­ционалист мог бы избежать этого вывода. В то же вре­мя решение вопроса о том, какие именно суждения бу­дут приписаны некоторому существу в ходе приписыва­ния конкретного акта восприятия или мышления, зави­сит от нашего понимания способностей рассматриваемо­го существа, имеющих биологическое происхождение. К счастью, наше положение облегчается уже предполо­жением о том, что данное существо способно к когни­тивному восприятию и мышлению, поскольку это нала­гает определенные ограничения на сами концептуальные способности рассматриваемого существа.

Следовательно, уже при определении сферы актов восприятия и мышления, которые могут быть приписа­ны данному существу, мы сразу же определяем запас суждений, которые могут быть приписаны как собствен­ное содержание конкретных актов восприятия и мыш­ления. Одновременно с этим определяется и запас поня­тий, которые данное существо способно использовать (вопреки Гичу и Армстронгу). Решение этих проблем, конечно, потребует определенных усилий. Однако сей­час для нас главное — наметить основные черты теории, в рамках которой совершаются эвристические приписы­вания.

Второй вопрос касается интенсиональности психиче­ских состояний—уверенности, мышления, настроения, установки, а также целостных познавательных актов. Схематически уверенность в том, что а&Ь¹, не влечет за собой уверенности в том, что Ь&а и не тождествен­на ей. Парадоксы интенсиональности широко известны и рассматриваются обычно как серьезные затруднения на пути радикально материалистической интерпретации

' В этом выражении символ «&» представляет логическую связку — конъюнкцию, соответствующую союзу «и» естественного языка. — Перев.

психики (ср. Деннитт fl969]; Армстронг [1973]). В то же время наша эвристическая модель позволяет полно­стью избежать парадоксов интенсиональности. Дело в том, что в ней психические состояния по-прежнему со­храняют свой интенциональный характер (в том смысле, что они могут быть «связаны с» или «направлены на» определенные суждения), но в то же время приписыва­ние пропозиционального содержания не обязательно будет порождать какие-либо интенсиональные пара­доксы.

Причина этого проста. Поскольку эвристическая мо­дель не предполагает обязательного владения языком, а в случае существ, владеющих языком, не требуется его действительного использования, любые интенсио­нальные соображения, касающиеся отношений между предложениями, совершенно не относятся к делу. Если мы, к примеру, хотим приписать данному существу уверенность e а&Ь и уверенность в b & а, мы не сможем сделать этого, исходя только из логических отношений следования и эквивалентности, определенных на мно­жестве предложений. Мы сможем произвести такое при­писывание на основании некоторого свидетельства—на­пример, поведенческого свидетельства, связанного с на­шей теорией интересов, желаний, умений, способностей рассматриваемого существа,—согласно которому (1) оба приписывания могут быть независимо подтвержде­ны или (2) эти приписывания не зависят ни от каких формулировок предложений.

Короче говоря, эвристическая модель обнаруживает интересную находку—тот факт, что парадоксы интен­сиональности возникают не в связи с приписыванием психических состояний вообще, а только в тех случаях, когда подобные приписывания совершаются по отно­шению к существам, активно использующим речь или предрасположенным к ее использованию для выражения или сообщения своих мыслей и восприятии. В этом пункте вновь возникают многочисленные концептуаль­ные затруднения. Однако изложенные соображения под­сказывают, что мы можем справиться с ними, не рис­куя с самого начала зайти в тупик. Для этого нам да­же не надо окончательно разрешать спор между рацио­налистами и эмпириками, как не надо и смешивать про­цессы овладения первым и вторым языками со способ­ностью когнитивного восприятия и мышления. Однако

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 63; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!