Общее введение

Внимание: при возникновении спорных ситуаций организаторы вправе потребовать у участников копию паспорта или свидетельства о рождении.

Кубок России и PROдвижение

Малая группа, Формейшн

Поля обозначенные * - обязательны для заполнения!

Дисциплина :___________________________________________________________

Название композиции:__________________________________________________

Список участников:

Беспристрастие исследования и его верную стратегию подтверждают точные аргументы. В этой книге предла­гается новый вид гибкой материалистической трактовки всей области явлений, которые обычно считаются мен­тальными, или психическими, или, иначе говоря, связа­ны с отличительными признаками одаренных чувстви­тельностью (sentient) существ и личностей. Новизна предлагаемого подхода заключается в том, что неприя­тие редукционистских тенденций сочетается в нем с последовательной приверженностью к материализму. Это сочетание удается провести в жизнь при помощи рассмотрения одного отношения, которое до сих пор практически не встречалось в литературе по так назы­ваемой философии сознания, или философской психоло­гии. Для стандартного материалистического подхода в этой области характерно признание тождества между психическим и физическим (или полная элиминация психического как простой метафоры, что, по-видимому, представляет собой реакцию на критическое положение «нормальной науки» и приближающуюся «научную ре­волюцию» (Кун [1970]; Фейерабенд [1975]).

Признание неадекватности теорий тождества духов­ного и телесного (а также так называемого элиминатив-ного материализма — Р. Рорти [1970]) в сочетании с при­верженностью к материализму самому по себе намечает чрезвычайно плодотворную и простую программу опре­деленного объяснения психических явлений у обладаю­щих чувствительностью существ и личностей. Для этого нужно только воспользоваться теми преимуществами, которые дает нам интерпретация интересующего нас круга явлений при помощи отношения «воплощения» и соответственно наложение разумного ограничения на

отношение «композиции». Понятие композиции широко употребляется в физических теориях, в особенности ког­да в них рассматривается отношение между макроско­пическими телами типа деревьев и камней и микротео­ретическими сущностями типа протонов и электронов, но редко используется в контексте психологических ис­следований. То же самое можно сказать и о понятии «воплощение». Хотя его интуитивно и неформально очень часто используют в рассуждениях о явлениях культуры (к примеру, чтобы различить «Давида» Ми-келанджело и глыбу мрамора, в которой он был «об­наружен»), тем не менее оно почти никогда не экспли­цируется — и уж никогда не используется строго и си­стематически—при объяснении природы психики и лич­ности.

«Воплощение»—термин, заимствованный из искусст­ва и предназначенный систематизировать и упорядочить различия, неявно содержащиеся в наших обычных рас­суждениях. Точнее говоря, нам нужно будет различать альтернативные смыслы глагола «есть» и родственных ему слов. Мы автоматически говорим, что А есть В, ког­да в контексте подразумевается либо тождество, либо композиция, либо воплощение (все эти отношения раз­личны). Конечно, в таких контекстах глагол «есть» мо­жет иметь и совершенно иной смысл, например может выражать приписывание предиката, пространственно-временную непрерывность, эквивалентность или включе­ние элемента в класс. Все эти различные смыслы, спра­ведливо считающиеся логическими или концептуальны­ми, допускают и онтологическую трактовку, поэтому от них тоже во многом зависит жизнеспособность материа­листического понимания психики и личности.

О самом материализме следует сказать, что по край­ней мере в контексте задуманного нами анализа (для других контекстов это не обязательно) этот термин дол­жен быть истолкован в достаточно широком смысле, конечно с учетом его традиционного значения. Призна­ние некоторой теории материалистической в этом смысле не вынуждает нас заранее отказываться от возможных расширений нашей онтологии по крайней мере в трех различных направлениях: во-первых, за счет принятия формальных, логических или функциональных состояний систем (Патнэм [I960]; Фодор [1968]), представляю­щих собой композицию из чисто физических частей, то

З* 35

есть состояний, внутренние характеристики которых не зависят ни от природы физических систем, с которыми они в некотором смысле связаны, ни от того, что они могут быть ассоциированы и с физическими системами самого различного рода, и с биологическими организма­ми, и с электронными устройствами; во-вторых, за счет варьирования характеристик первичной «субстанции», из которой в результате композиции получаются макроско­пические физические тела (хотя здесь может иметь мес­то отношение, отличное от отношения композиции (Хэн-сон [1963]; Селларс [1963а]); в-третьих, за счет призна­ния возможности онтологических соглашений, допускаю­щих существование абстрактных сущностей (к примеру, чисел, классов, универсалий, абстрактных индивидов), но не влекущих какой-либо (возможной) формы дуализ­ма (Куайн [I960]; Гудмен [1966]).

Проведение в жизнь стратегий, принимающих (или не принимающих) некоторые (или все) из этих возмож­ных видов расширений онтологии, дело не простое. Од­нако нас больше всего интересует расширение первого рода, поскольку только оно оказывает непосредствен­ное влияние на интересующие нас проблемы философ­ской психологии, в частности на материалистическую интерпретацию сознания. Расширения второго рода, по-видимому, относятся к глобальным теориям материи, разрабатываемым на значительно более фундаменталь­ном уровне, чем уровень, необходимый для обсуждения чувствительности (sentience), интеллекта, интенции и т. п. Конечно, это наше утверждение может оказаться ошибочным. Тогда адекватную разработку материализ­ма придется отложить до тех пор, пока не будет построе­на удовлетворительная теория «материи» и «энергии». Что же касается третьего вида расширений, то он, как представляется, совершенно не имеет отношения к инте­ресующим нас спорам о дуалистических тенденциях, встречающихся при объяснении психических и телесных явлений.

Ниже мы подробно изложим задуманную нами мате­риалистическую теорию. Но две ее главные черты сле­дует отметить уже сейчас. Прежде всего, из принимае­мого нами тезиса о том, что все существующее является композицией исключительно из материи или определен­ным образом связано с тем, что является композицией из материи, отнюдь не следует более сильный тезис, со-36

гласно которому все психические свойства можно реду­цировать к физическим или материальным свойствам или объяснить полностью только на основании послед­них (Э. Нагель [1961]).

Здесь следует отметить несколько различных форм редукционизма. Первая: все существующее материально по своей природе, оно является либо материей, либо композицией из одной только материи; эта концепция формулирует минимальные условия для материализма в традиционном онтологическом смысле; вторая: личность и обладающие чувствительностью существа (если подо­бающим образом сузить область рассматриваемого тези­са) суть не что иное, как тела, имеющие только физиче­ские свойства. Эта концепция называется физикализмом и зачастую ассоциируется с именем Гоббса. Из физика-лизма следует третья — промежуточная — теория, сог­ласно которой все психические свойства суть не что иное, как физические или материальные свойства, хотя ментальные и психологические предикаты не считаются синонимичными физическим или материальным преди­катам (Дж. Смарт [1962]). Согласно этому тезису, пре­дикаты двух указанных типов считаются экстенсиональ­но эквивалентными (хотя это и не всегда можно прове­рить), что в сочетании со стремлением к теоретической экономии приводит к заключению о тождестве указан­ных свойств. Такую теорию, которая, насколько мне из­вестно, еще не имеет имени, можно было бы назвать атрибутивным материализмом. Тогда упомянутую в са­мом начале традиционную теорию можно назвать онти-ческим материализмом. Предлагаемая в этой книге тео­рия, безусловно, совместима с онтическим материализ­мом, но столь же явно несовместима с материализмом атрибутивным.

Часто приходится сталкиваться с рассуждениями, в которых на основании противоположности между мате­риализмом и дуализмом заявляют, что отказ от атрибу­тивного материализма равносилен принятию дуализма. Если это действительно так, то и быть посему. Однако следует заметить, что соображения, вынуждающие нас отказаться от атрибутивного материализма, значительно отличаются от возражений, выдвигаемых против мате­риализма онтического. Неприятие атрибутивного мате­риализма не навязывает нам дуализм субстанций и не требует принимать заранее определенное множество

свойств, которые только и могут в действительности при­писываться объектам. Если же встать на противополож- ^! ную точку зрения и считать, что отказ от атрибутивного материализма обязательно влечет за собой отказ от он-тического материализма, то это может в лучшем случае привести к неправильной интерпретации функциональ­ного материализма как некоторой формы дуализма. Причины таких расхождений во взглядах на материа­лизм и дуализм будут рассмотрены в дальнейшем, но уже сейчас можно закрепить наши интуитивные рассуж­дения при помощи «шахматного» примера. Заметим, что в шахматах возможны самые различные оригиналь­ные и непредвиденные способы ведения игры, поэтому приписывание кому-то шахматного хода не эквивалент­но приписыванию каких-либо (или даже определенной дизъюнкции) физических движений. Поэтому в данном случае психические и физические свойства не могут счи­таться тождественными (Патнэм [I960]; Тэйлор [1964]). Фактически уже в этом примере видны преиму­щества материализма, опирающегося на понятие «вопло­щение».

Существует еще одна версия соотношения материа­лизма и дуализма, согласно которой теория называется дуалистической, если в ней нет семантического правила, переводящего все психические предикаты в физические. По этому определению моя теория, безусловно, являет­ся дуалистической. Но, как это ни парадоксально, согла­сно этому определению некоторые явно материалистиче­ские, даже радикально редукционистские, теории типа концепции Дж. Смарта, а также явно антидуалистиче­ские теории (Райл [1949]) оказались бы формами дуа­лизма. Например, Уилфрид Селларс [1963а] и другие редукционистские материалисты открыто признают, что интенциональное суждение не может быть целиком ре­дуцировано к суждениям о чисто физических явлениях. Редукционистские убеждения этих философов основыва­ются на вере в существование определенных приемов, помогающих нейтрализовать эффект принятия интенцио-нальных явлений. Однако нетрудно заметить, что в по­добных концепциях так или иначе принимается дуализм свойств (пусть даже термин «свойство» при этом ис­пользуется в слабом смысле). А если к тому же предло­женные приемы окажутся неэффективными (о чем речь пойдет в свое время), то принятие существования ин-

тенциональных явлений потребует использования более сильного смысла термина «свойство» и тем самым подор­вет их редукционизм. К таким неприятным для редук-ционистов последствиям приводит, например, рассмотре­ние языковых способностей человеческих личностей. Следует также учитывать, что в отличие от онтического дуализма атрибутивный дуализм не связан ни с какой мистикой: рациональные концептуальные связи между различными категориями предикатов могут иметь место даже в случае отсутствия рациональных онтологических связей между различными субстанциями.

Однако не следует думать, что в результате обсужде­ния проблемы онтического и атрибутивного материализ­ма мы получим какой-либо однозначный способ опреде­ления онтологических допущений или природы всего существующего (Куайн [1953]). Наоборот, есть все ос­нования полагать, что ясного ответа на оба эти вопроса нет (Марголис [1977а]). Например, согласно теории Куайна о радикальной неопределенности перевода (Куайн [I960]) всегда можно построить по крайней ме­ре две несовместимые онтологии, соответствующие вы­сказыванию говорящего на родном языке при данных условиях. При этом вопрос о принятии какой-либо из них как более адекватной оказывается неразрешимым. (Аналогичная проблема возникает при рассмотрении множеств.) Но тогда мы не можем в точности сказать, какие именно допущения принимает человек в своей обычной речи. С одной стороны, он не может принимать сущности, принадлежащие сразу всем несовместимым онтологиям, а с другой стороны, мы не можем сказать, какое именно множество сущностей он обязан принять. Подобная ситуация возникает в самых разнообразных случаях: при рассмотрении интенций говорящего, при определении допущений некоторой готовой теории или при установлении предполагаемых онтологических допу­щений на тех стадиях развития науки, когда мы опреде­ленно знаем, что наши теоретические схемы еще доста­точно далеки от окончательной объяснительной теории. Сходные затруднения возникают также в связи с так называемой аксиомой существования (Сирл [1969]), то есть тезисом, согласно которому «все, что обозначено, должно существовать». Наше рассуждение показывает, что мы легко можем попасть в такое парадоксальное по­ложение, когда при всем желании мы будем не в состоя-

ний определить, какие сущности в действительности обозначаются употребляемыми нами знаками. По-види­мому, любой тезис типа сформулированных Джоном Сирлом и Куайном находится под постоянной угрозой reductio ad absurdum'.

Предлагаемая в этой книге форма материализма имеет еще одну важную особенность. Мы не только от­казываемся от редукции одних свойств к другим, но и постулируем существование эмерджентных сущностей (а следовательно, и эмерджентных свойств). Эмерджент-ные сущности, конечно, всегда связаны с материальными объектами, однако охарактеризовать их на основе при­нятия одних только материальных свойств и отношения композиции просто невозможно. Поэтому наша теория открыта для культурно-эмерджентных сущностей, суще­ствование которых (а также возможность их познания) зависит от принятия некоторого культурного контекста, обладающего определенным творческим потенциалом. К числу сущностей культуры в предварительном поряд­ке могут быть отнесены личности, произведения искусст­ва, артефакты, слова и предложения, машины. Согласно нашей теории, такие сущности одновременно обладают двумя свойствами: культурной эмерджентностью и мате­риальной воплощенностью. Личности могут быть, к при­меру, в первом приближении определены как обладаю­щие чувствительностью существа, способные использо­вать язык и обозначать самих себя. Обычно личности воплощаются в представителей вида Homo sapiens, но в принципе могут воплощаться в электронных устройствах или же (как свидетельствует пример воображаемых марсиан, а также дельфинов и шимпанзе) в других биологических формах. Актуальное существование лич­ностей зависит от причинных сил, формируемых культу­рой и объясняющих, каким образом личности эмерд-жентно возникают из физических тел, в которых они воплощены. Возможное сокращение числа сущностей культуры за счет редукции какого-либо одного вида (например, машин) не может считаться аргументом в пользу редуцируемое™ других видов. Пробным камнем для редукционизма в целом может быть только анализ личностей, поскольку в конечном счете все остальные

Приведение к нелепости, абсурду (лаг.).— Ред. 40

явления культуры своим существованием обязаны дея­тельности личностей.

Конечно, нам еще предстоит обосновать приемле­мость рассуждений об эмерджентных сущностях и свой­ствах. Тем не менее уже теперь ясно, что использование понятий эмерджентности и воплощения позволяет нам (с учетом некоторых ограничений) говорить, например, что некоторая глыба мрамора и «Давид» Микеландже-ло—иначе говоря, некоторая личность и ее тело—за­нимают одно и то же пространство, не впадая при этом (как показывает пример «Давида», который, без сомне­ния, «не имеет психики») в дуализм. Таким образом, по­лучается, что область культурного обширнее области личностного и только пересекается с областью психи­ческого. Иначе говоря, воплощение и эмерджентность не ограничены областью психического. Наверное, нет необ­ходимости добавлять, что именно к реальности явлений культуры так пренебрежительно относится большинство авторов, пишущих о проблемах духовного-телесного и анализа личности. В этом отношении показательна кон­цепция П. Стросона [1959], который в своем анализе личности так и не сумел по достоинству оценить куль­турное значение языковой способности человека. Поэто­му личности в трактовке Стросона являются не более чем разумными животными, обладающими чувствитель­ностью.

Таким образом, уже одно только признание реально­сти явлений культуры обнаруживает неадекватность всех форм радикального, или редукционистского, мате­риализма. Конечно, этот тезис еще нуждается в аргу­ментации. Сейчас достаточно заметить, чте сложные яв­ления культурного мира, безусловно, обладают интен­сиональными характеристиками и что известные до сих пор приемы, предназначенные устранить или нейтрали­зовать интенсиональное—в частности, предпринятая Куайном [1960] попытка наметить глобальную экстен­сиональную программу устранения непрозрачности кон­текстов мнения, — далеки от успеха. (Мы еще вернемся к этому вопросу.) За высказанными нами соображения­ми скрывается убеждение о том, что до сих пор не соз­дано каких-либо более или менее разработанных форм материализма, которые достаточно полно охватили бы наиболее характерные черты психической жизни людей и животных, а также творческие возможности откры-

тип и технологии. И дело здесь, по-видимому, в том, что без понятий эмерджентности и воплощения нельзя дать адекватное материалистическое объяснение основ­ных психических явлений. Поэтому мы ставим своей целью показать, что эмерджентистский материализм — если здесь необходимо дать какое-либо название — внутренне последователен и плодотворен в деле разре­шения центральных проблем философской психологии, а также более рационален, чем любая разрабатывав­шаяся до сих пор форма материализма.

Материализм вообще, как мы это увидим несколько ниже, обязывает нас различать отношения тождества, композиции и пространственно-временной непрерывно­сти тел, проходящих различные фазы своего изменения, тогда как культурная эмерджентность сущностей влечет за собой рассмотрение их воплощения, а следо­вательно, обязывает нас особо выделять отношение во­площения среди упомянутых ранее отношений. На том же основании особое место следует отвести и отличи­тельным признакам воплощения и воплощенных сущно­стей, а также концептуальным условиям, при наличии которых воплощенные сущности становятся эмерджент-ными сущностями. (Это положение, кстати, имеет одно полезное применение: оно позволяет преодолеть некото­рые затруднения в предложенной Стросоном [1959] трактовке личностей и физических тел как базисных индивидов.) Однако следует также отметить, что ментальные и психологические явления типа телесных ощущений, восприятии, эмоций и действий, которые в равной степени могут быть приписаны как животным или детям, так и полноценным человеческим личностям, не обязательно связаны с культурной эмерджентностью даже в том случае, когда их явное приписывание кому-либо (то есть речевой акт приписывания) само по себе предполагает такую эмерджентность. Проведение раз­личия между существами, обладающими только чувстви­тельностью, и личностями предельно важно, поскольку и о тех, и о других можно сказать, что они в определен­ном смысле «имеют психику».

Следовательно, нельзя утверждать, что все менталь­ные и психологические предикаты культурно-эмерджент-ны. Возможно, все явления такого рода следует в неко­тором смысле истолковывать как эмерджентные по от­ношению к неодушевленному физическому миру, но

тогда возникнут новые трудности в связи с понятиями композиции, непрерывности и воплощения. Эти пробле­мы также будут рассмотрены в своем месте.

Несмотря на то что психика, даже будучи эмерд-жентной, может и не принадлежать к числу культурно-эмерджентных явлений, личности — в том числе кибор-ги и андроиды — должны быть культурно-эмерджентны-ми. Вместе с тем можно показать, что признание суще­ствования психических явлений несовместимо с так на­зываемым атрибутивным материализмом. Оба эти по­ложения имеют большое значение для исследований в области нейрофизиологии, и в частности физиологии мозга, а тем самым и для психологии поведения живот­ных и человека, а также для базирующихся на них со­циальных наук. Анализ следствий таких концептуальных построений наилучшим образом раскрывает влияние философии на исследования в эмпирических науках, а также удовлетворяет потребность в философских отве­тах на концептуальные загадки, встречающиеся в самих этих науках. Раскрыть преимущества выдвинутого нами тезиса помогает рассмотрение двух центральных проб­лем, значение которых трудно переоценить. Это, во-пер­вых, проблема индивидуализации личности с точки зре­ния данных о явлениях расщепленного мозга и, во-вто­рых, проблема состоятельности атрибутивного материализма с точки зрения «много-многозначных» соответствий между явлениями нейрологического и пси­хологического типа. Мы уделим внимание обеим этим проблемам.

Природа психики и личности—удивительный вопрос. Он затрагивает все без исключения философские проб­лемы по той предельно простой причине, что каждая убедительная концепция любого вопроса обращена к сознанию человеческой личности. Что бы мы ни считали истинным, мы считаем это истинным. Следовательно, любая философская теория является существенно не­полной, если в ней не находится места для явного объяс­нения природы психики и личности или по крайней мере Для указания, в какой степени трактовка психики и лич­ности влияет на рассмотрение исследуемых философских проблем. Например, важное различение между так на­зываемыми рационалистской и эмпиристской теориями овладения языком (эти теории по преимуществу связа­ны с работами Ноэма Хомского [1972] и его оппонен-

тов) становится совершенно непонятным — и, более того, этот спор утрачивает всякие перспективы на разреше­ние, — если оно не дополняется четким анализом основ­ных принципов рационалистской и эмпиристской теории психики и способов их подтверждения и опровержения. Как мы увидим в дальнейшем, общая теория личности является ключом к решению этих задач.

Предлагаемые рассуждения, следовательно, имеют целью продемонстрировать жизнеспособность и относи­тельную силу концепции, которую мы назвали эмерд-жентистским материализмом. Мы будем продвигаться вперед в двух направлениях: во-первых, по пути рас­смотрения недостатков стандартных теорий—теорий тождества, физикализма, элиминативного материализма, бихевиоризма и т. п., и, во-вторых, по пути диалектиче­ского исследования основных характеристик психической жизни, связанного с разработкой убедительного объяс­нения явлений сознания, чувствительности, интенции, мышления, желания, эмоций, действий, речи и оценкой адекватности соперничающих теорий, которые пытаются объяснять эти явления. В заключение будут намечены концептуальные связи между философией психического и моральной философией. Это необходимо для того, что­бы показать, насколько серьезно влияет теория, объяс­няющая природу личности, на перспективы исторических и поведенческих дисциплин и насколько следует изме­нить прежние взгляды на объективность оценок челове­ческого поведения, чтобы согласовать их с обоснован­ными взглядами на природу психики и личности.

Критикуя предшествующие теории, следует, однако, соблюдать осторожность. Когда мы пытаемся показать, что осуществление некоторой философской программы невозможно, мы, конечно, можем воспользоваться тем точным смыслом слова «невозможно», который предла­гает нам доказательство теоремя Гёделя. Однако вряд ли стоит ожидать, что для наиболее интересных теорий о соотношении духовного и телесного—например, для разных вариантов теории тождества—удастся показать, что обычные их версии являются категорически невоз­можными в указанном смысле слова. Но мы всегда мо­жем привести разумные основания в пользу мнения о том, что такие теории являются невозможными или не могут быть возможными, если они не выполняют того или иного условия (с диалектической точки зрения мож-

но показать, что эти условия либо не выполнены, либо просто не учитываются, либо их выполнимость не оче­видна в рамках любой известной стратегии). Философ­ские рассуждения обычно имеют такого рода недостат­ки, однако в ходе дискуссий значительно чаще исполь­зуются более сильные эпитеты, связанные с одобрением или неприятием какой-либо теории.

В первой главе книги мы дадим краткий очерк нашей теории в целом, а затем перейдем к критике теории тож­дества и других форм радикального, или редукционист-ского, материализма. При этом, однако, мы не будем скрывать, что значительная часть нашей критики оста­ется в этом контексте условной по той простой причине, что не может быть абсолютно твердого базиса, оттал­киваясь от которого мы смогли бы показать, что крити­куемые воззрения являются «невозможными», а также потому, что все наши аргументы в конечном счете име­ют форму правдоподобных и рациональных предполо­жений.

Что же, теперь дело за аргументами.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 43; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!