Гл ав а 5 материализм без теории тождества 1 страница

Вообще говоря, мы можем выделить три типа дуали-

•сгических теорий, хотя в конкретных рассуждениях о ду­ховном и телесном они обычно не встречаются в чистом

•виде. Это, во-первых, классические онтологические тео­рии (прежде всего Декарт), в которых признается суб-

•станциональное различие между духом и телом; во-вто­рых, семантические теории (Полтен [1973]), утверж­дающие, что высказывание о психическом в силу своих

•смысловых отличий от высказываний о физическом должно обозначать нечто иное, чем те объекты, которые обозначаются высказываниями о физическом, и, таким образом, отвергаются и монизм, и теории тождества; и, в-третьих, теории, в которых, исходя либо из эмпириче­ских, либо из концептуальных соображений, утвержда­ется невозможность так называемого атрибутивного ма­териализма, то есть теории, требующей редукции психи­ческих свойств к физическим свойствам. Среди ученых, принадлежащих к третьему лагерю, можно упомянуть Эклза [1970], Шеррингтона [1951], Пенфилда [1965] и, может быть, Сперри [1969]. В качестве парадигмы третьей разновидности дуализма можно взять высказы­вание Эклза [1970]: «Всякий раз, когда мысль приво­дит к какому-либо действию, я как нейрофизиолог вы­нужден постулировать, что мое мышление изменяет мо­дели деятельности нервов в моем мозге, причем то, ка­ким образом это происходит, совершенно выходит за пределы моего понимания. Получается, что мышление контролирует распространение импульсов из пирамид­ных клеток коры моего головного мозга, а тем самым и.сокращение моих мускулов и вытекающие из них моде-.ли поведения».

Следует прямо сказать, что картезианский дуализм представляет собой скандальное недоразумение в фило­софии. Дело в том, что этот тип дуализма, с одной сто­роны, требует признания некоторой формы взаимодей­ствия между духом и телом, а с другой, признавая суб­станциональные различия между духом и телом (res cogitans и res extensa), придает такому взаимодействию-совершенно мистический характер. Если учесть, что-именно отношение между духом и телом и есть тот са­мый «мировой узел», который должен быть развязан, то-даже при наиболее снисходительной интерпретации кар­тезианский дуализм оказывается всего лишь драматиза­цией нашего невежества. Столь же неутешительные вы­воды следуют из рассмотрения семантических теорий— второго из упомянутых типов дуализма. В лучшем слу­чае они оказываются бесполезными, в худшем—неудов­летворительными. Для семантического дуализма су­щественно утверждение о том, что различие по смыслу влечет за собой и различие значений (денотатов). Одна­ко это утверждение ложно, поскольку мы уже знаем, что-межкатегориальная теория тождества (например, Смарт [1962]), допускающая различия по смыслу при тождест­ве значений, не является непоследовательной или про­тиворечивой. Кстати, сам Смарт пытается стереть эти-смысловые различия, утверждая, что выражения о пси­хических явлениях можно (несинонимически) заменить некоторыми «тематически нейтральными» выражения­ми'.

Таким способом он хочет избавиться от семантиче­ской проблемы межкатегориального тождества. Однако это предложение Смарта сталкивается с тем существен­ным затруднением, что тематическая нейтральность не есть нечто очевидное. Так, по Смарту, «когда кто-то го­ворит»: «У меня сохранился желто-оранжевый образ», то имеют в виду нечто вроде: «Сейчас происходит нечто похожее на то, что происходит, когда мои глаза откры­ты, я бодрствую и передо мною расположен хорошо освещенный апельсин, то есть когда я действительна вижу апельсин». Здесь напрашивается возражение. Смарту не удалось показать, что сама парадигма вос­приятия (в которую вписывается понятие «остаточного-

ского».

То есть без отнесения к категориям «психического» и «физиче-

-Ред.

образа») не включает в себя психических признаков. ^Хотя Смарт и пытается построить чисто поведенческую теорию восприятия в нормальных условиях, этого недо­статочно. Его концепция (неоправданно) требует еще 'и наличия некоторого соответствия между, скажем, эле­ментарными цветами и другими свойствами, которые могут быть выделены. В случае отсутствия такого соот­ветствия поведенческая трактовка просто не работает. Однако, чтобы утверждать, что остаточный образ схо­ден с процессом восприятия, мы должны сначала исклю­чить их психические или чувственные элементы. Игнори­рование этого вопроса не позволило Смарту четко выяс­нить, в каком отношении характеристики остаточного образа сходны с характеристиками восприятия. Следо­вательно, ему не удалось показать, что предложенная им трактовка на самом 'деле является тематически ней­тральной. Его концепция была бы удовлетворительной только в том случае, если бы удалось точно определить указанное отношение сходства при помощи тематически нейтральных терминов. Однако не вполне ясно, особен­но в случае отказа от поведенческой трактовки, каким образом можно дать такое определение.

Один из представителей семантического дуализма, Эрик Полтен, отвергает положение, которое он называет тезисом Фреге (Фреге [I960]), и вместо него принима­ет утверждение, согласно которому «различные смыслы [sic!] никогда не указывают на один и тот же референт». Нетрудно заметить, что здесь Полтен смешивает поня­тие «смысл», взятое в смысле интенсионала или содер­жания общего термина, с тем другим смыслом, по пово­ду которого Фреге готов был согласиться, что различные определенные дескрипции (и даже различные собствен­ные имена) в естественном языке могут обозначать один и тот же отдельный предмет. (Теория, согласно которой психические предикаты вообще не допускают перевода на язык физических предикатов, представляет собой одну из форм дуализма, с которой мы уже ознакоми­лись ранее и нашли неприемлемой.)

Конечно, можно привести много примеров, свидетель--ствующих против тезиса Полтена. Так, в случае преди­катных выражений вполне вероятно, что, скажем, «дву­ногое без перьев» и «наделенное способностью к речи» сбудут иметь один и тот же экстенсионал. (Это, кстати, пне совпадает с утверждением о том, что интенсионалы

«указывают на» экстенсионалы.) А в случае определен­ных дескрипций и родственных им имен кажется оче­видным, что в норме выражения «Цицерон» и «Туллий», «самый известный ученик Платона» и «учитель Алек­сандра Великого», «Аристотель» и «учитель Александра Великого» будут считаться обозначающими один и тот же объект. Однако для нас здесь важно то, что отрица­ние таких экстенсиональных эквивалентностей (эквива-лентностей по значению) нанесло бы разрушительный удар по теориям естественного языка, в которых истин­ность утверждений о тождестве зависит не только от синонимии выражений. Вопрос о том, имеют ли преди­катные выражения, различающиеся по своему интенсио-налу, но не являющиеся несовместимыми, одинаковый экстенсионал, носит эмпирический характер. А наше обыденное словоупотребление говорит о том, что различ­ные собственные имена или различные определенные (атрибутивные) дескрипции могут обозначать один и тот же объект (Доннеллан [1966]). Поэтому утвержде­ние, согласно которому различающиеся по смыслу вы­ражения не могут обозначать один и тот же предмет, так как они «обозначают [sic!] различные свойства [данно­го] индивида» (Полтен), является неверным. С другой стороны, было бы ошибочным говорить о том, что неко­торые выражения обозначают свойства, в частности пси­хические и физические свойства, до тех пор пока мы не сформулировали в явном виде онтологических предпосы­лок данного отношения обозначения и не ответили на вопрос о реальности универсалий (Куайн [1957]) (тем самым уточняется наше замечание о предпочтительности для наших целей неопределенных дескрипций или общих предикатных выражений по сравнению с собственными именами и определенными дескрипциями). В контексте наших рассуждений выдвинутые Полтеном аргументы вполне могут рассматриваться как путаный вариант третьего вида дуализма.

Третий вид дуализма, хотя он и подвергался критике со стороны некоторых материалистов (Смарт; Фейер-абенд [1963]), совершенно не опасен. Само по себе при­нятие свойств, не являющихся физическими свойствами и не сводимых к последним, не заставляет нас принять картезианский дуализм. Утверждать обратное—значит совершать ошибку n'on sequitur. Фактически принятие нефизических свойств вообще ничего не говорит о суб-

станциональных различиях между духовным и телесным, между психическими и физическими свойствами. В рам­ках этого вида дуализма не обязательно ограничиваться.признанием только психических и физических свойств или определять, какие именно виды свойств существуют. Рассмотрим, к примеру, свойство «быть эквивалентным сумме чисел 3 и 4». Это свойство не относится ни к пси­хическим, ни к физическим и не может быть никаким разумным способом редуцировано к какому-либо при­знанному физическому свойству. Принятие его вполне совместимо и с материализмом, и с картезианским дуа­лизмом. Мы можем считать, что число апельсинов в дан­ном мешке имеет свойство «быть эквивалентным сумме чисел 3 и 4». Это свойство определимо без обращения к вопросу о духовном и телесном, но вместе с тем при его приписывании физическим объектам приходится исполь­зовать соответствующие критерии применения. Может показаться, что ссылка на числовые свойства никак не связана с проблемой редукции психических свойств, од­нако легко увидеть, что это не так.

Рассмотрим, к примеру, тот факт, что некоторую машину Тьюринга можно полностью описать при помощи ее машинной таблицы, то есть можно дать ее «логиче­ское описание», включающее конечное множество со­стояний («логических состояний»), которые способна иметь машина Тьюринга («абстрактная машина»). При этом не требуется «какой-либо спецификации физиче­ской природы этих состояний, равно как и физической природы всей машины» (Патнэм [I960]; Тьюринг [1950]). При «физической реализации» машина получа­ет «с технической точки зрения почти бесконечное число дополнительных «состояний»... (' [так называемых струк­турных] состояний)» (Патнэм). Например, сделанная из картона машина Тьюринга может вдобавок сгибать­ся. Далее Хилари Патнэм изобретательно проводит ана­логию между логическими состояниями машин Тьюрин­га и психическими состояниями людей, с одной стороны, и между структурными состояниями машин Тьюринга и физическими состояниями людей, с другой. Эта анало­гия, как мы вскоре увидим, порождает новые проблемы. Тем не менее Патнэму удалось дать изящное обоснова­ние следующих положений: (1) логические свойства можно определить независимо от их физической реализа­ции, и вместе с тем можно приписывать их данным фи-

зическим системам (а в принципе и нефизическим си­стемам, если они вообще мыслимы); (2) такие свойства и обладающие ими абстрактные машины «могут быть физически реализованы почти бесконечным числом раз­личных способов»; (3) всегда можно установить отличие логических свойств и, по аналогии, психических свойств от физических (структурных) свойств, в которых они «реализованы» или представлены, независимо от того, имеется ли тождество между «логическими» или «функ­циональными» состояниями и психическими состоя­ниями.

Такого рода соображения указывают на относитель­ную нейтральность третьего вида дуализма и показыва­ют, что для подтверждения картезианского (или онтоло­гического) дуализма недостаточно просто сослаться на различия, аналогичные различиям между психическими и физическими свойствами. В свою очередь, как уже го­ворилось, предпочтение материализма не обязательно должно вести к предпочтению теории тождества, по­скольку существуют другие альтернативы и имеются трудности, с которыми сталкиваются стандартные тео­рии тождества.

Рассмотрим некоторые наиболее показательные кон­цепции. Фодор [1968], обсуждая проблему межкатего­риального тождества, подчеркивает, что с эмпирической точки зрения «некоторое понятие частично определяется ссылкой на свидетельства (курсив мой.— Дж. М.), при помощи которых обычно обосновываются утверждения о том, что некоторый объект подпадает под это понятие». В таком случае понятие психического состояния может считаться «теоретическим понятием» только тогда, ког­да классификация состояний осуществляется следующим образом: (1) не путем онтологической классификации, но через классификацию способов «оправдания утверж­дений о существовании такой сущности» [то есть о не­которой теоретической сущности]; (2) психические со­стояния классифицируются как «производные сущности» именно тогда, «когда логически возможно наблюдать (имеет смысл говорить о наблюдении), что нечто есть [такое психическое состояние]». В рассуждениях Федора о статусе психических состояний тем не менее имеются по крайней мере два уязвимых места. Во-первых, раз­личение теоретического и наблюдаемого, сколь бы оно само по себе ни было справедливым, не проливает ни-

какого света на смысл непосредственной, интроспектив­ной описательной роли рассуждений о психических со-стояниях от первого лица.

Аргументы Федора касаются только рассуждений о наблюдениях во втором и третьем лицах. Такие рассуж­дения, как он вполне обоснованно считает, в большей степени имеют дело с оправданием утверждений о пси­хических состояниях других людей, чем со способами их получения (и тем самым минуют ловушку солипсизма). К тому же, с точки зрения Федора, понятия о менталь­ных, или психических, состояниях «функционально» свя­заны с гипотезами об «этиологии поведения» только тог­да, когда они вводятся в контексте объяснения как «те­оретические» состояния, для которых можно найти под­тверждающие их поведенческие свидетельства. Во-вто­рых, Фодор смешивает две разные вещи: потребность в «непосредственном подтверждении описания психиче­ских состояний, которое осуществляется во втором ли­це», и защиту некоторой формы психофизического тож­дества. По его собственному признанию, «если предпо­лагается, что ни одно высказывание о психофизическом тождестве не является истинным», то он не понимает, «можно ли в рамках теории производных сущностей предложить нечто взамен эмпирического подтверждения описаний психических состояний во втором лице». В то же время, возражая бихевиоризму, он признает, что «экзистенциальные высказывания о теоретических сущ­ностях всегда логически независимы от высказываний о наблюдаемых данных» и что лишь благодаря некоторой теории наблюдаемые данные составляют «наилучшие возможные prima facie¹ свидетельства» для приписыва­ния психических состояний. Таким образом, Фодор в своей концепции не смог справиться, во-первых, с тем фактом, что дефиниция функциональных свойств не за­висит от условий их реализации (физической или лю­бой другой);, во-вторых, с тем фактом, что, даже если мы предпочтем материализм, реализация функциональ­ных свойств отнюдь не влечет за собой какую-либо вер­сию теории тождества; в-третьих, с тем фактом, что в силу невозможности сформулировать для человека конеч­ную машинную программу (типа программы Тьюринга) нельзя (даже согласно взглядам самого Фодора) по-

' На перчый взгляд (лат.).— Перед.

строить конечную дизъюнкцию физических состояний, в которой можно было бы выделить один определенный член и отождествить его с рассматриваемым психиче­ским (функциональным) состоянием.

Аргументация Фодора имеет целью убедить нас втом, что если выполняется требование опоры на наблюдае­мое и если рассуждение о теоретических сущностях должно быть связано (очевидным способом) с рассуж­дением о наблюдаемых сущностях, то тогда материализм хотя и не может, но все же поддерживает тем самым некоторую форму психофизического тождества. Аргу­ментация Фодора тесно связана с аргументацией Смар-та, хотя и различается в деталях, но она несостоятельна по тем же причинам. Альтернативные формы материа­лизма обладают ценностью сами по себе и не нуждаются в тезисе тождества (но при этом удовлетворяют требова­нию наблюдаемости). Нам особенно важно отметить, что рассуждение Фодора по существу не зависит ни от концептуальных особенностей переживаемых психиче­ских состояний, ни от вида сущностей, которым эти со­стояния могут быть приписаны, ни от того, какие асим­метрии могут существовать по отношению к описаниям психических состояний от первого и третьего лица (ва­риантам «наблюдаемости», если хотите). Следовательно, поскольку аргументация в пользу тезиса тождества гре­шит логической ошибкой non sequitur, мы можем с пол­ным правом заключить, что для разработки наиболее правдоподобной материалистической альтернативы необ­ходимо по крайней мере детальное описание психиче­ских состояний. В любом случае из простого признания наблюдаемости психических состояний во втором и третьем лицах и определения того, что означает «быть теоретическим понятием», невозможно вывести истин­ность некоторой нормы психофизического тождества. Пусть даже при этом будет выполнен целый комплекс условий: во-первых, мы допустим существование отно­шений, отличных от отношения тождества, что позволит вместе с тем сохранить наблюдаемость во втором и третьем лицах (например, отношений эмердженции и воплощения); во-вторых, будем различать теоретическую нагруженность самих наблюдений и выводов из наблю­дений (неявно содержащихся в принимаемых перцептив­ных описаниях); в-третьих, допустим, что суждения вос­приятия могут быть получены (как говорит сам Фодор)

в соответствии с критериями, которые не требуют, что­бы психические состояния и ситуации оценивались как обычно существующие. (К вопросу о критериях мы еще вернемся несколько позже.)

Фактически и Фодор, и Патнэм, по существу, ограни­чиваются указанием на жизнеспособность теоретических тождеств, для которых допускается аналогия с различи­ем между логическими и структурными состояниями. Однако оба отвергают редуктивные тождества и делают это в основном по двум причинам: во-первых, потому что психические состояния определяются функционально (по аналогии с логическими состояниями) или в терминах функциональной связи таких состояний с поведением организмов, а не в терминах микротеоретических компо­нентов последних (Плейс [1956]); Опенхейм и Патнэм [1958]); во-вторых, потому что функциональное подобие или тождественность функциональных состояний не предполагает обязательного подобия или тождественно­сти их материального субстрата. К примеру, Фодор под­черкивает, что в феномене боли нельзя различить какие-либо (в том числе микротеоретические) части, но он не дает удовлетворительного объяснения того, в каком смысле боль может или должна быть функциональным состоянием (даже в том случае, когда наблюдения фе­номена боли от второго и третьего лица включают в се­бя ссылку на функциональные или поведенческие крите­рии). Однако если боль и другие функциональные со­стояния не имеют частей, но непосредственно восприни­маются в феноменологическом смысле, то тогда нам не удастся подтвердить ни редуктивные, ни элиминативные, ни функциональные тождества.

Самое большее, что можно отсюда вывести,—это единообразие всех психических явлений. Тогда интере­сующий нас вопрос примет следующую форму: возмож­но ли в свете этих данных по-прежнему защищать мате­риализм? Но даже признание единообразия психических явлений не избавляет нас от необходимости учитывать различия между по крайней мере двумя видами психи­ческих явлений, примерами которых могут служить, с одной стороны, мнения и намерения как образцы ин-тенционального вида, а с другой стороны, боль как об­разец неинтенционального вида. Интенциональные пси­хические состояния можно трактовать как функциональ­ные или даже, если учесть связь с поведением, как дис-

позиции к поведению' (для появления диспозициональ-ности достаточно допустить рациональную организацию мнений, намерений, желаний и т. п., свойственную су­ществам различных видов,—Франкфорт [1971]).

Но возможность функциональной или диспозицио-нальной интерпретации боли представляется весьма проблематичной. Боль прежде всего характеризуется своей безусловной феноменальностью, последовательная материалистическая трактовка которой оказывается весьма затруднительной. Образы восприятия сочетают в себе явные феноменальные свойства и интенциональ-ную природу, боль же лишена интенциональности в смысле «направленности на объект». Непонимание этого обстоятельства составляет серьезный недостаток кон­цепции Дж. Энском [1963], которая, говоря об «интен­циональности ощущений», главным образом имеет в виду образы восприятия, а также ощущения, сходные с восприятиями. Возможно, ей удалось показать, что гла­гольные описания восприятия в определенном смысле могут вести себя нетранзитивно, а, следовательно, ин-тенционально. Однако она даже не пытается выяснить, каким образом такие случаи соотносятся с общей тео­рией восприятия (приводимые Энском примеры далеко не однотипные, например «Я слышу звон в ушах» и «Я неясно вижу след: неясен ли сам след или я так его воспринимаю?»). Во всяком случае, обосновывая свое утверждение, она приводит один-единственный пример боли «воображаемых конечностей»². Как бы ни был труден этот случай, он основывается исключительно на анализе «локализации» боли. Однако если соображения относительно локализации боли (идет ли речь о боли воображаемых конечностей или о каком-либо ином виде боли) не связаны с попыткой определить ее действитель­ную локализацию, а нацелены на описание чувственного определения боли («в каком месте чувствуется боль?»),

* Интерпретация психических явлений как поведенческих актов или как диспозиций (предрасположенности) к определенному пове­дению была ранее осуществлена в рамках «аналитического бихе­виоризма». См. работы Г. Райла и частично Л. Витгенштейна (Ryle G. Concept of Mind. Harmonds., 1966; Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford, 1953). — Ред.

² Так называемых фантомных болей, при которых, например, человек испытывает боль в области кисти руки, хотя она у него ампутирована. — Ред.

9 Дж. Марголис

то эта интерпретация оказывается несостоятельной. Ведь Энском не сумела показать ннтенциональность (в принятом ею смысле) локализации действительной боли в действительной конечности. А все дело-то попро­сту в том, что боль, в том числе и боль воображаемых конечностей, вообще не интенциональна.

На самом деле функциональная интерпретация боли при помощи гипотез об «этиологии поведения» должна опираться скорее на те условия, которые делают воз­можной объективную трактовку боли, а не на признаки, по которым такие психические состояния выделяются в контекстах от первого лица (ср. Деннитт [1969]). Со­стояние боли — а до определенной степени и другие те­лесные ощущения—является крайне разнообразным и сложным. Мельзек [1973], например, считает, что «боль может быть определена в терминах многомерного про­странства, включающего несколько сенсорных и эмоцио­нальных измерений. Это пространство включает такой субъективный опыт, который имеет и соматически-сен­сорные, и негативно-эмоциональные компоненты, а так­же включает возможное поведение, направленное на прекращение действия условий, которые порождают эти компоненты». Однако, хотя Мельзек признает «разнооб­разие болевого опыта» и трудность получения «удовлет­ворительного определения», он все же продолжает ут­верждать, что «если травма или другое вредоносное вмешательство не способно вызвать негативную эмоцию или отталкивающий стимул... то данный опыт нельзя назвать болью. И наоборот, беспокойство или страдание без сопутствующей деятельности соматической аффе­рентной системы также не является болью». Однако если принять во внимание эмпирические свидетельства, касающиеся распознавания «субъективного опыта», в котором отсутствуют диспозиции к прекращению боле­вого воздействия, как, например, в случаях асимболии на боль или при определенных лейкотомиях или даже извлечения удовольствия из несильной боли (Стёрнбах [1968], Тригг [1970]), то становится непонятным, каким образом Мельзек может оправдать отказ от трактовки такого опыта как болевого опыта. Иначе говоря, пред­ставляется рациональным отделять «сенсорную» компо­ненту от «интерпретационной» компоненты, связываю­щей первую с «негативным и отталкивающим стиму­лом».

Это заключение верно и в том случае, когда связь между указанными компонентами оказывается «нор­мальной», поскольку само понятие боли как некоторой формы сенсорного— может быть, лучше сказать чувст­венного—опознания предполагает демаркацию такого рода. К тому же это различение ни в коем случае не на­рушает условия, неявно содержащегося в замечании Мельзека о том, что боль представляет собой перцеп­тивный опыт, характеристики и интенсивность которого зависят от уникальной истории данного индивида, от значения, которое он придает вызывающей боль ситуа­ции, и от его «состояния психики» в данный момент. Фактически, рассматривая, к примеру, феномен «раз­ламывающей головной боли», сам Мельзек отмечает, что для описания этого феномена мы обычно использу­ем словарь, включающий по преимуществу метафориче­ские «как если бы» предикаты: «Разламывающая го­ловная боль не означает, что голова действительно раз­ламывается.

Здесь мы, по-видимому, сталкиваемся с оборотом речи, предназначенным передавать некоторое свойство общего восприятия боли, а именно что боль ощущается, как если бы голова разламывалась». Однако если име­ется возможность выделить такие сенсорные опознания, специфическим образом связанные с определенными эмоциональными и аверсивными реакциями, то выдвину­тое Мельзеком требование, согласно которому необхо­димо одновременное присутствие и сенсорных, и эмо­циональных условий, оказывается совершенно излиш­ним. А если к тому же учесть возможность интерпрета­ции боли как некоторого модуса восприятия (Питчер [1970]) и рассматривать так называемые болевые ре­цепторы как «ноцицептор» (Зауэрбрух и Венке [1963]), то есть как приспособления для опознания «потенциаль­ных или актуальных факторов повреждения ткани» (Суит.[1959]), то тогда, принимая во внимание анало­гии с другими сенсорными модусами, у нас не было бы никаких оснований добавлять к определению боли зави­сящие от (хотя бы и нормальной) обстановки эмоцио­нальные и аверсивные элементы (contra Армстронг [1962]). ' ^v

Следует добавить, что наши замечания не подкрепля­ют перцептивную теорию боли, но только показывают, что функциональная интерпретация боли вряд ли явля-

9*

ется удовлетворительной. Перцептивная модель боли, какой бы привлекательной и удобной она ни казалась на первый взгляд, по существу также неудовлетвори­тельна (Марголис [1977а]). Она не выдерживает про­верки такими аномальными явлениями, как (l) couvade, в которой потенциальное повреждение ткани просто не­существенно; (2) безвредная стимуляция каузалгической боли после полного излечения; (3) явные ненормально­сти в центральной нервной системе, порождающие tic douloureux в отсутствие очевидного нервного поврежде­ния и несмотря на микрохирургическую операцию, про­веденную на, вероятно, поврежденных нервах; (4) после-травматическая, или психогеническая, боль (Мельзек [1973]). Неудовлетворительность перцептивной—а так­же интенциональной и диспозициональной — модели боли показывает, что функциональные интерпретации психических состояний (например, теории Фодора и Патнэма) просто не связаны с какой-либо четко опреде­ленной областью явлений.

Даже в тех случаях, когда функциональный взгляд на психические явления представляется разумным, как, например, в отношении мыслей и эмоций, предлагаемое Федором [1968] «двухступенчатое» оправдание психо­физических тождеств все равно оказывается сомнитель­ным, поскольку в мыслях и эмоциях заключено интен-циональное содержание (к этой теме мы еще вернемся). В контексте психологического объяснения Фодор выде­ляет «психологические теории первой ступени. В этих теориях признается наличие функционально эквивалент­ных механизмов тогда, и только тогда, когда вводятся конструкты (психические состояния), поведенческие следствия которых с точки зрения теории являются тож­дественными». Однако, как он говорит, «вторая ступень психологического объяснения должна иметь дело с опи­санием тех биохимических систем, которые фактически представляют функциональные характеристики, перечис­ленные при помощи теорий первой ступени» (курсив мой.— Дж. М.). Здесь достаточно напомнить наш ана­лиз проблемы «много-многозначных» соответствий, из которого следует, что данные «биохимические системы» в случае наличия подходящего «соответствия» самое большее могут быть приписаны, рассматриваемым функ­циональным характеристикам. К этому вопросу мы еще вернемся.

І38

В концепции Патнэма появляются новые подробно­сти, касающиеся природы психических состояний, кото­рые еще яснее, показывают необходимость исследования альтернативных форм материализма. В частности, в кон­тексте сравнения логических, или психических, с одной стороны^, и структурных, или физических, состояний, с другой. Патнэм отмечает существенное сходство двух следующих высказываний:

(a) Машина установила, что она находится в состоя­нии А,

(b) Джонс знал, что он испытывает боль.

В физически реализованной (или физически представ­ленной) системе высказывание (а) выражало бы ма­шинный аналог восприятия, то есть в общем случае либо «состояние А» некоторым образом было бы выво­димо из свидетельства наблюдения (à la Фодор), либо оно само было бы наблюдаемым (воспринятым). В этом смысле состояние А должно быть наблюдаемым, интер­субъективно доступным и симметричным в рамках рас­суждений в первом, втором и третьем лицах. В связи с высказыванием (Ь) тогда напрашивается вопрос: яв­ляется ли «установление» (весьма двусмысленный тер­мин) того, что некто испытывает боль, делом интерсубъ­ективного восприятия, симметричного в рамках рассуж­дений в первом, втором и третьем лицах? Заметим, это противоречит выдвинутой Фодором гипотезе, согласно которой: если психические состояния являются теорети­ческими сущностями, то тогда в принципе должен быть некоторый базис просто для сбора свидетельств наблю­дения о таких состояниях.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 44; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!