Гл ав а 5 материализм без теории тождества 2 страница

Итак, во-первых, обоснование Патнэмом теоретиче­ского тождества зависит либо от объединения в один вид восприятия и ощущения, либо от невозможности иссле­довать их сходства и различия. Нужно отметить, что субъективность ощущения, если она допускается, в кор­не отличается от субъективности, скажем, проприоцеп-ции и интероцепции¹. Первый вид субъективности связан

* По Ч. Шеррингтону, интероцепция сигнализирует с помощью специальных рецепторов (интероцепторов) о протекании обменных процессов и других изменениях во внутренней среде организма а проприоцепция — при помощи специальных рецепторов (проприоцеп-торов) — о движении и относительном положении частей тела. —Ред.

с предполагаемой нетранзитивностью ощущения, то есть с тем, что ощущения не существуют независимо-от об­ладания ощущениями. Второй вид субъективности, если принять во внимание транзитивность восприятия, связан с определенными формами привилегированного доступа к тому, что в принципе интерсубъективно доступно при помощи других способов восприятия (Марголис [1973а]). Восприятие транзитивно в том смысле, что то, что актуально воспринимается, должно существовать не­зависимо от восприятия или должно быть независимым свойством чего-то существующего.

Во-вторых, предполагая, что «функциональная оога" низация (решение проблем, мышление) человека или машины» может быть описана в терминах логических состояний без обращения к «физической реализации», Патнэм невольно принимает допущение, согласно кото­рому все психические состояния могут быть единообраз­но интерпретированы таким образом. Но, как мы уже видели, вопрос о том, можно ли придать единообразную функциональную трактовку (Патнэм [1967а]; Чайэра и Фодор [1965]) ощущению и мышлению, является весь­ма дискуссионным. Возможна даже такая ситуация, когда теоретическое тождество можно оправдать для некоторых видов психических состояний и нельзя оправ­дать для других. Если же удастся доказать, что ощуще­ния в противоположность мышлению нельзя подвергнуть функциональной интерпретации, то тогда возможен еще и такой вариант: для различных видов психических со­стояний потребуются различные способы оправдания теоретического тождества. Это положение, к примеру, позволяет подчеркнуть важный смысл описательной ро­ли ощущений, исходя из которой мы установили, что эм­пирическое содержание ощущения нельзя охватить ни элиминативными маневрами, ни аналогами перцептив­ного описания (Корнмен [1968а]; Фейгл [1967]). К счастью, требуемое различение между ощущением и восприятием можно экономным образом провести при помощи следующего наблюдения: в соответствии с на­меченной перцептивной интерпретацией боли (Питчер [1970]); Суит [1959]) мы воспринимаем не только то, что некоторая часть тела актуально находится в «пов­режденном, ушибленном, раздраженном или патологиче­ском состоянии», но также воспринимаем, что тело по­тенциально находится в таком состоянии. В тех контек-

стах, в которых глагол «чувствовать» (или родственные ему выражения) требует непропозиционального' вини­тельного падежа (Чизом [1966]), вряд ли можно пред­полагать наличие определенно независимого объекта. Но и на основании тех контекстов, в которых этот гла­гол сочетается исключительно с пропозициональным² винительным падежом, также нельзя заключить, что этот глагол имеет перцептивный смысл, по крайней ме­ре о наличии его у этого глагола нельзя заключить толь­ко на указанном основании. Предложения типа «Я ви­жу, что вы правы» или «Я слышу то, что вы мне говори­те» (и даже предложения с явно непропозициональным винительным падежом, например «Я вижу вашу цель») обычно не используются для передачи сообщений о сен­сорном восприятии. Фактически можно сказать, что гла­голы, связанные с сенсорным восприятием и соответству­ющим образом используемые в эпистемических контек­стах, сочетаются и с пропозициональным, и с непропози­циональным винительным падежом (Чизом [1966];

Сибли [1971]; Марголис [1973а]). Если речь идет о че­ловеке, который переживает некоторый (визуальный) образ, то мы должны иметь возможность говорить и (1) что он видит P (независимый существующий объект, состояние дел или что-либо аналогичным образом до­ступное его органам зрения), и (2) что он видит, что p (соответствующее суждение о Р). (Эта формула до­статочно гибка для того, чтобы охватить и зрительные ошибки, и зрительные иллюзии и т. п.; подробности нас здесь не интересуют.) Однако сомнительно, что, говоря о когнитивной осознанности ощущений (типа боли), мы говорим о целиком перцептивном феномене (вопреки Армстронгу [1962] и Питчеру [1970]), то есть о таком феномене, в рамках которого все то, что опознается как независимый объект (положение дел и т. п.), является интерсубъективно доступным другим людям и при по­мощи других органов чувств.

Это наводит нас на новые концептуальные трудности в теории Патнэма. Во-первых, в приведенных Патнэмом образцах предложений (а) и (b) выбор глагола «уста-

' Где связь между глаголом и существительным в винительном падеже не опосредована. — Ред.

² Где глагол связан с подчиненным ему предложением с по­мощью связки «что».— Ред.

навливать» в предложении (а) на самом деле весьма двусмыслен. Когда речь идет о машинах, глагол «уста­навливать» скорее всего не используется в каком-либо эпистемически точном смысле. Это можно заметить из следующей (несколько экстравагантной) фразы: термо­стат «установил», что температура в комнате упала ниже нормальной, и вследствие этого «включил» кон­диционер. Для контекстов, в которых «устанавливать» используется в неэпистсмическом смысле (или использу­ется как своего рода метафора), нельзя провести ника­кой прямой аналогии между утверждениями (а) и (b), поскольку в утверждении (b) глагол «знать» недвусмыс­ленно используется в эпистемическом смысле. В тех же контекстах, в которых термин «установить» используется в эпистемическом смысле, мы совершенно не способны вложить точный смысл в утверждение о том, что машина знает, что она находится в состоянии А. Это, конечно, не означает, что мы отрицаем (или утверждаем) нали­чие познавательных способностей у машин. Это только указывает на то, что мы обычно допускаем наличие у нас непосредственного знания и опыта относительно не­которых психических состояний (например, боли). Во­прос же о том, что мы подразумеваем, когда говорим, что некоторая машина знает свои собственные внутрен­ние состояния, остается открытым. Проблема эта еще больше усложняется, поскольку, определяя род ощуще­ния, о котором Джонс знает, что он его имеет, мы пони­маем, что мы. в лучшем случае находимся лишь в са­мом начале теории о том, каким образом он приходит к этому знанию. Однако утверждение (а) никак не оп­ределяет, к какому роду состояний принадлежит со­стояние А. Следовательно, мы не получаем никакой ин­формации о соответствующих сенсорных механизмах или механизмах ощущения, посредством которых машина могла бы узнать, что она находится в состоянии А. К тому же глаголы «устанавливать» и «знать» в отличие от глаголов «видеть», «слышать», «нюхать» и т. п. сами по себе не сообщают ничего о соответствующих сенсор­ных или чувственных механизмах, посредством которых данные (нспропозициональные) объекты могут быть подходящим образом опознаны. Использование в дан­ном случае пропозициональных объектов, по-видимому, вполне соответствовало бы патнэмовскому намерению использовать глагол «устанавливать» в эиистемическом

смысле. Однако обычный способ описания пропозицио­нальных объектов также включает в себя определение соответствующих непропозициональных объектов (любо­го рода), доступных тому или иному органу чувств (или другим модусам чувствительности—Марголис [1962]). К тому же в традиционных теориях познания признает­ся возможность приписывания мнения (и других психи­ческих состояний—Чизом [1966]; Марголис [1973а];

Лерер [1974]).

Эти соображения показывают, что Патнэм по край­ней мере поторопился, утверждая, что «каждый фило­софский аргумент, который когда-либо выдвигался в свя­зи с проблемой духовного и телесного, начиная с самых древних и самых наивных (например, «состояния созна­ния отличаются от физических состояний только во мнении») до наиболее изощренных, имеет точные (курсив мой.— Дж. М.) аналоги в случае «проблемы» логических и структурных состояний машин Тьюринга». Здесь можно привести еще одно соображение. Действи­тельная (не абстрактная) машина Тьюринга сконструи­рована и запрограммирована делать то, что мы называ­ем «установлением ее нахождения в состоянии А». Имен­но это, согласно Патнэму, в принципе позволяет ис­пользовать эпистемически характеризуемый способ вы­ражения. Короче говоря, у нас есть возможность осу­ществлять когнитивные приписывания машине именно потому, что эта машина имеет конечную предписанную ей программу, в терминах которой можно говорить о на­личии у нее функциональных состояний. В таком случае в концептуальном отношении это приписывание парази­тирует на нашей способности осуществлять такое при­писывание по отношению к самим себе. Причем, когда мы приписываем себе когнитивные состояния, это про­исходит либо при условиях, которые радикально отлича­ются от тех условий, в рамках которых функционирует машина, либо при условиях, о сходстве которых с ма­шинными условиями ничего нс известно. В таком случае мы вынуждены заключить, что высказанная Патнэмом претензия вряд ли оправданна. Конечно, из этого не сле­дует отрицание того, что машиноподобные создания мо­гут однажды появиться во внеземном космическом про­странстве; по отношению к «ним» было бы абсурдным отрицать, что «они» имеют способность познания. Одна­ко и в этом случае мы попадаем в столь же неприятное

положение, то есть, как и в случае с людьми, мы вес равно не будем располагать конечной машинной про­граммой, наличие которой лежит в основе первоначаль­ной аналогии Патнэма.

Следовательно, рассматриваемые Патнэмом альтер­нативы просто бьют мимо цели. «Если проблема духов­ного и телесного отождествляется с какой-либо пробле­мой, выходящей за рамки чисто концептуальных инте­ресов (например, с вопросом, имеют ли люди «душу» или нет),—пишет он,—то тогда обязательно выполня­ется одно из следующих положений: либо (а) ни один аргумент, когда-либо использовавшийся философами, не проливает никакого света на эту проблему (независимо от способа построения самого аргумента); либо (б) не­который философский аргумент в защиту механицизма является корректным; либо (в) некоторый дуалистиче­ский аргумент показывает, что и люди и машины Тью­ринга имеют душу!» И все же Патнэму еще необходимо объяснить, в каком смысле можно говорить о том, что машины обладают когнитивными состояниями. В той степени, в которой он делает это, он вынужден выходить за пределы своих собственных альтернатив. Не каждое функциональное состояние является когнитивным (как показывает «поведение» термостата или растения), по­этому характер аналогии между функциональными со­стояниями машин и когнитивно функциональными со­стояниями людей нуждается в точном определении. Воз­можно, к примеру, что это различение отражает те до­воды, на основании которых Ноэм Хомский, считающий, что язык врожден личности, отвергает взгляды тех, кто желает свести личность к автоматам с конечными со­стояниями. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Аргумент, который мы до сих пор исследовали, име­ет то достоинство, что в нем в минимальной степени ис­пользуются допущения, связанные с особенностями рас­суждения о психических явлениях. Все наши допущения при этом сводятся к следующим: (1) жизнеспособный материализм не исчерпывается вариантами теории тож­дества; (2) связь между наблюдаемостью и материализ­мом скорее предполагает обращение к эмпирическим свидетельствам, чем к тождеству как таковому; (3) воз­можно, что понятие о психических явлениях не допуска­ет единообразного анализа, и (4) особое внимание сле­дует уделять отличительным чертам описания психичес-

ких событий от первого лица. В этом смысле введение различении типа различия между логическими и струк­турными состояниями (а также между психическими и физическими состояниями) свидетельствует о том, что третий вид дуализма не является опасным.

Фактически Патнэм [1967а] специально указывает, что «гипотеза о функциональных состояниях не являет­ся несовместимой с дуализмом». Он считает, что психи­ческие состояния не являются ни просто состояниями мозга, ни физико-химическими состояниями, ни состоя­ниями всей нервной системы, но скорее оказываются особыми функциональными состояниями. Возражая Смарту, он утверждает, что гипотеза, согласно которой боль является состоянием мозга, крайне неправдоподоб­на, поскольку для того, чтобы подкрепить ее, следует «определить такое физико-химическое состояние, для ко­торого было бы верно, что любой организм (а не только млекопитающее) находится в состоянии боли тогда, и только тогда, когда (а) он обладает мозгом с соответ­ствующей физико-химической структурой и (б) его мозг находится в указанном физико-химическом состоянии». Иначе говоря, маловероятно, чтобы «параллельная эво­люция во всей вселенной могла бы всегда приводить к одному и тому же физическому «корреляту» боли».

Однако слабость позиции самого Патнэма проявля­ется, когда он в це/.ях интерпретации описательных рас­суждений о психических состояниях от первого лица апеллирует к теоретическому статусу самих психических состояний. Этот маневр не может быть удачным, по­скольку, какие бы еще трудности ни возникали (напри­мер, опасность солипсизма или необходимость исключе­ния характеристик психического опыта из области нау­ки—Бродбек [1963], [1966]), знание или описание пси­хических состояний от первого лица не обязательно функционально связано с этиологией поведения (если воспользоваться выражением Федора).

Очевидно, что возникающие при этом проблемы мо­гут вынуждать нас к уступке дуализму илиэпифеменоме-нализму с его «помологическими бездельниками» (Фейгл [1967]) или, что еще более печально, к уступке полному картезианскому дуализму. Как же предупредить эту опасность? Ее нельзя избежать, обращаясь к стратегии так называемого функционального материализма. Во всяком случае, значение функционалистских теорий

нельзя в полной мере оценить, во-первых, без тщатель­ного анализа понятия психических состояний, во-вторых Оез ответа на вопрос, являются ли с точки зрения функ­ционализма психические состояния концептуально одно­родными, и, в-третьих, без ответа на вопрос, существуют ли иные материалистические альтернативы, которые мо­гут дать удовлетворительную трактовку психических со­стоянии. Однако именно этим вопросам не уделяется ни­какого внимания в рассуждениях Патнэма.

Наше рассуждение заодно устанавливает и неполно­ту недавно выдвинутого Дэйвидом Льюисом [1966] утверждения о том, что «всем нам, принимающим мате­риалистическую рабочую гипотезу, согласно которой физические феномены допускают только чисто физиче­ское объяснение, следует принять и теорию тождества [и возвратиться к теории Смарта о том, что] фактиче­ски любой опыт тождествен некоторому физическому со­стоянию». Льюис формулирует свой аргумент следую­щим образом: «Определяющей характеристикой любого (вида) опыта как такового является его каузальная роль, его реакция на наиболее типичные причинно-след­ственные связи. Однако мы, материалисты, считаем, что эти каузальные роли, которые с аналитической необхо­димостью принадлежат опыту, в то же время принадле­жат и фактуально определенным физическим состояни-ям. Поскольку же такие физические состояния обладают определенными характеристиками опыта, они сами должны быть опытом».

Но здесь имеются некоторые трудности, ускользнув­шие от внимания Льюиса. Так, если определяющей ха­рактеристикой опыта, психических явлений оказывается некоторая «типичная» каузальная роль, то эта каузаль­ная роль может включать в себя каузальную роль при­писанную «определенным физическим состояниям» и в то же время не быть тождественной с нею (или с каким-либо видом ее). Таким образом, предложение Льюиса объясняло бы причинную связь между опытом и такими интенциональньши состояниями, как страх, только втом случае, если бы редукционизм был независимо под­твержден. Поскольку последнее явно не имеет места приходится искать другие способы объяснения указав нон связи. Так, мы могли бы, не выходя за пределы материализма, вернуться к психофизическим законам При этом мы могли бы признать «определяющую» /саг/-НО

зальную роль опыта при условий, что будут выдвинуть! и оправданы некоторые отношения, отличные от отно­шения тождества, но тем не менее совместимые с мате­риализмом (например, отношение воплощения).

Несомненно, такие психофизические законы, во-пер­вых, должны были бы носить вероятностный характер и ограничиваться не очень широким кругом контекстов (этот факт только налагал бы некоторые ограничения на программу единства науки). Во-вторых, если бы опыт соотносился с физическими состояниями посредством от­ношения, отличного от отношения тождества, и можно было бы дать «чисто физическое объяснение» физиче­ских состояний (как это сделать — пока не ясно), соот­носимых с опытом, то сама по себе каузальная роль физических состояний по тривиальным причинам не обеспечивала бы нас объяснением опыта. Однако Льюис совершенно прав, когда он утверждает, что если кау­зальная роль является определяющей для опыта, то эпифеноменализм и параллелизм исключаются, «по­скольку они отрицают действенность опыта». Он прав также тогда, когда заявляет, что радикальный бихевио­ризм исключается, поскольку он отрицает «реальность, а тем самым и действенность опыта» (так как «чистая диспозиция является фиктивной сущностью»). В-третьих, не вполне ясно, что Льюис подразумевает, когда говорит, что определяющие каузальные роли опыта «с аналитиче­ской необходимостью принадлежат» ему самому. Если он определяется таким образом, то данная роль, конеч­но, принадлежит ему с аналитической необходи­мостью.

Однако, как уже отмечалось, нет никакой необходи­мости считать, что каузальная роль входит в определе­ние опыта как такового. Поэтому мы можем приписывать опыту каузальные роли, а можем и отвергать их. Даже если предположить, что общезначимое рассуждение о психических явлениях предполагает некоторые каузаль­ные связи, а действенность опыта может представлять значительный интерес для соответствующих наук, все равно представляется сомнительным, что обладание оп­ределенной каузальной ролью является отличительным признаком боли, психических образов и представлений. Отличительными признаками психических явлений, к примеру, могут оказаться (интроспективно наблюдае­мые) феноменальные характеристики или интенциональ-

ное содержание. Тогда будет не так легко, как это пред­ставляется Льюису, опровергнуть даже эпифеномена-лизм (в его ограниченной форме). Предположим, что «отличительным признаком» мышления является его «направленность на объект», его «интенциональная при­сущность» в смысле Брентано. Тогда становится воз­можным одновременно допустить и каузальную дейст­венность мыслей (хотя их реальное действие, нс прояв­ляющееся в наблюдаемом поведении, зачастую оказыва­ется пренебрежимо малым и поэтому не поддается оп­ределению), и безопасность эпифеноменализма. Ведьин-тенциональное содержание мышления само по себе не может обладать каузальной ролью. Как мне кажется, Льюис ни словом не обмолвился об этой возможности.

Далее, наше рассуждение позволяет вкратце просле­дить те эмпирические и концептуальные соображения, которые поддерживают жизнь в третьем по нашей клас­сификации — «неопасном» — виде дуализма (если, конеч­но, отвлечься от более глубоких онтологических убеж­дений, которых могут придерживаться его сторонники). Эти соображения нетрудно перечислить. В концептуаль­ном отношении, как мы уже отмечали при рассмотрении функционального материализма, это—различие между функциональными и физическими состояниями. «Функ­ционально-эквивалентные системы» не обязательно должны быть вместе с тем анатомически или физически подобными (Фодор [1968]) по той простой причине, что функциональные состояния определяются безотноситель­но к их физической реализации и в некотором смысле даже совместимы с нефизической реализацией. Однако в таком случае «мы не имеем никакого права a priori предполагать, что нервная система не может иногда про­изводить неотличимые психологические эффекты посред­ством радикально отличных физиологических средств. Степень возможной избыточности системы, безусловно, остается открытым эмпирическим вопросом» (Фодор). Однако это нс просто открытый вопрос. Мы даже не мо­жем сформулировать какое-либо ограниченное множест­во альтернативных физических состояний, естественно связанных с данным психологическим (обладающим функциональными свойствами). Если бы мы могли сде­лать это, то фактически сформулировали бы конечную машинную программу для человеческих психических состояний. Следовательно, здесь мы встречаемся с «од-

но-многозначным» отношением, в котором «многое» не может быть разделено и тем самым не позволяет под­держать какое-либо утверждение тождества. (Как удач­но замечает Льюис в ходе обсуждения тезиса тождест­ва, состояния «следует рассматривать в общем случае как универсалии».) В эмпирическом плане мы должны примириться (Эклз [1965]) с последствиями того фак­та, что «неоспоримые свидетельства сосредоточения сен­сорной информации в коре головного мозга дают те экс­перименты, в которых показывается, что единичный кор­ковый нейрон возбуждается различными сенсорными входными сигналами», а также что «сейчас имеются сот­ни примеров замыкания многочисленных сенсорных сигналов на единичных корковых нейронах во всех час­тях коры головного мозга и во всех подкорковых цент­рах».

Соображения такого рода, намеченные у Патпэма [1967а], ясно показывают, что тезис тождества духовно­го и телесного, основывающийся на простых физико-хи­мических состояниях и не обращающийся к функцио­нальным состояниям, необходимо ложен. К принятию тезиса тождества в такой форме склонен Смарт [1962], хотя его концепция «тематически нейтрального» причин­ного описания психических явлений или восприятии до­статочно хорошо сочетается и с функциональной интер­претацией (Льюис [1966]). С точки зрения функцио­нальной интерпретации во всех нейрофизиологических исследованиях принимается один общий постулат (Фес-сар [1961]), Маунткасл [1965]), согласно которому «для любого вида восприятия существует специфическая пространственно-временная модель нейронной активно­сти в нейронных сетях коры головного мозга и соответ­ствующих подкорковых нервных узлах» (Эклз).

К сожалению, такой изоморфизм так и не был эмпи­рически установлен, хотя и были намечены некоторые существенные соответствия. К тому же, как мы увидим в дальнейшем, способ установления соответствий в психо­физиологических контекстах вполне может сочетаться и с отношением, отличным от тождества и связанным ско­рее с некоторым «материальным аналогом», чем с ка­ким-либо прямым соответствием (Эклз [1970]). Лью­ис, пытаясь сочетать функциональный подход с теорией Смарта, говорит о «каузальных изоморфах». Но тогда причинное описание опыта в сочетании с (уже упоми-

навшимся) тезисом, согласно которому каузальные роли восприятии «с аналитической необходимостью» принад­лежат им, легко может привести к отождествлению раз­личных видов опыта, коль скоро признается совпадение каузальных изоморфов. В то же время сам Льюис счи­тает каузальные роли чисто «символическими» и утверж­дает что «опыт имеет разнообразные характеристики, отличные от определения каузальной роли и придающие смысл приписываниям таких ролей в тех исключитель­ных случаях [sic!], в которых отсутствуют типичные причинно-следственные связи, и подобным же образом придает смысл отрицаниям этих ролей в ряде случаев, когда такие причинно-следственные связи имеют ме­сто».

Приведенный нейрофизиологический постулат также

имеет ряд уязвимых для критики пунктов. Так, при ис­следовании памяти (Хайден [1967]) оказывается, что ДНК нервных клеток в ответ на «появление определен­ных частотных структур производит однозначно опреде­ленную РНК». Независимо от правильности детально разработанных теорий о химической роли РНК в про­цессах памяти (Эклз признает, что «существуют дан­ные, свидетельствующие об участии РНК в процессе обу­чения», хотя и, как он говорит, не «тем конкретным спо­собом, который постулируется Хайденом») общий ха­рактер рассуждений такого рода оказывает серьезное воздействие на все функционалистские теории. Дейст­вительно, получается, что даже психические состояния типа состояний памяти—которые должны наилучшим образом удовлетворять чисто функциональной теории— не могут быть охарактеризованы исключительно в функциональных терминах. Представим, например, что понятие «след памяти» требует не только определенной пространственно-временной нейронной структуры, но, варьируясь для различных видов психических состояний, каждый раз предполагает производство «однозначно оп­ределенной РНК». Таким образом, для всех возможных случаев нам все же не удастся определить смысл авто­матических или физиологических ограничений, налагае­мых на реализацию функциональных состояний, и не ис­ключено, что применительно к людям и животным мы не сможем охарактеризовать психические состояния, пользуясь только функциональными и физическими тер­минами.

W

^Более того, вполне возможно, что соответствующая нейронная структура в качестве своего условия предпо­лагает указание на те самые психические явления, с ко­торыми, согласно функционалистскому тезису (в интер­претации Льюиса), она должна быть тождественной или от которых (согласно интерпретации Эклза) она долж­на зависеть. Каким же образом Хайден мог показать, что конкретные явления памяти, обладающие содержатель­ными ^характеристиками, связаны с «однозначно опреде­ленной РНК»? Даже Эклз в соответствии с упомянутым постулатом признает, что, хотя «память о каком-либо отдельном событии зависит от конкретной реорганиза­ции нейронных связей (энграммы), все же любая эн-грамма (Лэшли [1950]) «имеет множественную реали­зацию в коре головного мозга», она «является не про­сто конкретно фиксированной схемой соединений, а... громадным комплексом нервных связей, организованных таким образом, что любая запечатленная информация в действительности хранится во многих местах» [sic!]. Однако это наводит нас на мысль, что некоторая энграм^ ма не может отождествляться с конкретной нейронной структурой, а функционально ассоциирована и с альтер­нативными нейронными структурами. Но в таком слу­чае мы в настоящее время (и похоже, как показывают имеющиеся свидетельства, в принципе) не можем ука­зать ограниченное множество альтернативных нейрон­ных структур, соотнесенных с данными психическими яв­лениями.

С эмпирической точки зрения все это очень напоми­нает ситуацию, когда неограниченное множество еди­ничных нейронов может быть связано с одним и тем же психическим явлением (или с различными психически­ми явлениями) или даже неограниченное множество раз­личных нейронных структур может быть связано с лю­бым данным психическим явлением. Эта проблема в на­стоящее время не разрешена, иначе говоря, третий вид дуализма опирается на достаточно сильные эмпириче­ские и концептуальные допущения. Собранные воедино наши рассуждения говорят о том, что трудности преодо­ления (неограниченных) много-многозначных соответ­ствии типа «психическое—телесное» в очередной раз свидетельствуют о преимуществах материализма не принимающего тезиса тождества. Хотя теоретическое тождество при прочих равных условиях и предпочти-

10 Дж. Марголис

1 45

тельнее отношения соответствия (Патнэм [1967а]), его преимуществами все равно нельзя воспользоваться в тех случаях, когда не имеется одно-однозначных, одно-(ог­раниченно) многозначных, или (ограниченно) многоод­нозначных соответствий. Эти соглашения наводят на мысль о том, что полностью приемлемы только те законоподобные регулярности (устойчивые связи функцио­нального типа), которые (1) логически отличны от структурных (или физических) регулярностей и (2) в отсутствие конечной машинной программы не редуциру­емы и не заменяемы законоподобными регулярностями структурного типа. Без некоторой машинной программы у нас фактически не было бы никаких оснований зара­нее предполагать, что регулярности, подчиняющиеся данным функциональным законам, сами по себе согла­совывались бы с нормальными ограничениями, опреде­ляемыми физическими законами, хотя вполне возможно, что некоторые подмножества таких регулярностей и со­гласовывались бы с ними (Фодор [1975]).

Теперь вкратце упомянем о заключительном сообра­жении. Если S помнит p и если p логически эквивалент­но q, то вполне возможно, что S (в смысле, соответст­вующем такому описанию психических явлений, которое Эклз называет «психической памятью») не помнит q (Армстронг [1973]). Однако не существует никаких чи­сто физических средств, связанных с альтернативными нейронными структурами, посредством которых можно было бы различить память о том, что р, и память о том, что q. Конечно, следует более тщательно проанализиро­вать эту проблему. Тем не менее уже сейчас ясно, что каждое психическое явление, обладающее интенциональным содержанием, подобно памяти и мнению, и отлич­ное от телесных ощущений, подвержено парадоксам со­держательного описания. (Здесь проявилась ирония судьбы в отношении философского наследства Декарта. Ведь область психического, трактуемая Декартом как «мышление», включает наряду с явлениями типа ощу­щений, которые не обладают интенциональностью в смысле «направленности на объект», также и явления типа мнений, которые, несомненно, являются интенцио-нальными (Декарт [1931]; Гич [1957]), причем разли­чие между ними практически не принимается во внима­ние.) Следовательно, на основе ряда концептуальных соображений можно сделать вывод о полной несостоя-

тельности любой формы теории тождества. Если воспо­минание ори воспоминание о q считаются тождествен­ными с некоторым состоянием нервов, то становится со­вершенно загадочным, как можно помнить одно и в то же время не помнить другое. Если же запоминание р тождественно с некоторым состоянием нервов, то пред­ставляется невозможным установить свойства этого со­стояния, соответствующие содержательной характерис­тике припоминания, на основании которых можно было бы объяснить неспособность запомнить q.

Это последнее положение было упомянуто только для того, чтобы еще раз подчеркнуть целесообразность ис­следования альтернативных вариантов материализма, не связанных с теорией тождества. Оно в свою очередь поднимает серьезные проблемы, для решения которых нужна значительная затрата сил, но это предприятие требует новой концептуальной структуры.

10*

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 50; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!