Рационалисты против эмпириков 2 страница

дении языком существами, наделенными соответствую­щими способностями.) Сам Хомский [1972] утвержда­ет, что универсальные «глубинные структуры того рода, который постулируется в трансформационно-генератив-ной грамматике, являются реальными психическими структурами», но не объясняет, как это возможно. Одна­ко его последователи •(Кац [1964]) определенно заяв­ляют, что «структура механизма, стоящего за способ­ностью говорящего субъекта к коммуникации с други­ми говорящими субъектами... является механизмом моз­га, компонентой нервной системы». В рамках теории Хомского это единственное объяснение, совместимое с материализмом. Следует отметить, что это объяснение требует наличия системы внутренних носителей линг­вистических способностей. (Мы еще вернемся к этому вопросу.)

На самом деле эмпирическое распознание универ­сальных и локальных грамматических свойств данных языков происходит, по существу, одинаково: мы попро­сту проверяем, выполняется ли какая-либо из этих ги­потез для определенных наборов лингвистических дан­ных. Универсальная грамматика в таком случае оказы­вается не чем иным, как множеством инвариантных и универсальных связей, присущих всем без исключения естественным языкам. Однако сами рационалисты при­знают, что можно построить искусственные языки, не со­гласующиеся с предполагаемыми языковыми универ­салиями. Этим определяется то значение, которое ра­ционалисты придают теории, объясняющей, каким обра­зом ребенок овладевает языком. Согласно выдвинутому тезису, локальные грамматические свойства языка сле­дует приписывать культурно формируемым правилам, а универсальные характеристики—докультурной пси­хической структуре (причем вопрос о том, придается ли этой структуре материалистическая интерпретация или нет, обычно считается несущественным (Хомский [1972])). В результате универсальная грамматика ока­зывается множеством правил, «которые соотносят зву­ки и значение некоторым конкретным способом» (Хом­ский [1972]).

Получается, что в ходе объяснения овладения язы­ком рационалист вынужден прибегать к услугам весьма сомнительной теории. В этой теории человеческой пси­хике независимо от всяких влияний культуры приписы-

вается определенная врожденная структура, детермини­рующая способность к следованию правилам, которые некоторым образом «интернализуются» в рамках дан­ной расы. Рационалист, таким образом, не ограничива­ется утверждением, что врожденная структура обуслов­ливает согласование психических явлений с некоторы­ми законоподобными регулярностями. Для рационали­ста структура обусловливает способность психики ре­бенка производить гипотезы или по крайней мере про­являть такие формы поведения, которые весьма напо­минают процесс формирования гипотез о том, каким образом фактам культуры могут быть приписаны свой­ства, вытекающие из докультурно существующих уни­версальных правил. Согласившись с тем, что дети фор­мируют гипотезы, нам придется принять и еще более сомнительную теорию, утверждающую существование врожденных правил, которые управляют овладением первым языком, поскольку «правила» адекватной оцен­ки гипотез о языке не могут совпадать с «правилами» самого языка.

Мы видели, что затруднения, с которыми сталкивает­ся рассматриваемый тезис, весьма обширны. К тому же не так легко точно определить, что они собой представ­ляют. Предположим, что человеческая личность принад­лежит к роду соответствующим образом физически ода­ренных существ, которые в ходе воспитания в рамках культуры приобретают способность использования язы­ка (причем «способность», как уже отмечалось, означа­ет нечто большее, чем компетентность, по Хомскому). Мы уже говорили, что в рамках эмпиристской теории вполне допустимы врожденные интеллектуальные спо­собности, определяющие правила оперирования в неко­торой данной области, в частности правила языка. В эмпиристской теории такие способности вводятся при помощи предположения о том, что потенциальный носи­тель языка постольку развивается как личность, по­скольку он обучается правилам конкретного естествен­ного языка (причем способы такого научения в настоя­щее время остаются полнейшей загадкой).

Рационалист же вынужден утверждать, что локаль­ные правила данного языка распознаются ребенком, который еще не стал носителем языка, но который про­двигается вперед при помощи проверки гипотез о пра­вилах данного языка путем сравнения их с универсаль-

ными правилами, которыми он уже некоторым образом обладает. При этом рационалисту придется объяснить, откуда берется у ребенка способность обнаруживать тот факт, что локальный язык имеет «исключения» по от­ношению к предположительно универсальной граммати­ке. Следовательно, рационалисту придется объяснить, каким образом получается, что чувствующий организм, еще не прошедший обработку средствами культуры и общества, уже в самом начале своей жизни обладает правилами. И это при том условии, что само понятие правила предполагает наличие некоторых норм, позво­ляющих различать, принадлежит ли некоторый индивид к данному виду или нет, то есть, иначе говоря, понятие правила теряет смысл вне институционализированных форм жизни. Когда речь идет о языке, эти институты, по-видимому, должны полностью принадлежать к обла­сти культурных явлений и отличаться значительной сте­пенью сложности. Когда же речь идет о не столь слож­ных, но тем не менее способных к накоплению социаль­ного опыта и изменению социальных структурах, та­кие институты должны быть по крайней мере протокуль-турными.

С точки зрения рационалиста, ребенок человека в некотором смысле заранее ориентирован на распознава­ние правил. Еще на докультурном уровне он обладает множеством инвариантных правил, с которыми в конеч­ном счете должны согласовываться любые правила, в предварительном порядке изобретаемые ребенком для языка, связанного с данной культурой. Без такого со­гласования этот последний просто не будет признан языком. Трудно сказать, могут ли помочь рационалисту в данном случае аналогии с машинами (Патнэм [I960]); Т. Нагель [1969]), поскольку машины, как известно, обычно программируются их создателями та­ким образом, чтобы они следовали определенным пра­вилам. Рационалистическая гипотеза была более прав­доподобной в XVII веке, поскольку тогда считали, что бог является творцом человека. Действительно, для Де­карта, например, дух является мыслящей субстанцией. А эта субстанция в свою очередь имеет, по Декарту, врожденную внутреннюю структуру, которая обуслов­ливает ее изначальное подчинение правилам мышления и разума (в качестве примера таких правил можно при­вести принцип достаточного основания (Лейбниц)).

Эмпиристы же в таком случае обращаются к ассо­циации идей и условиям памяти и допускают только не­которые врожденные законоподобные регулярности, управляющие процессами мышления. Следовательно, пропасть, разделяющая рационалистов и эмпиристов, оказывается значительно глубже, чем можно было пред­положить. То, что Локк в противоречии с собственными установками является в некотором отношении рациона­листом, не имеет особого значения. Яблоком раздора между рационалистами и эмпиристами становится воп­рос: обладает ли ребенок человека способностью от­крывать (изобретать или осваивать) правила разума и правила языка или ребенок от рождения вооружен пра­вилами, которые при стимуляции их чувственными вос-приятиями позволяют ему раскрыть сущностную струк­туру своей психики?

Таким образом, и рационалисты, и эмпиристы допу­скают врожденные идеи. Но эмпиристы допускают толь­ко законоподобные регулярности, а рационалисты в чис­ло врожденных включают также правилоподобные уни­версалии. Мы сейчас заостряем различия между рацио­налистами и эмпиристами, чтобы тем самым подчерк­нуть, что проблему выбора рационалистической или эм-пиристской теории нельзя решить чисто эмпирическими средствами. По всей вероятности, не существует эмпири­ческих методов, которые помогли бы нам выделить оп­ределенные правила, свойственные врожденной структу­ре психики (если, конечно, психика и на самом деле не программируется по типу машины Тьюринга).

Как мы еще увидим, этот выбор оказывается реша­ющим при определении адекватности той или иной тео­рии личности, а тем самым и всех форм редукционист-ского материализма. Однако независимо от выбора ра-ционалистской или эмпирической позиции при обсужде­нии вопроса об овладении языком следует учитывать различия в положении ребенка, впервые научающегося естественному языку, и лингвиста-исследователя, учи­тывающего всю область естественных языков, историче­ские черты их развития и т. п. Исходные данные, над которыми «теоретизирует» ребенок и лингвист, попро­сту несравнимы, равно как и сами их способности «тео­ретизирования» о вероятной структуре данных. Это да­ет нам основания предположить, что фиксируемые линг­вистом регулярности есть не что иное, как артефакты

его целенаправленного исследования; конечно, сам линг­вист считает, что полученные им результаты приблизи­тельно верно выражают структуру психики ребенка.

Поэтому было бы уместно принять «индуктивное требование» или ограничение (Дервинг [1973]), соглас­но которому, «прежде чем переводить придуманную лингвистом грамматику из области «ученой фикции» (Якобсон [1961]) в ранг правдоподобной модели «ре­альной», «интернализованной» или «психологически адекватной» грамматики некоторого языка, следует по­требовать, чтобы ребенок мог научиться этой граммати­ке исключительно на основе доступных ему данных». Вместе с тем можно попытаться отвергнуть тезис Хом-ского, сохранив в то же время понятие глубинных за­кономерностей естественного языка. Тогда нам придет­ся принять следующие положения: (1) «глубинные структуры имеют значительно более абстрактный ха­рактер, чем это предполагалось ранее» (Бах [1968]);

(2) языковые универсалии представляют собой идеали­зированные отражения изменчивых регулярностей кон­кретных естественных языков (Стайнер [1975]) и/или

(3) связность естественного языка зависит от неязыко­вых закономерностей (физиологических, неврологиче­ских, перцептивных и т. п.), в соответствии с которыми организация памяти, единообразие человеческих по­требностей, исторический контакт между различными культурами и попытка их сравнения, даже воспринимае­мые структуры внешнего мира, а вместе с ними и логи­ческие условия могут участвовать в создании наблюдае­мых языковых действий. Пункт (1) означает возвраще­ние к нефальсифицируемому; (2) есть не что иное, как ослабленная форма специфически рационалистического тезиса (нативизм), а (3) является ядром любой эмпи­рической теории. Короче говоря, мы сосредоточимся на исторически сформировавшихся и в определенном смыс­ле случайных регулярностях конкретных языков. Нали­чие таких регулярностей вполне согласуется с тезисом о существовании грамматики, включающей в себя не­наблюдаемые закономерности, но не настолько «глубин­ной», чтобы совершенно потерять первоначальную связь с поверхностными структурами таких языков.

Нашу критику можно вести сразу по нескольким на­правлениям. Первое. Рассмотрим, что получилось бы, если бы Хомский был материалистом. Тогда, если бы

он, утверждал, что правила универсальной грамматики изначально закреплены в структуре мозга, ему приш­лось бы в буквальном смысле трактовать человека как машину (а не только как существо, которое можно ана­лизировать по аналогии с машиной) или в противном случае ему пришлось бы считать, что человека создал бог, и т. п. Иначе он бы не смог объяснить, почему он отдает предпочтение рационалистическому, а не эмпири-стскому тезису. Дело в том, что понятие физического мозга, от рождения структурированного таким образом, чтобы «следовать правилам», приводит по меньшей ме­ре к аномалиям.

На первый взгляд может показаться, что факт за­программированности машины на «следование прави­лам» легко поддается редукции, поскольку смену состоя­ний актуально «реализованной» машины всегда можно описать как причинную связь, сводящуюся к действию чисто физических факторов. В этом смысле, когда мы говорим, что такая машина следует правилам, мы не­изменно прибегаем к метафорическому выражению. Од­нако это не имеет никакого отношения к человеку— носителю языка, поскольку мы не можем сказать, что в него введено что-либо подобное программе. К тому же мы уже знаем, что языковую деятельность человека нельзя редуцировать к чисто физическим явлениям. Мы можем оправдать утверждение о том, что машина сле­дует правилам, только сославшись на тот факт, что че­ловек ввел в нее определенную программу (что, оче­видно, не характерно для самих людей). Отсюда сле­дует, что функциональное описание данной машины (не обязательно выраженное в языке) всегда можно за­менить некоторым экстенсионально эквивалентным ему чисто физическим описанием (что невозможно в случае языкового поведения людей). Следовательно, чтобы оп­равдать тезис, согласно которому психика человека «за­ранее обременена» языком, Хомскому необходимо (а) показать, что психика человека действительно является запрограммированной, и/или (б) дать объяснение регу­лярностей языка в чисто физических терминах, однако последнее, скорее всего, невозможно (Селларс [1963а]). Поскольку же Хомский считает, что языковые универса­лии присущи только одному виду—человеку, то для него отождествление человека и машины оказывается неприемлемым. Хомский, напротив, приписывает людям

некоторые врожденные и нередуцируемые познаватель­ные способности, к которым в свою очередь, редуцируе­мы полярные способности к деятельности. Сравнение человека с машиной позволяет провести четкое разли­чие между (рационалистическими) взглядами Хомского и (эмпиристскими) взглядами Патнэма.

Второе. Рассмотрим интересный тезис, согласно ко­торому в начальный период развития дети не только «выражают нечто подобное содержанию полных пред­ложений при помощи высказываний, состоящих из од­ного слова», но и «само понятие предложения претер­певает непрерывную эволюцию в течение всего этого периода» (Макнил [1970]). К примеру, наблюдения за ребенком показали, что он говорит «хи», «когда ему подносится нечто горячее» (в 12 месяцев 20 дней), «ха»—указывая на «пустую кофейную чашку» (13 ме­сяцев 20 дней), и «нана»—указывая на верх холо­дильника — «место, где обычно кладут бананы», даже в том случае, когда там нет никаких бананов (14 меся­цев 28 дней). При рассмотрении речевого поведения очень маленьких детей, пожалуй, нельзя избежать неко­торых идеализации. Более того, совершенно невозмож­но получить свидетельства, связанные с использованием указанных выражений и подтверждающие рационали­стические гипотезы относительно овладения языком. Представляется, что свидетельства, характеризующие этот период овладения языком, настолько идеализиро­ваны, что не могут играть никакой роли в выборе меж­ду конкурирующими теориями. Идеализации относитель­но таких начальных стадий речи должны быть связаны с введением доязыковой модели рациональности — си­стемы координированных желаний, потребностей, наме­рений, ощущений, восприятии и действий. Без этой мо­дели мы не смогли бы интерпретировать первичные высказывания ребенка в контексте данных стимулов и реакций как произнесение предложений, имеющих им­плицитную структуру. Несложно заметить, что в такой модели интенциональные состояния приписываются на основе свидетельств, указывающих на физические со­стояния существа. Однако сам способ их приписывания исключает возможность теории тождества или редук-ционизма. Мы можем использовать этот случай как па­радигму при рассмотрении более широкого класса явле­ний. Для характеристики ранних языковых реакций ре-

тающее значение имеет тот факт, что понятие детской рациональности—желаний, намерений, мнений и т. n.— с самого начала характеризуется в пропозициональных терминах, то есть эти понятия можно выразить только при помощи языковой модели. Следовательно, есть все основания полагать, что предположительная структура речи ребенка является всего лишь артефактом той тео­рии, на основе которой ребенку приписываются конкрет­ные речевые высказывания. (Мы еще вернемся к про­блеме рациональности существа до овладения языком и существ, не владеющих языком.)

Дэйвид Макнил [1970] подчеркивает, что у нас име­ются определенные «основания, позволяющие предполо­жить, что понятие предложения не является продуктом научения», что «дети всегда начинают с одной и той же первоначальной гипотезы [sic!]: предложения состоят из единичных слов». Он также утверждает, что языко­вые универсалии, участвующие в овладении языком при диахроническом (по стадиям научения) рассмотрении, во всех случаях оказываются одинаковыми. Отсюда Макнил заключает, что научение детей универсальной абстрактной структуре естественных языков не так уж трудно объяснить, поскольку в действительности дети «начинают говорить непосредственно на языке скрытых структур» [sic!] и только впоследствии научаются трансформационным особенностям стиля конкретных языков.

Хотя Макнил и подчеркивает различие между эмпи-ристской и рационалистической концепциями обучения языку, он тем не менее ничуть не преуспел не только в обосновании внутренней неадекватности эмпирической теории, но и в доказательстве последовательности и эмпи­рической обоснованности рационалистической теории. В частности, его рассмотрение ранних фаз овладения язы­ком носит столь абстрактный характер, что оно в прин­ципе теряет всякую связь с эмпирическими свидетель­ствами, а о так называемых универсалиях вообще труд­но сказать, имеют ли они специфически языковые чер­ты. Скорее они относятся к числу когнитивных универ­салий (что совсем другое дело) и к тому же имеюг скорее приобретенный, чем врожденный, характер. На­пример, как говорит Макнил, «перестановка... является универсальным трансформационным отношением... по-своему используемым в английском и во французском

13 Дж. Марголис

языках. Другими универсальными отношениями являют­ся исключение и добавление. Вряд ли наберется более полудюжины универсальных трансформаций».

Однако интерпретация правил перестановки как соб­ственно языковых или врожденных связана со значи­тельными трудностями, хотя нет сомнении, что при по­мощи этих правил мы ограничиваем число возможных комбинаций. К тому же ясно, почему мы должны пред­полагать, что, прежде чем научиться «специфическим» формам перестановки в английском или французском языках, дети должны владеть «универсальными транс­формационными» формами или правилами перестанов­ки. Предположение о врожденности универсальных трансформаций в таком случае напоминает следующее рассуждение. Допустим, что предположение Гольдбаха¹ верно для натуральных чисел. Тогда, по логике рациона­листов, следовало бы считать, что психика ребенка, научающегося правилам игр с числами (эти игры могут иметь идиосинкретические, но непротиворечивые прави­ла), уже «структурирована» в соответствии с предполо­жением Гольдбаха, которое ребенок каким-то образом «непосредственно» использует на самых ранних стадиях освоения чисел.

При сравнении приведенного рассуждения с концеп­цией Макнила получается: (1) возможная неунивер­сальность предположения Гольдбаха соответствует той возможности, что предполагаемые языковые универса­лии вообще не являются универсалиями; (2) возможная универсальность догадки Гольдбаха соответствует свое­образному кантианскому статусу предположительных языковых универсалий: такие универсалии оказывают­ся всего лишь логическими или концептуальными огра­ничениями, которые нельзя нарушать, не впадая в про­тиворечия, и (3) приписывание догадке Гольдбаха ста­туса нефальсифицированного обобщения соответствует признанию за детьми способности формировать необы­чайно сильные языковые обобщения. Напомним, что, по Макнилу, само предположение о наличии предложений

' Известное утверждение теории чисел, с4)0рмулированное X. Гольдбахом: всякое целое число, большее или равное шести, мо­жет быть представлено в виде суммы трех простых чисел. Пробле­ма Гольдбаха, связанная с доказательством или опровержением этого утверждения, до сих пор нс решена. — Ред.

в речи ребенка (необходимо) зависит от идеализации, которые всегда использует исследователь» при рас­смотрении интенций ребенка. Поэтому идея существо­вания врожденного правила, управляющего первичными предложениями, делает совершенно тривиальным поня­тие языкового правила. Получается, что Макнил фак­тически бездоказательно принимает рационалистический тезис. Кроме того, он сталкивается лицом к лицу со сле­дующим парадоксом: если бы ему удалось сформулиро­вать в качестве исходной парадигмы правило порожде­ния предложений, то поиск конкретных языковых уни­версалий стал бы совершенно излишним. Поэтому по­пытка сформулировать некоторое, хотя бы приблизи­тельно адекватное конкретное правило порождения предложений является, скорее всего, абсолютно бесперс­пективной.

Перейдем к рассмотрению языковых универсалий Хомского. Как говорит сам Хомский (Хомский и Хелле [1968]): «Некоторый общий принцип рассматривается как универсалия, если он совместим с фактами всех человеческих языков. Будучи лингвистами, мы, конечно, не интересуемся случайно универсальными принципами. Нас скорее интересуют принципы, универсальные в об­ласти всех возможных человеческих языков, то есть те принципы, которые фактически являются предваритель­ными условиями для овладения языком». Если Хомский имеет в виду законоподобные предварительные условия овладения языком, эмпиристы вряд ли стали бы с этим спорить. Разумно предположить, что обучение языку является естественным для человека, а следовательно, подчиняется регулярностям того же типа, что и другие регулярности, которые можно обнаружить в природе, к примеру, регулярности неязыкового поведения людей. Однако существование каких-либо универсалий-законо­мерностей, объясняющих овладение языком, представ­ляется весьма сомнительным. Интересно, что в этоло-гических исследованиях (Лоренц [1971]) фактически подчеркивается именно «наличие инвариантных струк­тур, отличающих поведение человека как вида и пред­ставляющих собой детерминанты определенных, типич­ных для данного вида характеристик, присущих всем человеческим обществам».

Этот подход разработан также її в применении к животным. Здесь напрашивается параллель с данной

13*

самим Хомским характеристикой его собственной рабо­ты, хотя заметны и некоторые различия. Однако если целью всех усилий Хомского была законоподобная ин­вариантность, то его универсалии не носили бы языко­вого характера, ибо языковые универсалии представля­ют собой изменчивые правила, предполагающие возмож­ность нарушения их. Таким образом, Хомский скорее стремится выделить правилоподобные универсалии— языковые аналоги универсальных законов природы. (В этом смысле Хомскому закрыт путь к использованию машинной модели, да, похоже, он и не испытывает же­лания возвращаться к ней.) Однако как бы ни была ве­лика объяснительная роль предполагаемых языковых универсалий, для их обнаружения, как признает сам Хомский, необходим определенный теоретический базис, позволяющий отличить подлинные универсалии от слу­чайных обобщений. В то же время единственное сооб­ражение, которое он приводит в пользу этого различия, сводится к тому, что «каждый нормальный ребенок овладевает в высшей мере сложной и абстрактной грам­матикой, свойства которой только в малой степени обусловлены доступными ему данными» [1968]. Одна­ко этот факт, как мы уже видели, не является решаю­щим свидетельством в пользу рационалистического объ­яснения по сравнению с эмпиристской теорией и, воз­можно даже (вопреки Хомскому), непосредственно не сказывается на психологических способностях ребенка.

Одним словом, рассуждение Хомского движется по кругу. Сначала мы вместе с Хомским предполагаем, что наиболее всеохватывающие языковые обобщения являются языковыми универсалиями, так как мы уже приняли рационалистический тезис, то есть согласились с тем, что в психике «заложена» способность научения всем возможным языкам. Однако сам рационалистиче­ский тезис мы принимаем на основании определенной гипотезы. Суть ее состоит в том, что овладение языком, «проходящее с громадной скоростью при условиях, да­леких от идеальных, и при незначительных вариациях среди детей, которые могут в значительной мере раз­личаться по интеллекту и опыту» ["1968], не может иметь места, если в психике не будет соответствующего запа­са языковых универсалий, по отношению к которым на­ши обобщения выступают некоторыми приближениями. В то же время у Хомского нельзя найти никаких дру-

)9б

гих—независимых—аргументов в пользу рационалис­тического тезиса.

Кроме того, вполне возможно, что существуют кон­цептуальные ограничения, общие для всех возможных языков, например определенные универсальные «прави­лоподобные» регулярности, нарушение которых влечет за собой потерю меры связности, рациональности и т. п. Так, нельзя считать мысль—a fortiori' язык—связной, если она нарушает правило, согласно которому ничто не может быть А и не-Л в том же самом отношении, хотя на самом деле нарушения этого правила могут регулироваться определенными компенсаторными про­цессами. Мы сейчас даже не нуждаемся в точных фор­мулировках таких «правил», поскольку упомянутые на­ми правила не имеют никакого отношения к тому роду правил, о которых говорил Хомский в связи с языковы­ми универсалиями. Хомский теоретически признает воз­можным сформулировать такой искусственный язык, которым ребенок не может овладеть так, как он владе­ет естественным языком, но который компетентные но­сители языка могли бы изучить как второй язык. Сам Хомский подчеркивает, что не существует никаких ап­риорных оснований, которые позволили бы объяснить, почему в человеческом языке используются именно та­кие предположительно универсальные правилоподобные операции, а не какие-нибудь иные альтернативные опе­рации, которые в действительности не встречаются в естественных языках. «Вряд ли можно сказать, — про­должает он, — что операции последнего типа [осмыслен­ные примеры которых он приводит] являются более «сложными» в некотором абсолютном смысле; они не порождают дополнительных неопределенностей и не на­носят особого вреда эффективной коммуникации. И все же ни в одном человеческом языке структурно незави­симые операции не встречаются среди структурно-де­терминированных грамматических трансформаций и не зависят от последних».

Эти соображения Хомского вполне приемлемы, но все дело в том, что они в значительной мере не соот­ветствуют стандартам рационалиста. Правилоподобные обобщения формируются на эмпирической основе и мо­гут превратиться в языковые универсалии только при

' Тем более {лат.) — Перев.

условии принятия рационалистического тезиса. А мы уже знаем, что сам этот тезис основывается на эмпи­рическом обнаружении языковых универсалий. В то же время концептуальные и «правилоподобные» ограниче­ния, которым подчиняются мышление и язык (транс­цендентальные ограничения в кантианском смысле), оказываются слишком всеохватывающими, чтобы счи­таться языковыми универсалиями. Такие концептуаль­ные ограничения являются минимальной гарантией по­следовательности и рациональности, тогда как языковые универсалии претендуют на большее. В общем случае мы можем выделить законоподобные универсалии, пра­вилоподобные регулярности и (универсальные) концеп­туальные границы. Все. они некоторым образом связа­ны с предположительными «инвариантами». Последний тип ограничений, если его отнести к историческому раз­витию познания, ближе всего подходит к построениям Канта (Стросон [1966]). Нарушение подобных границ там, где они имеются, выводит в область логически не­возможного.

Следовательно, этот тип ограничений не позволяет четко разграничить эмпирическую и рационалистиче­скую альтернативы. Первый тип ограничений, парадиг­мой которого являются закономерности физической при­роды, определяет границы физически возможного (Смарт [1963]). Следовательно, законоподобные универ­салии суть не что иное, как минимальные ограничения на возможность формулирования правил. Что же каса­ется правилоподобных регулярностей, то они либо реду­цируемы, либо нередуцируемы к универсалиям первых двух видов. Если эти регулярности редуцируемы и для них существуют экстенсионально эквивалентные форму­лировки, то ссылка на правила есть не что иное, как материалистический способ выражения (такое положе­ние имеет место, когда мы говорим о соблюдении пра­вила поведения построенной машины Тьюринга или о «правилах» перестановки). Если же они нередуцируе­мы (как в случае языкового поведения человеческих личностей), то лежащие в их основе «закономерности» открыты для пересмотра со стороны тех самых существ, которые подчиняются этим «закономерностям». (Это, как мы еще отметим в ином контексте, имеет решающее значение для (1) оценки телеологических описаний физической природы, (2) приписывания правил сообще­

ствам животных, (3) оценки смысла дискуссий по по­воду разумных машин.) Следовательно, никакие соо-ственвю эмпирические соображения не дают повода ис­толковать трансформационно-генеративную грамматику как свидетельство в пользу рационалистического тезиса в противовес эмпиристскому. Так, даже редукция че­ловеческого языка по аналогии с максимальными про­граммами не дает никакой основы для предпочтения рационалистической или эмпирической позиций. Одна­ко такая нейтральность трансформационно-генератив-ной грамматики, конечно, не означает, что она сама по себе не допускает эмпирического оправдания.

Сформулируем результаты нашего обсуждения в ви­де дилеммы. Для любого рационалиста открыты только две возможности. С одной стороны, это последователь­ный дуализм, стопроцентное картезианство. С другой стороны—признание психологии, совместимой (в неко­тором смысле) с адекватной теорией человеческого те­ла. О неприемлемости первой альтернативы мы уже го­ворили. Однако и во втором случае рационалист не может выдвинуть никаких эмпирических оснований, ко­торые позволили бы предпочесть рационалистический те­зис эмпиристскому. Ирония судьбы заключается в том, что Хомский намеревался при помощи своей теории рес­таврировать лингвистику как одну из ветвей психологии в противовес таксономическим теориям Блумфилда [1933] и других и тем самым показать неадекватность бихевиористской лингвистики. Однако Хомскому так и не удалось обосновать непротиворечивость следующих утверждений и подкрепить их эмпирическими свидетель­ствами: (1) психика или мозг обладают врожденными структурами, данными до всякого воздействия культу­ры; (2) эти структуры представляются как множества диспозиций, которые не имеют ничего общего с пред-расположенностями или склонностями; (3) эти диспози­ции истолковываются как пребывание в некотором фор­мальном, «логическом» или «функциональном», состоя нии (Патнэм [I960]) «следования»точно определенным правилам, упорядоченным при помощи некоторой ие­рархии. Таким образом, тезис о лингвистике как ветви когнитивной психологии представляется весьма сомни­тельным, поскольку теория психики, которая подразу­мевается в этом тезисе, имеет дело с эмпирически не­проверенными и теоретически невыразимыми характе-

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!