Гл ав а 2 соотношение духовного и телесного 1 страница

Мы не будем делать секрета из того, что теория тої дества рассматривается здесь с единственной целью -ч чтобы отбросить ее. Тем не менее она остается наибр лее удобным способом введения в самое средоточие end ров о природе сознания и личности. Спрашивая себя каково соотношение духовного и телесного, мы сраз же приходим не только к рассмотрению возможны предпосылок этого вопроса, но и к осознанию всей ei сложности. Так, зачастую считается, что термины «дух и «тело» обозначают конкретные существующие вещ или виды существующих вещей, но оправданность так< го употребления не всегда представлялась очевидно Например, из того, что Питер испытывает боль, не об) зательно следует, что существуют такие вещи, как бол или что боль есть актуальная сущность некоторого род Здесь вполне можно указать на то, что приведенное ві ражение русского! языка вводит нас в заблуждение что при использовании языка, на котором можно обр совать истинное положение Питера, сказав, что «Пит болен» или «Питеру больно» (Корнмен [1971]), собла говорить о боли как актуальной сущности будет осла лен или вообще устранен. Мотивы такого маневра ь гут быть как онтологические, так и зпистемологическї онтологические—поскольку признание боли актуальн сущностью на первый взгляд приводит нас к дуализ субстанций или к некоторой форме идеализма; ве обычно считается, что испытываемые ощущения (точн ощущения, которые существуют лишь постольку, 1 скольку они испытываются — esse est sentivi) особеї

¹ Здесь и далее в оригинале стоит «английского». — Перед.

трудно охарактеризовать как материальные сущности (Р. Рорти [1965]); эпистемологические—поскольку при­знание особого внутреннего статуса ощущений или заме­на персонального оборота речи на предложенные Корн-меном выражения с глаголом или наречием могут заста­вить нас примкнуть к некоторым распространенным воз­зрениям на чувственное познание (например, к воззре­нию, согласии которому у нас имеется не подлежащее сомнению индивидуальное знание наших «непосредст­венных» ощущений (Бейер [1962]) или даже к солипси-стскому взгляду), которые в других отношениях вполне могут оказаться вздором.

Однако рассматриваемая проблема значительно сложнее. В обыденном русском языке (взятом в на­сколько возможно нейтральном общефилософском пла­не) мы фактически не можем дать такого определения понятий «состояние боли», «боль, которую некто испыты­вает», пли «ощущение боли», которое позволило бы нам согласовать обычно подразумеваемые следствия со следствиями, непосредственно выводимыми из этого оп­ределения в соответствии с нашими элементарными ло­гическими канонами. К примеру, если предикаты «испы­тывать боль» и «испытывать сильную боль» приписыва­ются Питеру, то нам следовало бы, исходя из предло­женного Корнменом понимания, рассматривать каждое такое предикатное выражение как неразложимое, то есть как монаду. В таком случае мы не могли бы вы­вести из предложения «Питер испытывает сильную боль» предложение «Питер испытывает боль».

Однако самая минимальная логическая интуиция требует наличия такой выводимости, и сохранения ее следовало бы ожидать (с той же обыденной точки зре­ния) от нашей канонической парафразы. Грамма­тические удобства, связанные с обозначением боли как некоторой сущности, нужны нам и в логическом плане. Если мы приписываем боли предикат «сильная и про­должительная», то мы должны уметь вывести отсюда Утверждение о том, что боль является сильной. Если мы хотим пользоваться указанными грамматическими и логическими удобствами и вместе с тем не хотим повре-Янть тем положениям, о которых мы приготовились го­ворить (Кенни [1963]; Дэвидсон [1969b], [1967b], то Референцию или денотацию следует трактовать как мо-^ент ^сто грамматической деятельности (Марголис

[1973a], [1977a]), совершенно нейтральной по отноше­нию к вопросу о существовании сущностей или об онто­логических допущениях (вопреки Сирлу [1969] и Куай-ну [I960]). Возникающие при этом затруднения не сле­дует недооценивать, однако они преодолимы. Нам сейчасЯ достаточно предположить, что обороты речи, непосред-Д ственно говорящие о боли, сами по себе не представля-Д ют опасности для материализма, потому что вообще не J содержат никаких онтологических предпочтений. Отме-Д ченная логическая особенность наводит на мысль, чтоД некоторые конструкции естественных языков порожда-Д ются скорее с целью экономии, выражающейся в их гиб-Д ком использовании, чем с целью непосредственного от-Д ображения онтологических допущений, принимаемызйД теми, кто эти конструкции использует (Олстон [1958])Д

Заметим, что аналогичное возражение можно выдви-Д нуть и против использования слова «тело» для обозна-Я чения конкретных физических объектов. Иногда заявля­ют, что так называемые физические объекты — большие или макроскопические физические объекты типа де^ ревьев, собак, камней и планет—сами по себе не явля­ются актуально существующими сущностями, а пред ставляют собой удобные фикции, которые используются для облегчения обозначения того, что существует на са мом деле. Эти фикции—физические тела—использу;

ются либо для обозначения того, что выделяется в npd цессе первоначального, непосредственного или фунда! ментального восприятия (так называемые чувственны! данные—согласно взглядам Рассела [1918] и Айер| [1940]), либо для обозначения объектов, являющихс' наиболее фундаментальными в рамках объяснительны теорий физических наук (так называемые микротеор» тические сущности—согласно взглядам Селларс [1963а]). Вопрос о существовании психических сущні стей и больших физических сущностей весьма сложеі Они различаются только тем, что, во-первых, сомнения в самом существовании психических сущностей проті востоит относительно полная уверенность в существов] нии физических сущностей, и, во-вторых, сомнения, к, сающиеся макроскопических физических объектов, во никают в связи с построением такой исчерпывающ* теории о природе самих физических объектов и физич ских явлений, которая осуществляла бы наиболее э:

номичную редукцию.

Главное наше затруднение в вопросе о психике свя­зано с выяснением того, в каком смысле существование психических явлений может быть систематически соот­несено с относительно устоявшимися теориями физиче­ских явлений. Общеизвестно, что, с одной стороны, адекватная теория материи и энергии (связанная с на­меченной ранее широкой интерпретацией «материализм-ма») до сих пор не построена, а с другой стороны, мы сталкиваемся со значительными препятствиями на пути построения теории психики. Однако природа этих труд­ностей глубоко различна. Так, например, неясно, каким образом преодоление трудностей, связанных с природой психики, скажется на рассмотрении соотношения психи­ческих и физических сущностей. Здесь, по-видимому, потребуется более тщательный анализ. В этом контексте допущение индетерминизма в физике иногда совершенно неправильно трактуется как основание человеческой свободы, а принятие уравнений, описывающих превра-щаемость материи и энергии, считается основанием для некоторой формы крайнего идеализма, а возможно, да­же для традиционной теологии. Материализм (даже при широкой его интерпретации) господствует в области физических наук. Каким должно быть адекватное объ­яснение психических явлений и как такое объяснение может непротиворечиво сочетаться с материализмом, господствующим в других областях науки,—вот те во­просы, на которые нам необходимо найти ответ. Только на этом пути мы сможем объяснить разноречивость он­тологических рассуждений о психике.

Однако наш первоначальный вопрос подразумевает еще одну предпосылку, согласно которой области, охва­тываемые терминами «психика» и «тело», состоят из относительно однородных явлений. Эта предпосылка ни в коей мере не является очевидной. Так, ментальные явления включают сны, боль, эмоции, настроения, интен­ции, вычисления в уме, мысли, верования. Другие яв­ления—действия, поведение, восприятие—не так лег­ко назвать ментальными, но они определенно квалифи­цируются как психологические и также требуют харак­теристики на языке ментальных терминов. Фактически единственное плодотворное разделение области психиче­ских явлений связано с признаком интенциональности (Ьрентано [1973]). Согласно Декарту, например, и °іЦущение, и мнение в равной степени трактуются как

і 73

формы мышления. Однако мнение обязательно предпо­лагает наличие интенционального объекта {«S уверен, что...»), тогда как ощущение (отличное от восприятия) не требует такового («S почувствал боль», «S больно» или «У 5 боль»). Здесь также полезно заметить, что, с точ­ки зрения Брентано, то, что мы обычно называем вос­приятием, то есть восприятие внешнего, интерсубъектив­но данного объекта (некоторого подходящего рода), не обнаруживает признака интенциональности, свойствен­ного ментальным явлениям. «Строго говоря, — утверж­дает он,— внешнее восприятие не является восприя­тием... внутреннее восприятие [Wahrnehmung]—вот... единственный вид восприятия, обладающий непосредст­венной очевидностью».

Таким образом, даже если бы и существовали сущ­ности ментального или психологического типа, то и тог­да еще оставалось бы неизвестным, все ли они находят­ся в одинаковом отношении к физическим сущностям и должны ли они находиться в таком отношении. Подоб­ное положение сохраняется, даже если мы вообще от­рицаем существование психических сущностей или еще не определили, о каких сущностях можно в точности сказать, что они существуют по отношению к нашему языку физических объектов. Конечно, ясность в вопро­се о принятых допущениях необходима. Однако если бы наука и философский прогресс зависели от достоверно­го установления природы всего существующего, то, от­кровенно говоря, у нас было бы очень мало шансов до­биться хотя бы самых скромных успехов. В любом слу- ' чае, признав онтологическую нейтральность чисто грам-;

магического отношения референции, материализм | требует, чтобы предполагаемые психические сущности ка-| ким-либо образом (например, предикативно) переинтер-, претировались в терминах физических тел, материаль-| ных сущностей или по крайней мере сущностей, подхо-1 дящим образом связанных с материальными сущностя-j ми. Не исключено, что это ограничение может статы общим местом. 1

Поэтому далее необходимо продвигаться диалектиче-j ски. Если мы в предварительном порядке допустим су-| ществование психических и физических сущностей, или;

иначе говоря, признаем, что и психические, и физически» состояния являются реальными состояниями, то тогді следует—например, вместе со Смартом [1962]—задаті

совершенно естественный вопрос: можно ли говорить о тождестве этих сущностей (и если можно, то в каком смысле)? (Здесь и в дальнейшем мы называем «сущ­ностью» любую вещь, о которой можно сказать, что она находится в отношении самотождественности; такая манера речи, как уже отмечалось, должна быть онтоло­гически нейтральной — например, нам может понадо­биться говорить о самотождественности свойств или со­стояний.) Однако, даже согласившись с такой постанов­кой вопроса, мы по многим соображениям вынуждены будем признать разнородность тех объектов, которые можно квалифицировать как сущности физического или материального типа.

Дело в том, что решение, предлагаемое Смартом, требует тождества состояний, но состояния (а также в этом плане процессы и события), хотя они и могут быть материальными сущностями некоторого рода, нельзя отнести к классу физических объектов, таких, как камни, планеты, деревья и собаки. В результате получается, что, даже если бы мы защищали некоторую теорию тож­дества (или, как у Рорти [1965], некоторую форму эли-минативного материализма, то есть «несостоявшуюся» теорию тождества), мы все же должны были бы спро­сить себя, какова же природа того, что мы таким обра­зом отождествляем. Говорим ли мы как о самотождест­венных о состояниях, телах, процессах, событиях, со­ставных частях, субстанциях или свойствах? Очевидно, что такой вопрос представляет опасность для основно­го содержания любой программы, претендующей на звание редукционистской. Тем не менее, признав суще­ствование психических «сущностей» (в указанном ра­нее смысле), мы вынуждены рассматривать и вопрос о том, являются ли они тождественными с физическими и материальными сущностями или нет.

Наше рассуждение наглядно показывает, как много

•общего имеется у дуалистов типа Декарта и современ­ных метафизических монистов типа Селларса и Армст­ронга [1968]. И те, и другие философы убеждены, что психические и физические сущности существуют в дей­ствительности и только хотят упорядочить свидетельст- ^ßa, позволяющие ответить на вопрос: тождественны дан­ные психические сущности данным физическим сущно­стям или нет? Так, Гоббс, еще сохранявший верность

•Дєкартовской философской ориентации, но уже непре-

одолимо захваченный потребностью в концептуальной экономии, настаивает, что дух есть не что иное, как ма­терия в движении; Беркли в том же ключе выдвигает против Локка идеалистическую редукцию физических объектов к «идеям». Таким образом, материализм и идеализм являются альтернативными формами монизма,^;

отдающими предпочтение базисным сущностям некото­рого вида; оставшиеся возможности — скажем, нейт-1 ральный монизм — очерчивают пределы наших усилий (Визи [1964]; Спикер [1970]).

Однако существуют и другие, на первый взгляд при­емлемые стратегии исследования. Так, неоднородность области психических явлений позволяет нам представ­лять личность как некоторую независимую сущность (откуда, кстати, следует соответствующая оценка край­них вариантов теории тождества или элиминативного материализма), а боль, к примеру, трактовать только как свойство. В рамках другой подобной стратегии предла­гается отображать различие между психическим и фи­зическим при помощи относительно замкнутых и в каж­дом случае особых методов или областей рассуждения (различные модификации этой стратегии можно встре­тить у Райла [1949], Бергманна [1962], Бродбека [1963], [1966] и даже Спинозы). Однако эта последняя стратегия сразу же сталкивается с трудностями, связан­ными с тем, что в ней преднамеренно обходятся или просто отбрасываются рассуждения, в которых одновре^ менно встречаются ссылки и на психические, и на физи­ческие сущности. А такие рассуждения используются в психофизических каузальных контекстах (Броуд [1925]) и при анализе личности, который, по-видимому, требуеі одновременного рассмотрения и физических и психичес­ких свойств (Стросон [1959]). Хотя приверженцы этой стратегии, строго говоря, и не являются онтологичес' кими дуалистами, они тем не менее терпят крах как ра;

в той области исследования, где потерпели свои печаль но известные поражения дуалисты.

Особо следует подчеркнуть то принципиальное по ложение, что стремление к онтологической экономии н< вынуждает нас отдавать предпочтение какому-либо ва рианту теории тождества или элиминативного материа лизма. В действительности онтологическая экономия, во первых, заставляет нас предпочесть монизм дуализма что сразу же позволяет избавиться от налета мистика

присущего отношениям между независимыми субстан­циями (онтологический дуализм в этом смысле попросту равносилен признанию полного поражения), и, во-вто­рых приводит нас к предпочтению материализма идеа­лизму (или нейтральному монизму), так как мотивы нашего принятия монистического объяснения не исклю­чают рациональной заинтересованности в согласовании нашей теории психики с выдающимися достижениями физических наук. Нет необходимости добавлять, что в той степени, в какой естественные науки предполагают­ся совместимыми с нематериалистическими концепциями (Корнмен [1962]), предпочтение, отдаваемое материа­лизму, является условным, но это другой вопрос. Только заблуждение или недостаток воображения поддержива­ют веру в то, что не существует жизнеспособных форм материализма, отличающихся от теории тождества или от еще более радикального элиминативного материализ­ма. Смарт [1963] пытается показать, что принцип онто­логической экономии подтверждает теорию тождества, Однако уже одно только введение отличных от тождест­ва отношений, предназначенных облегчить наш анализ психического—отношений композиции, воплощения и эмердженции, — позволяет раскрыть несостоятельность этого рассуждения Смарта. Признание существования альтернативных форм последовательного материализма просто выводит нас на новый уровень сложности, свя­занный с поиском и отбором убедительных аргументов.

В наше время материализм стал наиболее популяр­ным из альтернативных монистических концепций. При­чины этого нетрудно понять. Традиционный идеализм либо утверждает, что интерсубъективный физический мир, который мы познаем, является системой идей в разуме бога, обеспечивающего их постоянство и интер­субъективную доступность, либо предлагает эвристиче­ские, фиктивные или инструментальные построения, от­талкивающиеся от индивидуальных идей и ощущений отдельного сознания или отдельных сознании. Первая альтернатива—обычно приписывается Беркли—исчер­пывает себя при определении функций бога и во всех, остальных отношениях не является обязательно проти­воположной взглядам своих явных антагонистов в том числе и материалистов. Вторая альтернатива, иногда на­зываемая субъективным идеализмом — который, кстати, "редставляет опасность и для теории самого Беркли,.

поскольку, с его точки зрения, богу не отводится ника­кой определенной эпистемической роли в человеческом познании (достаточно вспомнить о пропасти, разделяю­щей идеи бога и человека),—порождает, по всей види­мости, неразрешимые проблемы общения между незави­симыми сознаниями и воспроизведения интерсубъектив­ного мира. Следовательно, идеализм даже философски более экстравагантен, чем дуализм: чтобы построить не­что подобное хорошо знакомому нам интерсубъектив­ному миру, он требует поддержки со стороны бога, пре­дустановленной гармонии сознания и независимых ду­ховных сущностей (Лейбниц) или божества, координи­рующего события в независимых психической и физиче­ской областях (Мальбранш). Онтологический дуализм только провозглашает загадку. Материализм же, напро­тив, имеет на своей стороне не только великолепные достижения и перспективы физических наук, но и убе­дительные свидетельства сравнительно позднего зарож­дения на нашей планете ощущения и интеллекта. Воз­можно, конечно, что философские перспективы материа­лизма определяются злонамеренной заинтересован­ностью, скажем, в отрицании бессмертия и святости ду­ши, однако если это и так, то это только сопутствующие результаты. Именно картина единства науки—или, луч­ше сказать, картина единства мира (которое наука должна отражать), картина единой всеохватывающей концептуальной системы, адекватной всей совокупности рациональных рассуждений,—вот что вдохновляет нас. Признание того, что достижения физических наук дол­жны играть центральную роль в формулировке и про­верке такой картины мира, неизбежно. Следовательно, материализм, если он жизнеспособен, подходит нам больше всего.

Глава 3 ТЕОРИЯ ТОЖДЕСТВА

Нет никаких оснований предполагать, что психика тождественна мозгу, поскольку мертвый или неподвиж­ный мозг (как и мертвое или неподвижное тело) не про­являет никаких свойств, которые в принципе могли бы оправдать приписывание ему психических свойств. Оче­видно, мы можем говорить о психике только тогда, ког­да мозг или тело функционирует характерным для него образом, согласованным со всем поведением чувствую­щего или обладающего интеллектом существа. Это поло­жение сразу же выводит нас на проблему: как избежать объяснения психики, содержащего в себе круг? Благо­даря тому обстоятельству, что указанная проблема ка­сается любого психического свойства, она представля­ется даже более глубокой, чем так называемая пробле­ма «других сознании» (Уиздом [1952]). Она также на­водит на мысль, что приписывание психических свойств нельзя осуществить, не учитывая концептуальных свя­зей между различными видами психических свойств (скажем, между интенциями и мнениями или мнения­ми и желаниями). Однако отложим на некоторое время рассмотрение этой проблемы и вернемся к попытке трактовать психику как часть тела. В лучшем случае эта попытка может привести нас к заключению, что пси­хические состояния (процессы или события), по сущест­ву, являются состояниями мозга или нервов (соответст­венно процессами или событиями). Какие же перспекти­вы открывает такая теория для реализма? Прямой от­вет должен звучать так: никаких!

Прежде всего следует установить, что мы подразуме­ваем, когда говорим о тождестве? Мы принимаем пред­посылку, что всякий предмет тождествен самому себе, ^к как отрицание этой предпосылки самопротиворечи- ^ß0- В этом смысле не может быть «случайных» тождеств,

висимо—для каждого из этих объектов. Если мы дейст­вительно примем этот принцип, то теория тождества немедленно опровергается. Однако можно пойти и по другому пути: не связывать себя упомянутым принци­пом, а прямо признать, что состояние нервов тождест­венно рассматриваемому состоянию сна. Тогда вопрос о том, имеются ли в нашей языковой практике стереотипы, позволяющие говорить, что состояние нервов Питера (N) испугало Питера, уже не должен нас беспокоить. Высказывание: если состояние сна испугало Питера, то состояние N испугало Питера—либо становится три­виально истинным, либо его истинность признается под угрозой противоречия. Оба рассмотренных случая по существу можно объединить при помощи следующего утверждения: полноценное эмпирическое суждение о тождестве можно получить только тогда, когда либо (1) мы можем показать, что эпистемически независимые приписывания предикатов подтверждают наличие тож­дества, либо (2) эмпирически подтвердив факт тожде­ства, мы без дальнейших размышлений оправдываем при его помощи построения ряда других пар предикатов и трактовку их как обозначающих одно и то же свой­ство.

Наши затруднения при решении вопроса об истин­ности или ложности теории тождества во многом связа­ны с неопределенностью тех предпосылок, в которых нуждается теория тождества. Она определенно не тре­бует, по мнению ее сторонников, ни синонимии парных психических и физических предикатов, ни даже их вза­имозаменимости (сохраняющей языковую связность со­ответствующих контекстов—Смарт [1962]). Действи­тельно, весьма сомнительно, чтобы выражение «сон» могло означать то же самое, что и какое-либо выраже­ние, указывающее исключительно на состояние нервов. Поэтому из осмысленности утверждения «Начало сос­тояния мозга В включало к единиц из corpus callosum'» (в предположении, что состояние мозга тождественно некоторому состоянию сна) не обязательно следует, что в равной степени осмыслена и конструкция «Начало со­стояния сна D включало к единиц из corpus cajjosum». Здесь скрываются глубокие проблемы, с которыми нам

Мозолистое тело (лат.), обеспечивающее связь между двумя шариями головного мозга. — Пеоев.

- —-^ і.-"-../, ^ДД-^ІІСЧШ

полушариями головного мозга. — Перев.

•Q Дж. Марголис 81

еще предстоит разбираться. В данный момент достаточ­но отметить, что обычно любая теория тождества с са- ^! мого начала строится так, чтобы соответствовать упо­мянутым требованиям.

Тождество предмета самому себе предполагает, что истинное относительно этого предмета является истин­ным именно относительно него. Однако такая самотож­дественность не требует, чтобы все истинные утвержде­ния, которые можно высказать о некотором предмете в одном языковом контексте, можно было бы высказать о нем в любом другом возможном языковом контексте. Это условие было слишком сильным, так как привело бы нас к отрицанию факта тождества даже в наиболее элементарных случаях. Высказывание (обычно именуе­мое законом Лейбница) о том, что на практике все ут­верждения о тождестве конструируются именно таким образом, является ложным (а этот закон—неверным). Как известно, даже в контекстах, не связанных с про­блемой соотношения духовного и телесного, сообозна-чающие термины не всегда взаимозаменимы salve veri-tate. К примеру, хотя Сэмюэл Клеменс и Марк Твен— одно и то же лицо, вы, не зная этого, вполне можете счи­тать, читая «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», что вы читаете повесть Марка Твена, и (без всякого противоречия) не считать при этом, что вы чи­таете повесть Сэмюэла Клеменса. Мы, конечно, объяс­няем это несоответствие, не прибегая к отрицанию тож­дества Марка Твена и Сэмюэла Клеменса, а при помо­щи уточнения тех логических характеристик, определен­ных видом предложений и языковых выражений (в част­ности, выражений, включающих пропозициональные ус­тановки¹), которые не позволяют явно выразить факт тождества.

Обращение к закону Лейбница в этом случае — во­обще при проверке предложений естественного языка, которые еще не получили канонической формулировки с целью устранения встретившейся аномалии (предпола--гая в пределах данного аргумента, что это вообще воз­можно),—как мы уже видели, ничего не решает (Карт-райт [1971]). К тому же, если данная проблема носит столь общий характер (как это, по-видимому, рацио-

' Языковые конструкции, включающие интенсиональные опера-j торы, выражающие отношение субъекта а к высказыванию р, типа! «а верит, что р», «а знает, что р», «а надеется, что р». — Перев. j

82 ¹

нально предположить), то самого по себе критерия взаи­мозаменимости недостаточно для оправдания теории тождества.

Конечно, в некотором отношении закон Лейбница должен быть истинным. Поскольку все существующее необходимо тождественно с самим собой, то необходи­мо, чтобы истинное относительно некоторого предмета было истинно именно относительно него, а то, что мо­жет быть истинно высказано об этом предмете, могло быть истинно высказано о нем (Чизом [1973]). Однако в этой формулировке закон Лейбница утверждает только то, что в принципе должен существовать некото­рый способ речи, позволяющий говорить, что истинное относительно некоторой вещи истинно именно относи­тельно нее, но не подразумевающий, что все лингвисти­ческие контексты допускают взаимозаменяемость со-обозначающих терминов salve veritate. Так, относитель­но данного человека (назовем его Сэмюэл Клеменс или Марк Твен) истинно, что он написал повесть «Янки из Коннектикута», а также истинно, что, исходя из имею­щегося у вас мнения, вы должны считать относительно этого человека, что вы читаете его повесть. Однако от­сюда не следует, что если утверждения «S считает, что Марк Твен написал „Янки из Коннектикута"» и «Марк Твен = Сэмюэл Клеменс» истинны,- то утверждение «S считает, что Сэмюэл Клеменс написал „Янки из Кон­нектикута"» также истинно. Здесь все равно остается не­которая двусмысленность относительно интенциональной и неинтенциональной интерпретации заключения, соот­ветствующая отмеченной ранее двусмысленности слова «говорить» (Куайн [I960]). К тому же самый слабый пункт всех программ, предлагающих парафразы для контекстов мнения (особенно Куайн [I960]), заключа­ется в том, что экстенсионально ясное определение того, о чем 5 имеет мнение, логически зависит от нашей спо­собности определить референт, о котором идет речь в первоначальном интенциональном контексте, то есть в таком контексте, в котором, как утверждает Куайн, ре­ференция не является прозрачной (Марголис [1977e]). В схематическом виде: пусть S считает, что /^предположим, что нам каким-то образом дан рефе-

¹ Судя по всему, автор предполагает, что р само включает пропозиционную установку и поэтому является референциально не­прозрачным контекстом. — Перев.

б*

рент для контекста «что р», о котором S имеет мнение. Тогда, согласно выдвинутой гипотезе, мы все равно не сможем (экстенсионально) определить референт (назо­вем его R), на который направлена наша пропозицио­нальная установка, не отрицая того референта, который уже был определен для контекста «что р». Например, предположим, что Том считает, что Цицерон осуждает Катилину. Если «Цицерон осуждает Катилину» являет­ся референциально непрозрачным контекстом, то как мы можем определить истинность предложения «Том счи­тает относительно Цицерона и Катилины (в данном слу­чае явно отождествленных), что предложение «первый осуждает второго» истинно»?

Очевидно, для того чтобы критерий взаимозаменимо­сти успешно работал, необходима независимо обоснован­ная и адекватная теория тождества, которая устраняла бы двусмысленность при употреблении слова «гово­рить». Напомним, что, даже если х==у и «Fx» имеет смысл, отсюда не следует, что «Fy» также имеет смысл;

к тому же из того, что «Fy» не имеет смысла, не следу­ет, что х=у должно обязательно быть ложным. Рассмот­рим, к примеру, (сомнительное) утверждение, согласно которому желания Смита тождественны с возбуждени­ем нейрона N. При этом из того, что утверждение «воз­буждение нейрона имело место в трех дюймах от осно­вания черепа Смита» имеет смысл, не следует, что ут­верждение «желание имело место в трех дюймах от ос­нования черепа Смита», также должно иметь смысл.

Иначе говоря, из того, что утверждения о тождестве должны удовлетворять закону Лейбница, не следует, что должен выполняться и (так называемый) Закон перено­са эпитетов (Фодор [1968]). В общем плане можно ска­зать, что нет никакой определенности при решении во­проса о том, когда приписывания интересующих нас предикатов нарушают какое-либо правило языка, а так­же при решении вопроса о критерии приемлемости или неприемлемости нововведений в использовании языка (Р. Рорти [1965]). Вместе с тем следует отметить, что случай, когда, скажем, «Fy» не имеет смысла, а «Fx» имеет смысл, не нарушает закона Лейбница, ибо в та­ких случаях этот закон просто неприменим. Следова-З тельно, возможны варианты тезиса тождества более* гибкие, чем те, с которыми мы встречались ранее. I

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 56; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!