Рационалисты против эмпириков 1 страница

Поразмыслив над приведенными в предыдущих гла­вах аргументами, нетрудно сделать вывод, что нам уда­лось оказать первоначальное сопротивление редукциони-стским теориям психических состояний и личностей и указать на существенные препятствия, возникающие на пути этих теорий. Мы показали, что факт приписывания психических свойств и необходимость связывать их с физическими процессами не могут служить рациональ­ным основанием для принятия теорий тождества пси­хического и телесного или же элиминативного материа­лизма. Мы также продемонстрировали, что наиболее характерные способности личностей, а также возмож­ные затруднения, связанные с их индивидуализацией, свидетельствуют против редукционистских теорий лично­сти. Однако, несмотря на правдоподобность таких воз­ражений, наша критика все еще в недостаточной сте­пени обоснованна. Для придания ей большей основа­тельности необходимо точно выяснить, что представля­ют собой те характерные особенности личности, которые позволяют нам отбросить обе формы редукционизма. Сам ответ прост: это — язык, но рассмотрение следствий такого ответа потребует от нас времени и терпения. Кстати, одним из интересных и неожиданных следствий является тот факт, что адекватная теория языка проли­вает свет также и на отличительные признаки облада­ющих чувствами, но лишенных дара речи существ.

Важно с самого начала уяснить общий план нашего рассуждения, поскольку вопрос о языке и овладении им столь сложен, что, пытаясь разрешить его, мы рискуем вообще упустить из виду интересующую нас проблему соотношения психического и телесного. Поэтому мы сра­зу же вкратце попытаемся указать на то значение, ко-

торое вопрос об овладении языком имеет для решения нашей более общей проблемы. Выяснение основных свойств языка, как бы далеко оно на первый взгляд ни уводило нас от темы, поможет нам раскрыть ряд су­щественных черт человеческой культуры и выяснить ограничения, присущие чувствующему, но лишенному дара речи живому миру. Мы попытаемся решать эти проблемы одновременно и с этой целью начнем все сна­чала, на некоторое время отложив в сторону приведен­ные ранее аргументы.

Итак, наиболее отличительным свойством личности оказываются ее языковые способности. Можно смело сказать, что наличие языковых способностей является необходимым и достаточным условием принадлежности к числу личностей. Давайте и начнем с рассмотрения этой способности. Тем самым мы в (противоположность половинчатым взглядам Стросона [1959]) сразу же сформулируем отличие личностей от обладающих чувст­вами существ (или «чувствующих тел»), а также, по­скольку языки, безусловно, принадлежат к явлениям культуры, сможем опереться на теорию, согласно кото­рой личности являются культурными сущностями. К то­му же даже самые ярые редукционисты (Селларс [1963а]) признают, что язык не редуцируется к физи­ческим явлениям и не допускает «чисто физического объяснения».

При рассмотрении языка стратегическое значение имеет вопрос об овладении им. Дело в том, что процесс овладения языком сказывается на его природе, а при­рода языка—на средствах овладения им. Следователь­но, определенный интерес представляет для нас вопрос:

какого рода существа могут овладевать языком? А во­прос, что за существа получаются в результате овладе­ния языком, оказывает значительное влияние на раз­решение проблемы редукционизма. Ответы на эти во­просы подскажут нам способ понимания непрерывного процесса, который включает неодушевленную физиче­скую природу, живой мир растений и одушевленных су­ществ, мир компетентных в языковом отношении лич­ностей, а также продукты их культурной деятельности, включая создание искусственных сущностей, обладаю­щих интеллектом. Многое зависит от ответов на эти во­просы, и мы ясно сказали, чего именно мы от них ожидаем.

Под овладением естественным языком мы будем понимать процесс овладения первым языком детьми, научающимися языку всеми теми способами, которые представляет в их распоряжение человеческое общест­во. В последнее время вопросу об овладении языком придается большое значение в решении спора между эмпиристской и рационалистической теориями психики (Хомский [1965], [1966]). Говоря о рационалистической теории, мы не имеем в виду теорию априорного источни­ка достоверных истин. Скорее речь идет об определен­ном структурировании психики еще до рождения ребен­ка, до введения его в мир культуры, до первоначально­го овладения языком, то есть о теории, согласно кото­рой психика ««считается» заранее обремененной силь­ными ограничениями самой формы грамматики», связан­ными с универсальными правилами естественных языков (Хомский [1972]). Вопрос об овладении языком, таким образом, заслуживает нашего внимания по двум при­чинам: во-первых, в силу его самостоятельного интере­са и, во-вторых, в силу того, что его разрешение позво­лит нам значительно сократить аргументацию в пользу нашего тезиса. При рассмотрении этого вопроса нам по­требуется доказать, что рационалистическая теория пси­хики и языка либо вообще невозможна, либо ее нельзя сформулировать в рамках какой-либо известной стра­тегии объяснения, либо она требует принятия таких до­пущений, которые сами по себе являются совершенно неприемлемыми. Мы также попытаемся доказать, что специфически языковые способности нельзя приписывать детям до их введения в мир культуры и что, следова­тельно, теория, согласно которой личности являются специфически культурными сущностями, оказывается вполне жизнеспособной и рациональной. Нетрудно за­метить, что любая теория, претендующая на объяснение феномена овладения языком вне всякой связи с поня­тием культуры, явно несовместима с пониманием лич­ности как культурной сущности. Конечно, упомянутые теории сами по себе еще не восстанавливают тезис о тождестве духовного и телесного, однако они в значи­тельной степени облегчают его реализацию. А это в свою очередь означает, что аргументы, построенные почти по Хомскому, вносят свою лепту в укрепление ре-дукционистской позиции (Хомский, кстати, не считает владение языком принадлежностью организмов; данное

им определение языковой способности вообще не каса­ется ее «реализации» в организме, машине или чем-ли­бо подобном). Согласно рационализму, состояние неко­торого существа до начала обучения родному языку и его состояние в процессе обучения не являются разны­ми фазами развития одного и того же биологического организма, а совпадают во всех отношениях. Ведь спо­собности, присущие данной системе от рождения, не из­меняются, а просто созревают.

Сторонники эмпиризма, напротив, считают, что язы­ковая способность принадлежит к числу способностей sui generis (в смысле нередуцируемости к физикалист-скому языку) и является наиболее существенным отли­чительным признаком человеческой личности. Поэтому они вынуждены принять тезис, согласно которому «суще­ство», уже владеющее языком, не тождественно суще­ству, которое впервые начинает им овладевать. Они не принадлежат к сущностям одного рода: первое характе­ризуется наличием языковой способности, второе — от­сутствием таковой. Отсюда следует, что человеческие личности в биологическом плане неразрывно связаны с представителями вида Homo sapiens, но не тождествен­ны им. Существует только один способ избежать проти­воречий при последовательном проведении этого тези­са — положить в его основу некоторое отношение типа отношения воплощения. В противном случае мы не су­меем объяснить ту эмерджентность, которая появляется в результате этого перехода. Тем не менее общеизвест­но, что непременным спутником эмпиризма в вопросе об овладении языком (Патнэм [1967Ь]; Куайн [I960], [1974]) является тот или иной вид редукционизма, и это, очевидно, связано с отрицанием, что процесс овладения языком имеет характер sui generis. Мы вско­ре еще вернемся к этому вопросу.

Современный рационализм в свою очередь оказыва­ется далеко не полной теорией. В ней не определяется, какие именно факторы, принадлежащие природе чело­века (то есть того биологического вида, который, как показывает опыт, успешно овладевает языком), позво­ляют нам приписывать индивидам этого вида врожден­ные универсальные правила грамматики (Дж. Миллер [1970]). Таким образом, рационалистическая теория стирает радикальные родовые различия между телами, чувствующими организмами и личностями, даже не пы-

таясь дать этому какое-либо объяснение.

Хомский [1972] считает, что роль решающих аргу­ментов в деле подтверждения или опровержения как эмпирической, так и рационалистической теорий овла­дения языком должны играть чисто эмпирические сооб­ражения. По его мнению, главным свидетельством про­тив всех эмпиристских теорий выступает та замечатель­ная скорость, с которой дети овладевают родным язы­ком. Он считает, что этот процесс начинается с «весьма примитивного образца... который вообще не имеет отно­шения к делу и может быть исключен из рассмотрения как некорректный», и завершается свободным исполь­зованием языка, «который, без сомнения, выходит да­леко за пределы имеющихся чувственных данных... В обозримой сфере языка эти исходные данные состав­ляют пренебрежимо малую часть». В роли непосредст­венных оппонентов Хомского выступают обычно эмпи­рики, придерживающиеся бихевиористских теорий язы­ка (Куайн [1960] и Скиннер [1957]). Для нас важно показать неадекватность такого рода теорий (Хомский [1959]; Марголис [1973Ь]). К этому нас вынуждают, с одной стороны, внутренние потребности нашего рас­суждения, а с другой, возможность использования та­кой критики для обоснования несостоятельности ради­кального бихевиоризма. Хотя мы еще далеки от полной и последовательной эмпиристской теории овладения языком, и рационалистическая теория наталкивается на очень серьезные концептуальные и эмпирические контр­аргументы. В любом случае мы можем сказать, что би­хевиористские теории вряд ли исчерпывают все воз­можности для построения эмпиристского объяснения языка.

Приводимые Хомским факты несомненны. Однако опровержение эмпиристских теорий научения языку ока­зывается значительно более трудным, чем это представ­ляется на первый взгляд. Во-первых, исторические фак­ты показывают, что теория врожденных идей еще не позволяет провести четкую демаркационную линию меж­ду рационализмом и эмпиризмом. А между тем именно этот вопрос традиционно считался водоразделом меж­ду учениями рационалистов и эмпириков и, как ни странно, превалировал в недавних спорах по поводу овладения языком. Как четко заявляет сам Хомский, следуя в этом отношении Лейбницу, даже для эмпири-

стекой концепции Локка не характерно отрицание врож­денных способностей психики (Хомский [1965], [1966]). Теория tabula rasa в действительности никогда не игра­ла заметной роли в выборе одной из противоположных точек зрения. Так, последовательные эмпирики (Гуд-мен [1967]) могли бы обвинить Локка в постоянно проявляемой им склонности к врожденным идеям. Во-вторых, современные эмпирики совершенно доброволь­но постулируют существование врожденных способно­стей психики, от которых зависит овладение языком. Патнэм.[1967Ь], например, пытается объяснить процесс овладения языком в терминах интеллектуальных способ­ностей, связанных с памятью. Этот тезис в определен­ном смысле носит юмистский, а может быть, даже лок-ковский оттенок. Согласно взглядам Патнэма, овладе­ние языком следует понимать как сравнительно простое дело, не требующее принятия сильного варианта теории врожденных идей: достаточно постулировать только врожденность общих интеллектуальных (эмпиристских) способностей, и не нужно прибегать к конкретным и сложным врожденным языковым структурам. Рациона­лист же, напротив, утверждает, что необходимая врож­денная компонента этого процесса детально структури­рована, обладает высокой степенью сложности, имеет явно выраженный языковой характер, совершенно чуж­да эмпиристским предпосылкам о характере обучения и является видообразующим признаком человека.

Короче говоря, руководящей идеей Хомского явля­ется тезис, согласно которому адекватное исследование грамматической структуры естественных языков—если учитывать способность детей удивительно быстро и по­следовательно овладевать языками—свидетельствует о том, что лингвистика, по существу, представляет со­бой раздел когнитивной психологии. По Хомскому, ис­следование языка, в частности, вооружает нас эмпири­ческими свидетельствами, вынуждающими принять ра­ционалистическую теорию психики.

Эмпирики, придерживающиеся, скажем, юмистской позиции, ответили бы на это, что в действительности лю­ди имеют лишь врожденные способности к определен­ным общим интеллектуальным стратегиям, стимулируе­мым чувственным опытом. Главное назначение этих стратегий — способствовать ассоциации идей, влияющей на способность именования, памяти, абстрагирования и

1^ Дж. Марголис

т. п. Следовательно обучение языку рассматривается эм­пириками как одна из частных задач, возникающих в системе общих врожденных способностей людей. Для решения этой задачи не нужны никакие заранее данные способности, имеющие конкретную и определенную структуру, приспособленную для овладения граммати­кой. Для рационалиста все это решительно неприемле­мо. Для него главное, чем овладевает ребенок при обу­чении языку,— это глубинная структура, которая об­ладает в высокой степени абстрактным характером, в норме не дана нашей интроспекции, не связана одно­значно с каким-либо стабильным набором эмпирических сигналов и позволяет постоянно импровизировать грам­матически правильные предложения. Причем не наблю­дается никакой эмпирической зависимости между этими последними и тем запасом предложений, который пер­воначально имеется в распоряжении говорящего. Сле­довательно, такого рода овладение языком предполага­ет, что психика заранее обременена некоторой опреде­ленной до деталей структурой, приспособленной для обучения языкам (Хомский [1972]).

Существуют по крайней мере два общих соображе­ния, свидетельствующих против рационалистического те­зиса и не требующих тщательного анализа ни локаль­ных, ни универсальных свойств языка. Предположим, что мы для пробы приняли рационалистический тезис. Тогда мы должны также допустить, что ребенок не толь­ко раскрывает в себе некую универсальную грамматику, которая устанавливает ограничения на локальную грам­матику его родного естественного языка, но вместе с тем овладевает локальной грамматикой своего родного языка (но не раскрывает ее в себе). Поэтому, исходя из самого рационалистического тезиса, мы можем пред­положить, что овладение конкретным языком значи­тельно более трудное дело, чем раскрытие врожденной универсальной грамматики. В конце концов конкретный естественный язык обладает не только свойствами, об­щими с универсальными грамматиками, но и своими собственными специфическими чертами. II эти его соб­ственные черты глубоко индивидуальны, связаны с ис­торическими случайностями, усложнены огромным чис­лом причинных факторов, прямо не сказываются на эволюции и генетике человеческого мозга. Так, ребенок должен отнести фонологические варианты, которые

достигают его уха, к определенной приемлемой обла­сти. Только тогда он сможет воспринять их как знако­мое слово, имеющее знакомый смысл. Он может услы­шать слово «car», произносимое уроженцем штата Джорджия, жителем штата Мэн или венгерским эмиг­рантом. Если он никогда до этого не слышал таких про­изношений, то как он сможет на основании врожденных грамматических или фонетических правил четко опре­делить, что это слово есть слово «car», a не какое-ни­будь иное слово? Данная проблема, без сомнения, за­трагивает все аспекты языка, в том числе и синтакси­ческий аспект. Это нетрудно уяснить, если, к примеру, обратить внимание на феномены двусмысленности, за­висимости значения от контекста, а также на затрудне­ния при распознавании грамматически не вполне пра­вильных предложений (Зифф [1965]); Патнэм [1961]).

Здесь напрашиваются два существенных ограниче­ния, диктуемые, во-первых, влиянием контекстуальной информации на определение семантического значения слов, по преимуществу передаваемых при помощи зву­ков (воплощенных в звуках), и, во-вторых, невозмож­ностью определить синтаксис языковых высказываний без учета контекстуальной информации, которая влияет на их смысл. Однако отсюда необходимо следует, что объяснение овладения естественным языком, предлагае­мое рационалистами, несостоятельно. Таким образом, рационалисты терпят крах не при объяснении того, что Хомский называет языковой компетентностью (связан­ной с раскрытием универсальной грамматики), и не при объяснении реальной языковой практики (которая за­висит и от внешних факторов—Хомский [1965]), но скорее при объяснении способности говорить на конкрет­ном естественном языке.

Теперь нам не представляет труда обосновать это заключение. Конкретная грамматика данного естествен­ного языка не врождена ребенку. Фактически дети с равной легкостью изучают любой язык при наличии со­ответствующего контакта с компетентным носителем данного языка. Ребенок, родившийся в семье, говоря­щей по-французски, будет говорить по-эскимосски, а не по-французски, если он вырастет среди эскимосов. Од­нако отсюда следует, что ребенку приходится изучить сложную грамматику некоторого естественного языка, явно не являющуюся врожденной. Это верно и в том

12*

случае, если эта грамматика подчинена некоторой глу­бинной врожденной грамматике. Таким образом, ребе­нок должен располагать некоторой общей интеллекту­альной способностью к открытию локальной граммати­ки (и других локальных признаков) своего языка, про­являющейся при условиях в существенных отношениях схожих с теми условиями, из которых, по мнению рацио­налиста, вытекает неадекватность эмпиризма. Короче говоря, только эмпиристская теория овладения языком, направляемая — согласно выдвинутой нами гипотезе — рационалистической теорией универсальной грамматики, может объяснить овладение характерными чертами кон­кретных естественных языков, начинающееся с фрагмен­тарных, вырожденных, неправильно построенных, бес­связных эмпирических сигналов. (Это то самое разли­чие, которое передается при помощи различения поня­тий языковой компетентности и языковой способности, понятий раскрытия врожденной универсальной грамма­тики и овладения конкретным естественным языком.) Однако в т?.ком случае сразу же возникает вопрос:

нельзя ли раскрытие предполагаемой глубинной грам­матики объяснить, исходя из эмпиристских установок? Не является ли это «раскрытие» на самом деле «овла­дением», или, иначе говоря, действительно ли мы нужда­емся в постулировании жесткой, врожденной, глубинной универсальной грамматики? Допустив, что ребенок при познании структуры конкретного языка не может обой­тись без участия общих интеллектуальных способностей, мы вправе поставить вопрос: а являются ли такие эм-пиристские способности только дополнением к более глубокой рационалистической, специфически грамма­тической компетентности? Для нас ответ на этот во­прос не связан с новыми затруднениями, в то время как на рационалиста вновь ложится бремя доказательства того, что для овладения языком требуется нечто боль­шее, чем общие интеллектуальные способности. Инте­ресно, что современные лингвисты (Хомский и Хелле [1968]) до сих пор не уверены в том, что полученные ими с таким трудом обобщения грамматических и фо­нологических правил—которые, согласно их гипотезе, должны интернализоваться детьми,—действительно яв­ляются языковыми универсалиями. Эта неуверенность говорит о том, что детям в первую очередь следует при­писывать любые—даже самые экстраординарные—

эмпиристские способности, а затем уже решать вопрос о приписывании рационалистических способностей.

Второе соображение таково. Предположим, что при­маты, как подсказывают эксперименты, способны на­учиться некоторому фрагменту грамматики человеческо­го языка (Гарднер и Гарднер [1969]). Для нас этот результат значительно важнее, чем тот факт, что не­которые отличные от человека существа (скажем, дель­фины) на самом деле обладают языком (Лилли {1967]), хотя коммуникация животных и порождает другие про­блемы. Хомский утверждает, что язык является «отли­чительным признаком вида». Иногда даже кажется, что, по его мнению, только человек может владеть языком. Однако время от времени у него проскальзывают наме­ки на то, что и особи других видов могут овладевать языком. Если бы Хомскому, к примеру, удалось пока­зать, что дельфины или «марсиане» владеют языком, то рационалистический тезис не претерпел бы от этого осо­бого ущерба. Однако этому тезису был бы нанесен серь­езный удар, если бы удалось показать, что шимпанзе способна овладеть некоторым фрагментом человеческо­го языка. Дело в том, что, согласно взглядам Хомского [1972], некоторая грамматика «может приобретаться только организмом с заранее «встроенными» жесткими ограничениями на форму грамматики». «Эти врожден­ные ограничения, — продолжает Хомский, — являются предварительным — в кантовском смысле — условием языкового опыта». Кстати, каковы бы ни были «встроен­ные» грамматические ограничения на овладение язы­ком, они не могут по своей природе иметь кантианский характер, поскольку, согласно взглядам самого Хом­ского, можно научиться языкам, которые не имеют по­добных ограничений.

Как свидетельствуют эмпирические данные, шимпан­зе не обладают ни собственным естественным языком, ни «встроенными» в организм условиями для овладения человеческими языками. Следовательно, если шимпанзе (Примак.[1971]) с их чуждым опытом и эволюцией все же способны овладеть фрагментом человеческого языка (обладающего одновременно и универсальными, и ло­кальными характеристиками) или, по крайней мере, некоторым эффективным фрагментом данной локальной грамматики, то единственно правдоподобным объясне­нием их успехов оказывается эмпиристская гипотеза.

Однако вопрос о том, может ли ребенок человека овла­деть человеческим языком на основе только тех врож­денных способностей, существование которых допуска­ется эмпиризмом, остается открытым. Мы можем са­мое большее утверждать, что языковое поведение такого рода не позволяет подтвердить рационалистический те­зис. Более того, вообще не ясно, к какому роду должны принадлежать эмпирические свидетельства, которые мог­ли бы оказать решающее влияние на подтверждение ра­ционалистической гипотезы.

Рассмотрим, к примеру, сообщество людей, которые говорят на искусственном языке и, скажем, забыли тот естественный язык, при помощи которого сформулиро­вали свой сегодняшний язык. Пусть они воспитывают свое потомство исключительно на искусственном языке, применяя те же самые общие методы воспитания, что и прежде. Допустим также, что молодое поколение суме­ло овладеть таким языком. Если к тому же учесть, что Хомский поддерживает гипотезу, согласно которой ис­кусственный язык вполне может быть связным и в то же время не основываться на данных языковых универ­салиях, то рационалистический тезис лишается всяких эмпирических оснований. Если же, напротив, допустить, что молодое поколение так и не смогло освоить этот искусственный язык, то наиболее вероятным объяснени­ем этого были бы самые разнообразные неязыковые ограничения, например ограниченные возможности че­ловеческой памяти. (Вообразите, что такое сообщество умело бы использовать некоторые устройства для фик­сации порядка в серии достаточно длинных «структур­но независимых» цепочек слов.) Таким образом, чтобы подтвердить рационализм и опровергнуть эмпиризм, ну­жен значительный запас подлинных языковых универса­лий. В настоящее же время единственным свидетельст­вом в пользу рационалистического тезиса допустимо считать наличие грамматических обобщений, которые могут рассматриваться как определенные приближения к врожденным языковым универсалиям. Однако вряд ли такого свидетельства достаточно для подтверждения ра­ционалистической гипотезы.

Грамматическая связность человеческих языков не только представляет собой определенную идеализацию, ее к тому же весьма трудно зафиксировать при помощи определенных правил. Ведь предполагаемые правила

глубинной грамматики и вообще понятие грамматиче­ской правильности нельзя сформулировать иначе, чем в связи с предпосылками практической деятельности в ми­ре, приобретенными говорящими субъектами. Джордж Лакофф [197 la], например, считает, что «изучение от­ношений между некоторым предложением и связанными с ним допущениями о природе мира, проводимое при помощи систематических правил, является частью ис­следования языковой компетентности. Совсем другое дело—деятельность [performance]. Предположим, что S правильно построено только относительно PR (мно­жества предпосылок). Тогда говорящий субъект будет высказывать некоторые суждения о правильном или не­правильном построении предложения S и эти суждения будут варьироваться с изменением внеязыкового знания. Если предпосылки, входящие в PR, противоречат факту-альному знанию, культурному опыту или мнениям о ми­ре говорящего субъекта, то тогда он может квалифици­ровать S как «необычное», «странное», «отклоняюще­еся», «аграмматическое» или просто неправильно по­строенное предложение относительно имеющихся у не­го допущений о природе мира.

Таким образом, суждения о правильном построении высказываний зачастую формируются под влиянием внеязыковых факторов, то есть под влиянием определен­ной деятельности. Что же касается языковой компетент­ности, то она сводится к способности говорящего субъ­екта сочетать предложения с предпосылками, относи­тельно которых эти предложения оказываются правиль­но построенными». Если Лакофф прав, то трансформа­ционные правила языка сами по себе являются некото­рой функцией имеющихся предпосылок. Но тогда сле­дует отказаться от понятия «автономный синтаксис», весьма существенного для теоретиков, настаивающих на врожденности универсалий (Лакофф [1971Ь]; Столкер [1976]), а вместе с ним следует отбросить и сам тезис, согласно которому психика заранее обременена язы­ком. (Лакофф, по-видимому, одно время ограничивал «глубинные» синтаксические категории «Предложения­ми, Группами подлежащего. Группами сказуемого, Конъюнкцией, Существительным и Глаголом».)

Однако впоследствии этот список был практически сведен на нет, во всяком случае он сделался настолько неопределенным, что его уже недостаточно для обосно-

вания первоначального утверждения Хомского (Маккоу-ли [1971а]). Если же допустить, что воззрения Лакоф-фа (и другие сходные взгляды) ошибочны, то есть счи­тать, что наши предпосылки не воздействуют на семан­тическую компоненту модели языковой компетентности (например, Кемпсон [1975]), то тогда нам придется вве­сти в рассмотрение «модель деятельности», которая охватывала бы «прагматический» смысл предпосылок (ср. Грайс [1957]; Сирл [1969]; Беннитт [1976]). В частности, Рут Кемпсон допускает (и даже настаива­ет), что существуют прагматические аспекты использо­вания «определенных групп подлежащего» (Рассел [1905]; Стросон [1950]), которые не могут быть выра­жены при помощи семантической компоненты модели компетентности.

Нам нет дела до междоусобных схваток современных лингвистов. Однако принятие последней точки зрения значительно затрудняет четкую демаркацию между ус­ловиями языковой компетентности и языковой деятель­ности. Дело в том, что идея Кемпсон об адекватности формальной семантики покоится на определении значе­ния в терминах условий истинности. Но этот тезис уже предполагает, что адекватная модель языковой компе­тентности однозначно применима ко всем подходящим предложениям (высказываниям). По-видимому, удов­летворительное различение семантически правильных и семантически неправильных предложений должно осно­вываться на разделении семантической и синтаксиче­ской компонент данной модели и формулировке соот­ветствующих трансформационных правил. Без такого рода правил не может быть и речи об определении по­нятия значения в терминах формальных семантических условий (вопреки Дэвидсону [1967], ср. Хакинг [1975]). (К этому вопросу мы еще вернемся.)

Таким образом, следует отметить, что (1) реальные языки, по-видимому, обладают изменчивыми «исключи­тельными» свойствами, которые не соответствуют пред­полагаемым языковым универсалиям; (2) конкретные языковые обобщения никогда не находили универсаль­ного подтверждения; (3) универсалии типа «предложе­ние» не допускают формального определения и на по­верку либо оказываются определенного рола идеализа-циями, либо производны от контекста; (4) повторяю­щиеся связи, регулярности языка нельзя выделить, не

обращаясь к контекстам деятельности, в которые вво­дятся внеязыковые предпосылки; (5) проблемы обозна­чения, двусмысленности, а также трудности различения правильных и неправильных высказываний свидетель­ствуют в пользу неотделимости синтаксических и се­мантических структур друг от друга и неустранимости контекстуальной информации, влияющей на анализ зна­чения речевых высказываний; (6) овладение реальными языками требует (даже при принятии рационалистиче­ского тезиса) последовательно эмпиристской модели обучения; (7) свидетельства, касающиеся обучения жи­вотных, либо имеют тенденцию к опровержению рацио­налистического тезиса, либо уменьшают вероятность его эмпирического подтверждения; (8) свидетельства, касающиеся овладения языком детьми, настолько идеа­лизированы, что не могут играть роль эмпирического подтверждения рационалистического тезиса; и (9) сама модель рационализма является аномальной, если ее рассматривать с позиции принятых в науке моделей объ­яснения.

Существуют и более глубокие соображения. Естест­венные языки, по-видимому, существенно связаны с че­ловеческой культурой. Одичавшие дети, например, не способны овладеть языком или по крайней мере прояв­ляют в этом отношении не больше способностей, чем другие приматы. Возможно, конечно, что их неспособ­ность к языковой деятельности объясняется фундамен­тальными физическими изменениями, например потерей физической способности к речи. Но и это объяснение сталкивается с рядом затруднений (Гарднер и Гарднер [1971]). Поэтому не вполне ясно, в каком смысле мож­но говорить, что одичавшие дети обладают врожденной грамматикой, и как это можно подтвердить эмпириче­ски. Не ясно также, почему те несущественные языко­вые способности, которые они иногда проявляют, долж­ны свидетельствовать в пользу рационалистического, а не эмпиристского тезиса. Согласно теории Хомского, овладение естественными языками складывается из вве­дения в культуру и активизации докультурных генети­чески детерминированных грамматических правил. Это позволяет отнести его концепцию к числу платонистских (Хомский [1966]). (Отсюда, кстати, не следует, что нуж­но избегать функциональных характеристик языка; мы здесь ограничиваемся рассмотрением вопроса об овла-

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 91; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!