Гл ав а 2 соотношение духовного и телесного 3 страница

7*

в различных теориях, должно быть различным, или, ина­че говоря, значение термина уже само по себе есть неко­торая теория; что всякий язык наблюдения нуждается в интерпретации с помощью теории, а следовательно, ни­чего не дает там, где обыденный и «материалистический»

•языки противоречат друг другу; что фактически не име­ется четко выраженного базиса для проверки таких со­перничающих теорий, поскольку сама проверка должна быть выражена на языке той или иной теории.

Нетрудно заметить, что в этих рассуждениях смеши­ваются понятия теории и значения (Патнэм [1965]). Предположим, что Фейерабенд признает рациональность оценок «ухудшения» обыденного или материалистическо­го языка (в конце концов он сам говорит о стремлении к рациональности такого рода). Тогда выдвигаемый им тезис противоречив, так как не дает никаких критериев, позволяющих сравнивать соперничающие эмпирические

•теории по их объяснительной силе (Марголис [1970а]). Дело в том, что такое сравнение потребовало бы инва­риантности смысла критических—то есть обозначаю­щих подлежащие объяснению явления—терминов в рамках соперничающих теорий, отображающих одни и те же явления. (Другими факторами, которые в принци­пе могут влиять на изменение смысла этих терминов, здесь можно пренебречь.) Как правильно замечает X. Патнэм, из того факта, что в ходе развития науки ученые отказались от галилеевской теории температуры, согласно тезису Фейерабенда следует, что Галилей про­сто не понял бы отрицания высказывания (составляю­щего «существенную часть галилеевского понятия») о том, что «температура, показываемая термометром, не зависит от химического состава жидкости». Однако та­кой вывод просто нелеп.

Рассуждение Фейерабенда страдает некоторыми

•передержками. Так, утверждение о том, что язык наблю­дения теоретически нагружен, не эквивалентно утверж­дению о том, что значение терминов наблюдения есть некоторая теория, а сама возможность обнаружения аль­тернативных теорий или обнаружения альтернативных.интерпретаций данных наблюдения свидетельствует о наличии некоторого языка, относительно независимого

•от теорий. Допустим также, что в ходе диахронического изменения обыденного языка нынешние отличительные признаки психических сущностей могут быть или вовсе

отброшены, или заменены в соответствии с требования­ми элиминационистских материалистов. Однако вопреки намерениям элиминационистов сам факт диахроническо­го изменения языка приводит к сохранению этих самых признаков в соответствии с простым принципом: все, что может быть сказано на данном языке, может быть ска­зано на нем. К тому же, если признаки, встроенные в обыденный язык в настоящее время, нуждаются в оправ­дании, то это относится и к измененному (в соответствии с требованиями элиминационистов) способу выражения. Но тогда должна существовать возможность сравнивать эти способы выражения по их объяснительной силе. В любом случае, если данный естественный язык небез­различен к выражению тех или иных отличительных признаков, мы вправе потребовать, чтобы необходимость самого пересмотра или устранения «ущербных» катего­рий языка была обоснована. С этой точки зрения элими-нативный материализм скорее представляет собой неко­торую цель, чем проверяемую философскую программу.

Элиминативный материализм сталкивается и с други­ми проблемами. Р. Рорти [1970], например, не настаивает на том, что обычный способ сообщения об интроспектив­ном опыте является ложным. Однако он полагает, что предложения, сформулированные в «неврологическом словаре», также правомерно использовать для «описа­ния опыта». Вместе'с тем Рорти подчеркивает, что «между двумя такими видами описания опыта нет ниче­го общего», кроме указания на то, что этот опыт имеет место при одних и тех же условиях, а именно при «дви­жении тела некоторым определенным образом». Однако само по себе это различение не может содействовать элиминации психического, а разве что создает возмож­ность говорить о новом виде его. Ответ на вопрос о том, способны ли эти соображения оправдать элиминацию психического, можно получить только на основе сравне­ния свойств предположительно интроспективных описа­ний обоих видов. К сожалению, никто до сих пор не пы­тался предпринять такое сравнение. Рорти также не уда­ется объяснить, каким образом можно установить, что указанные разновидности опыта имели место «при одних и тех же условиях», причем объяснить так, чтобы под­держать свою элиминационистскую программу. В отли­чие от Фейерабенда Рорти ограничивается рассмотрением ощущений (противопоставляемых мыслям), а тем самым

заранее лишает себя возможности охватить все контек­сты рассуждений о психическом и создать последова­тельную элиминационистскую программу. К тому же есть все основания полагать, что описания ощущений от первого лица и описания «опыта» неврологических про­цессов от первого лица (предположительные описания восприятии) настолько различны (Марголис [1973а]), что возможность замены первых вторыми выглядит весьма сомнительной, если только не поддержать ее со­лидными аргументами.

Разнородность двух этих видов опыта нетрудно про­демонстрировать. Так, восприятия являются «транзитив­ными» в том смысле, что актуально воспринимаемое должно существовать независимо от самого акта вос­приятия, тогда как ощущения (типа боли) оказываются «нетранзитивными», поскольку не имеют таких незави­симых объектов. (К этому вопросу мы вернемся позже.) Фактически главный аргумент Рорти сводится к тому, что для оправдания его программы не нужно связывать себя принципом, согласно которому из предложений, сформулированных в рамках первого способа выраже­ния, должно «следовать» (вопреки Корнмену [1968а]) все то, что утверждается в рамках второго способа вы­ражения, или эти предложения должны «высказывать» (вопреки Бернстайну [ 1968]) все, что высказывается при втором способе выражения. Отвергая этот принцип, Рор­ти, по-видимому, поступает вполне разумно, так как в результате ему удается избежать «категориальной ошибки». Однако он сразу же впадает в другую край­ность и совершенно теряет какую-либо связь между двумя способами выражения, которая могла бы оправ­дать замену одного из них другим. Если вся аргумента­ция Рорти подчинена только избавлению от «категори­альной ошибки», то тогда, согласно взглядам самого Рорти, оправдание замены способов выражения стано­вится невозможным. Оправдание элиминативного мате­риализма возможно только при условии наличия неко­торого концептуального отношения между двумя спосо­бами выражения. Однако, если мы признаем наличие та­кого отношения, нам придется признать и наличие чего-то подобного отношению следования или другой теоре­тической связи между парами предложений—по одному из каждого вида. Получается, что «категориальная ошибка» не так уж и страшна.

Далее, как справедливо отмечали критики Рорти, в его концепции имеется «теоретико-описательный» тер­мин «ощущение» (Корнмен [1968Ь]), способ использо­вания которого может диахронически изменяться, но который тем не менее нельзя систематически элиминиро­вать (contra Куайн [1966]) без определенного оправда­ния этого шага. Сам Рорти считает, что такая критика связана с Мифом Данного¹ (Селларе [1963Ь]), однако это его возражение основано на логической ошибке non sequitur². Критики концепции Рорти исходят из того, что использование языка для описания [reporting use of language] не совпадает с использованием его для объ­яснения. Поэтому для элиминации или изменения (если это вообще возможно) описательного использования языка нужны особые основания; причем факт теоретиче­ской нагруженности обоих способов использования язы­ка не имеет здесь особого значения. Даже в том случае, когда объяснение трактуется как описание (или влечет за собой описание), согласно которому соперничающие описания эквивалентны или соотнесены каким-либо под­ходящим образом, все равно утверждения, выдвигаемые в рамках элиминативного материализма, требуют обос­нования.

Аргументы против позиции Рорти можно системати­зировать следующим образом: (1) описательную роль (reporting role) психологического термина «ощущение» нельзя заменить никаким другим способом выражения, если этот последний дает только научное (то есть физи­ческое, физиологическое.— Ред) объяснение содержания данного описания (Корнмен [1971]); (2) можно отри­цать существование психических сущностей в онтологи-

' Термин «Миф Данного» введен У. Селларсом в связи с его критикой феноменализма. Данные непосредственного опыта субъек­та («данное») рассматривались в феноменализме как неопровержи­мое, абсолютное основание знания о мире. Согласно У. Селларсу, абсолютизация «данных» должна быть отвергнута, «данное» — миф прежней философии. Такой сущности, как «данное», на самом деле не существует: с точки зрения их онтологического статуса «данные» непосредственного опыта есть нейрофизиодогические процессы, а с точки зрения их содержания «данные»—смысл, содержание выска­зываний общезначимого языка. (См.: S e 11 a r s W. Science, Perception and Reality. L. — N. Y., 1963; Philosophical Perspectives. Springfield, W7.)-Peo.

² He следует (лат.) — логическая ошибка, имеющая место, когда тезис не следует логически из приведенных аргументов. — Перев,

ческом смысле и в то же время допускать, что термин «ощущение» используется для описания феноменально* го опыта; (3) предполагаемый физический язык, имею­щий целью заменить или устранить наш психологиче­ский язык, должен сохранить описательную функцию нашего языка в отношении психических феноменов, ес­ли, конечно, эта описательная функция не будет'устра­нена независимо; (4) не существует никаких ясных пер­спектив элиминации нашего психологического языка для описания феноменального опыта, и непонятно, ка­кой смысл может иметь предвосхищение такой элимина­ции. (Заметим, кстати, что эти критические замечания не затрагиваются попыткой Рорти дискредитировать психическое, выделяемое по его предполагаемой досто­верности (alleged incorrigibility). Ведь отвергать досто­верность как отличительную черту психического еще не значит отвергать само психическое. Фактически этого недостаточно даже для того, чтобы предположить, что выделяемое в соответствии с этим признаком психиче­ское является однородным в каком-либо отношении (ср. Розенталь [1977]).)

Мы не пытались доказать, что элиминация описа­тельной функции психологических терминов, обозначаю­щих ощущения (а следовательно, и самих этих терми­нов), вообще логически невозможна и что не существует каких-либо (пока еще неизвестных) оснований, способ­ных оправдать эту элиминацию. Однако наличие такой лазейки вряд ли может служить позитивным аргумен­том, свидетельствующим в пользу элиминативного мате­риализма. А если в дополнение к нашим аргументам принять межкатегориальное ограничение, то не остается ничего иного, как только допустить, что способ выраже­ния в психологических терминах имеет такие дескрип­тивные свойства, которые не могут быть заменены ка­ким-либо способом выражения в сугубо физических тер­минах. Описательный способ выражения теоретически нагружен. Однако отсюда не следует, что он вводится в контексте рассуждений о психическом только для того,, чтобы играть роль объяснения. Корнмен [1971], кото­рый критикует элиминативный материализм по всем рассмотренным линиям, отстаивает свой собственный-«адвербиальный материализм» и утверждает, что этот вид материализма застрахован от возражений, выдви­нутых против элиминативного материализма и против

редукционистского материализма в целом. Преимущест­во такого вида материализма, по его мнению, состоит в том, что ощущения сначала заменяются «безобъектив­ными чувственными событиями» (à la Чизом [1966]), а затем такие психические события отождествляются с физическими событиями. При этом считается, что отож­дествление ощущений с «частями мозга» является «меж­категориальным», тогда как отождествление чувствен­ных событий с физическими событиями уже не относит­ся к разряду «межкатегориальных». Поскольку же, с точки зрения Корнмена, предполагаемое высказывание тождества содержит «один чисто теоретический термин и один термин, который одновременно является и фено­менальным, и теоретико-описательным (theoretico-re-porting), феноменальному аспекту психической жизни не наносится никакого ущерба» (как в случае элимина-ционистского и редукционистского материализма). Тако­вы существенные преимущества теории тождества, ко­торые, по мнению Корнмена, выставляют ее в самом лучшем свете и заставляют предпочесть другим тео­риям.

Изобретательность Корнмена позволила ему спра­виться с некоторыми из существенных затруднений, стоящих перед теорией тождества. Тем не менее, по его собственному признанию, рассматриваемый вариант теории тождества предполагает наличие «одно-однознач-ного соответствия» между «соотносимыми» явлениями, а мы уже знаем, что обнаружение отношений такого рода с эмпирической точки зрения представляется ма­ловероятным и что между такими явлениями, скорее всего, имеют место только «много-многозначные» со­ответствия. Это положение, по-видимому, верно не толь­ко для интенциональных явлений типа мнения, но и для неинтенциональных явлений типа боли. Как предла­гает Корнмен, здесь следует говорить «в обычной мане­ре, но думать в терминах наречий». Однако суть дела от этого не меняется. Даже после того, как отброшены концептуально несостоятельные варианты теории тож­дества, она по-прежнему не открывает каких-либо пер­спектив в деле эмпирического обнаружения требуемых соответствий. Что нам, например, делать с выдвинутой Д. Армстронгом [1973] проблемой: следует ли считать веру в то, что а&Ь, тождественной с верой в то, что Ь&а, или нет? А как нам понять проблему Д. Деннитта

[1969], порожденную тем, что интенциональное содер­жание мнения может быть только приписано первому процессу? Фактически Корнмен вообще игнорирует тот факт, что существуют функциональные и интенциональ-ные свойства, связанные с использованием языка и ин­теллекта и зависящие от культурного контекста пове­дения.

Эти свойства, хотя и связаны с определенными со-стояниями центральной нервной системы, тем не менее не могут посредством каких бы то ни было соответствий считаться тождественными с такими состояниями. (Этот вопрос, безусловно, требует дальнейшей разработки.) При рассмотрении феномена боли мы получим столь же запутанную картину. Хотя явления боли чаще всего ста­вятся в соответствие С-волокнам, их также можно по­ставить в соответствие Л-волокнам. Существует даже те­зис о том, что явления боли различных видов связаны с каждым из этих видов волокон (Уайт и Суит [1955]). Однако следует заметить, что боль может быть заблоки­рована (может отсутствовать в ожидаемый промежуток времени из-за стимуляции данных волокон), а нервные связи по преимуществу оказываются нечеткими, «как только волокна входят в спинной мозг» (Кассинари и Паньи [1969]). На самом деле «потенциально весь мозг в целом должен рассматриваться как центр боли» (Мельзек [1973]). Если учесть аномалии типа боли couvade и тому подобные, то представляется совершенно невозможным установить соответствие с нервными про­цессами даже для случаев четко ощущаемой боли. Корн­мен правильно подчеркивает, что окончательное решение проблемы духовного и телесного является (в его тер­минологии) «внешним» вопросом (Корнмен [1966]). Однако и в этом случае нам еще нужно выяснить эм­пирический аспект этой проблемы (который дает нам «внутренний» ключ к рассмотрению возможности аль­тернативных теорий).

Противоположная крайность элиминативного воззре­ния связана со взглядами физикалистов, которые ут­верждают, что «некоторая личность со всеми ее психо­логическими атрибутами есть не что иное, как тело со всеми его физическими атрибутами» (Т. Нагель [1965]). Мы не будем затрагивать вопроса об истинности или ложности этого положения. Достаточно того, что мы не имеем ни малейшего понятия, при каких условиях оно

могло бы стать истинным. Конечно, можно понять иску­шение трактовать личность как чисто физическое тело (Уильямс [1970]), сколь бы сложным и необычным это тело ни было. Такая трактовка личности, например, по­зволила бы полностью проанализировать в чисто физи­ческих терминах те свойства, которые обычно приписы­ваются личности. Предположим, что Джон пишет Арту­ру письмо о красотах Венеции. С физикалистской точки зрения нам следует предположить, что адекватное объ­яснение этого процесса может быть дано в терминах дви­жений руки Джона и его ручки, его состояний мозга и тому подобного, а также при помощи некоторого уст­ройства для приписывания смысла, значения или содер­жания данного письма (также редуцированного к физи­ческим терминам) некоторому множеству чисто физиче­ски отождествляемых и анализируемых элементов. Без такого устройства никакой физикализм не был бы воз­можен. Мы уже убедились в безосновательности мнения 'Селларса [1963а] и Фейгла [1967] о том, что интенцио­нальное не представляет собой особых «затруднений» для физикализма, поскольку, мол, значения понятий

•(в том числе интенциональности) могут быть просто «до­бавлены» к вполне адекватному физикализму. При рас­смотрении личности с любой (в том числе и физикалист­ской) точки зрения главную роль играет анализ отличи­тельных свойств личности и чувствующих существ, — свойств, столь же необходимых для природы этих су­ществ, как и любое чисто физическое свойство. Возмож­но, именно по этой причине Декарт, несмотря на за­труднения, связанные с дуализмом сущностей, не мог примкнуть к какой-либо форме метафизического мониз­ма, а современные дуалисты (Полтен [1973]); Эклз [1965]) считают для себя невозможным принять усовер­шенствованный монизм.

Человеческая личность, как считал Декарт, обладает

•мечтами, мыслями, желаниями и т. п. Эти состояния, а также способность осознавать их значение не могут

•быть редуцированы к чисто физическим свойствам и приписаны самой по себе протяженной материи. Оттал­киваясь от этого, Декарт, хотя и не смог установить, в чем же заключается действительное единство челове­ческого существа, все же верил, что человек в некотором смысле должен быть единством материи и духа. Сущест­вуют также некоторые свидетельства в пользу того, что,

признавая такие затруднения, сам Декарт в отличие от его современных последователей (Шеффер [1966]) не был целиком сторонником «картезианского дуализма» (Спикер [1970]). В наше время личность часто относят (особенно Стросон [1959]) к числу сущностей особого рода, которым в отличие от чисто физических тел могут и должны приписываться и психические, и физические предикаты, то есть так называемые М-предикаты и Р-предикаты. Так, например, личность в отличие от кам­ня может быть угнетена или может испытывать боль, на вместе с тем личность, так же как и камень, может зани­мать определенный объем в пространстве. Думается, что это высказывание Стросона совершенно справедли­во. Однако он нигде не говорит, какова же природа-этой специфической сущности (личности или обладаю-щего чувствами существа), позволяющая нам понять,. почему ей могут быть приписаны и Лї-свойства,» /'-свойства и почему эти свойства не могут приписывать­ся столь определенным сущностям, как камни. В этом смысле Стросон, хотя он и не является дуалистом, не смог выдвинуть основание, позволяющее отличить его взгляды и взгляды дуалистов. Сущностям типа лично­сти отведено особое место в его онтологии, но он нигде не объясняет ни то, почему они способны обладать при­надлежащими им свойствами, ни то, каково отношение между личностью и телом. Эта проблема беспокоит так­же феноменологов (Спикер [1970]; Энгельхардт [1973]).

Секрет привлекательности физикализма, по-видимо­му, состоит в том, что, если бы он был истинен, мы смогли бы избавиться от ряда трудностей, возникающих, как уже отмечалось, в связи с применением закона Лейбница к предикатам, которые одновременно могут приписываться и психическим, и физическим состояни-ям (например, состояниям боли и состояниям мозга) у или и личности и телу. Так, мы до сих пор не умеем — и это постоянно отмечается в литературе (Смарт [1962]; Нагель; Фодор [1968])—независимо приписы­вать физическую локализацию боли (поддерживающие этот тезис аргументы могут варьироваться), тогда как непосредственная локализация физических состояний не представляет никаких проблем. Поэтому Томас Нагель в пробном порядке предлагает «вместо отождествления мыслей, ощущений, представлений и т. п. с мозговыми процессами... [отождествлять] обладание некоторой

личностью данным ощущением с пребыванием ее тела в некотором физическом состоянии или процессе». При таком способе сопоставления оба члена тождества при­надлежат к «одному и тому же логическому типу», а именно к типу «субъекта, обладающего определенным свойством». Нагель не ставит своей целью детально обосновать межкатегориальное тождество личности и тела, его предложение только устраняет одно существен­ное препятствие и тем самым облегчает установление тождества обладания психическими и физическими со-стояниями.

Предлагаемый Нагелем маневр связан с переходом от сущности к свойствам, то есть, говоря на языке грам­матики, с переходом от субъектов к предикатам. Оче­видным достоинством такого перехода является устране­ние асимметрии по отношению к тем предикатам, кото­рые могут приписываться и психическим и физическим состояниям. Допустим, к примеру, что затруднения, с которыми мы встречаемся, когда пытаемся локализовать ощущения по аналогии с локализацией телесных состоя­ний, свидетельствуют против тезиса тождества. Тогда необходимая симметрия явным образом восстанавлива­ется при переходе к высказываниям, сформулированным в терминах «обладания» ощущениями и телесными со-стояниями: «И те и другие происходят в одном месте» именно там, где расположен я (и мое тело)» (Нагель).

Однако этот маневр не вполне восстанавливает сим­метрию. Так, некоторая асимметрия остается даже по отношению к локализации. Мы можем сказать, что пси­хические состояния осуществляются «в том же месте», в котором «расположен я (и мое тело)», только тогда, когда локализация некоторой личности приписывается локализации определенного тела (тела данной лично­сти). Таким образом, неверно, что психическое состояние сначала локализуется в теле, а уже затем приписыва­ется личности, и тем более неверно, что это приписыва­ние предполагает тождественность личности и тела. Фи­зические состояния, напротив, в принципе всегда лока­лизуемы в некотором участке тела.

Пренебрежение этим различием между локализаци­ей психических и физических состояний заметно и в высказывании Фейгла [1967], который пытается выра­зить локализацию в следующей метафоре: «Мои ощуще­ния или чувства восторга, подавленности, удовольствия,.

отвращения, энтузиазма, негодования, восхищения, пре­зрения и т. п-, как мне представляется, расположены приблизительно в верхней половине, или в верхних двух третях моего тела». Психические состояния всегда «ло­кализованы в психике», которая сама все же не имеет четкой локализации в некоторой части тела. Психиче­ские состояния приписываются или предицируются не­которой личности или организму, а не локализуются в них; тогда как физические состояния локализуются в некоторой части тела или приписываются некоторой ча­сти тела, имеющей четкую локализацию в рамках всего тела. Итак, если вначале асимметрия служила почвой для некоторых затруднений, свидетельствующих против тезиса тождества, то и теперь нельзя сказать, что она полностью устранена при помощи предложенного Наге­лем маневра. Если трактовка психических и физических состояний как предикатов и помогает обойти вопрос об их локализации (в отличие от приписывания простран­ственно-определенных свойств), то даже полученный при этом выигрыш нельзя интерпретировать как рестав­рацию пространственной симметрии.

Все зависит от того, можно ли далее разложить па­раллельные предикатные выражения или нет, то есть от плодотворности предложения Нагеля. С другой стороны, если обладание психическими и физическими состояния-ми поднимает вопрос об их пространственной локализа­ции, то при этом неизбежно возникают новые трудности. Дело в том, что, если такие состояния приписывают­ся личности, их пространственная локализация триви­альным образом всегда будет одной и той же («там, где расположен я (и мое тело)»), одной и той же даже для различных физических состояний, о которых обычно го­ворят, что они имеют место в различных частях тела. К тому же вся проблема тезиса тождества и физикализ-ма, по существу, сводится к вопросу: могут ли психиче­ские состояния приписываться телу, быть предикатами тела? Следовательно, если асимметрия физической лока­лизации психических и физических состояний представ­ляет реальную проблему, подлежащую разрешению, то нельзя ограничиться замечанием о том, что она решает­ся простым приписыванием телу свойства обладания психическими состояниями. Это только объединяет в один класс все те трудности, к числу которых принадле­жит и асимметрия пространственной локализации. Сов-

сем не очевидно, что «симметрическое» объяснение лока­лизации в терминах обладания психическими и физиче­скими состояниями исключает асимметрическую трак­товку локализации самих психических и физических со­стояний. А это, несомненно, оказывает воздействие на-анализ параллельных предикатных выражений.

Второе затруднение непосредственно следует из пер­вого. Если мы примем, что предлагаемое средство вос­станавливает симметрию пространственной локализации,. то напрашивается ряд вопросов: не существует ли дру­гих асимметрий по отношению к обладанию психиче­скими и физическими состояниями? возможно ли трак­товать альтернативные или дополнительные характери­стики психических и физических состояний как противо­положные характеристикам обладания такими состоя­ниями (и если да, то как)? Например, некоторая лич­ность может чувствовать обладание определенным ощу­щением, но было бы бессмысленным говорить, что ее тело чувствует пребывание в определенном физическом состоянии. Таким образом, наши.проблемы умножа­ются.

Покажем, например, что может существовать асим­метрия непространственных характеристик психических. и физических состояний. В качестве подходящего при­мера можно вспомнить феномен режущей, пульсирую­щей или жгучей боли, причем не имеет значения, при­меняются ли здесь эти прилагательные буквально или метафорически. В этом примере прилагательные «ре­жущая», «пульсирующая», «жгучая» нельзя в том же смысле применять к характеристике физических состоя­ний, предполагаемых тождественными с рассматривае­мыми психическими состояниями (Корнмен [1968а]). Это, конечно, не означает, что характеризуемые таким образом психическое и физическое состояния вообще не могут быть тождественными. Однако диктуемая данны­ми обстоятельствами стратегия должна была бы вклю­чать в себя обращение к межкатегориальным тождест­вам, в то время как физикалист стремится восстановить симметрию в приписывании предикатов психическим и физическим состояниям, а следовательно, должен откло­нить эту—единственно возможную—стратегию. Если же допустить различия в приписывании предикатов пси­хическим и физическим состояниям, то получится, что общая стратегия, связанная с переходом от рассмотре-

ния самих состояний к рассмотрению обладания ими, уже не оказывает какого-либо влияния как на рассмот­рение первоначальных асимметрий (важными примера­ми которых являются пространственные асимметрии), так и на возможности появления новых асимметрий для параллельных способов выражения.

При рассмотрении перехода от «состояния» к «обла­данию состояниями» возникает вопрос: можем ли мы считать, что обладание психическими и физическими со­стояниями симметрично? При ответе на этот вопрос ре­шающим оказывается то простое обстоятельство, что -(унивокальное) предикативное употребление слова «об­ладать» и родственных ему выражений (например, при приписывании психических и физических состояний не­которой сущности) в действительности не имеет отно­шения к нашей проблеме. С первого взгляда это, конеч-яо, не вполне очевидно. Если мы будем интерпретировать психические и физические состояния как предикаты, слово «обладать» и родственные ему выражения придет­ся употреблять унивокально для того, чтобы выразить соответствующие приписывания предикатов. Однако от­сюда не следует, что состояние обладания болью и со­стояние обладания возбуждением нервов, будучи постав­лены в соответствие друг другу, оказываются одним и тем же состоянием. Кстати, даже из утверждения о том, что они представляют собой одно и то же состояние, не следует, что между ними не может быть очевидных раз­личий, например, следующего типа: то, чему приписыва­ется психическое состояние, обладает именно этим со­стоянием, а то, чему приписывается физическое состоя­ние, обладает именно этим состоянием. Факт наличия таких различий в точности совпадает с содержанием понятия межкатегориального тождества. В любом слу­чае подчеркивание унивокальности слова «обладать» в предикативном, то есть чисто синтаксическом, смысле ничего не дает ни для подтверждения тезиса тождест­ва, ни для подтверждения физикализма. Для предика­тивной трактовки указанных состояний унивокальность совершенно тривиальна и вполне совместима и с сим­метриями, и с асимметриями соотносимых между собой психических и физических состояний. Кстати, с точки зрения межкатегориальной теории тождества рассмот­ренные нами асимметрии (далее не анализируемые) вполне совместимы с тезисом тождества, хотя, по-ви-

димому, несовместимы с физикализмом. Именно поэто­му Нагель заблуждается, когда, рассматривая преиму­щества перехода к тождеству свойств, заявляет, что «обладание некоторым ощущением или мыслью принад­лежит к тому же логическому типу, что и пребывание тела в [некотором] физическом состоянии или [некото­ром] физическом процессе», а именно в состоянии «об­ладания субъектом некоторым свойством».

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!