Первый и второй языки и теория мышления и восприятия 2 страница

вопрос об условиях успешного овладения первым язы­ком тем не менее но-прежнему остается глубокой эмпи­рической загадкой.

В деле решения этой загадки нам вновь могут по­мочь соображения, высказанные Выготским. «Этот вы­вод,—говорит он об основном положении своей рабо­ты,—вытекает из сопоставления развития внутренней речи и речевого мышления с развитием речи и интеллек­та, как оно шло в животном мире и в самом раннем детстве по особым, раздельным линиям. Сопоставление это показывает, что одно развитие является не просто прямым продолжением другого, но что изменился и са­мый тип развития—с биологического на общественно-исторический... Речевое мышление представляет собой не природную, натуральную форму поведения, а форму общественно-историческую и потому отличающуюся в основном целым рядом специфических свойств u зако­номерностей, которые не могут быть открыты в нату­ральных формах мышления и речи»'. В свойственной ему терминологии Выготский указывает здесь на тот факт, что не существует, и не может существовать, ни­какого чисто биологического объяснения культурно оп­ределенных (правилоподобных) регулярностей языка, а также на то, что приписывание доязыковой коммуни­кации при помощи звуков и жестов (иногда называемой Выготским языком животных) и доязыковой мысли (два этих процесса развиваются раздельно, как свидетельст­вует, с одной стороны, решение проблем, а с другой сто­роны, выражение эмоций при помощи голоса и жеста) составляет генетическую основу для постепенного воз­никновения «речевого мышления» и «интеллектуальной речи».

Положения Выготского имеют следующий смысл:

(1) словесное мышление по существу есть не что иное, как «внутренняя беззвучная речь», которая с функцио­нальной точки зрения является результатом непрерыв­ной серии «молекулярных» изменений, приводящих к «слиянию» раздельных и значительно преобразованных (то есть преобразованных в языковом плане) процес­сов (доязыкового) мышления и (доязыковой) «речи»;

и (2) интеллектуальная речь есть «внешняя речь» (то есть овладение «правильными грамматическими форма-

Выготский Л. С. Цит. соч., с. 117—118. 218

ми й структурами», которые могут предшествовать по­ниманию «предоставляемых ими логических операций») плюс соответствующее понимание ее логической функ­ции. Фактически получается, что при своем возникнове­нии человеческая речь оказывается функционально из­быточной по отношению к доязыковой коммуникации и (перцептивным) способностям ребенка, а также что та­кая избыточность может постепенно приводить к появле­нию структур языкового характера.

Одной из главных задач Выготского было доказа­тельство совпадения переходного периода в развитии ребенка с тем, что Пиаже называл «эгоцентрической речью ребенка» (хотя Выготский и не принял данного самим Пиаже объяснения этого вида речи, а выдвинул свое, прямо противоположное объяснение) (Пиаже [1923], [1926]). При этом он совершенно правильно опирался на целиком социальный характер обучения (даже) формам и структурам языка, хотя в согла­сии с выдвинутым Пиаже тезисом способ использова­ния рассматриваемого языка целиком асоциален и является, скорее, «некоммуникативным» (эгоцентриче­ским).

Рассуждения Выготского имеют далеко идущие по­следствия. Они, например, ведут к объяснению феноме­на «внутренней речи» (то есть словесно оформленной мысли). Однако дело в том, что эти рассуждения опи­раются на некоторую существенную особенность науче­ния первому языку. Он не дает объяснения, каким об­разом ребенок начинает схватывать функциональные свойства языка. Здесь позиция Выготского не отличает­ся от позиции Штерна, несмотря на то что именно Вы­готский привлек наше внимание к постепенному проте­канию процесса овладения языком. К тому же Выгот­ский ничего не говорит о необходимости анализа доязы­кового мышления и восприятия при помощи языковой модели.

Следовательно, концепция Выготского также не со­держит ничего такого, что облегчило бы нам понимание перехода от доязыкового к языковому состоянию. Фак­тически даже в своем исследовании образования поня­тий Выготский ограничивается предложенным им «но­вым сигнификативным употреблением слова, то есть употреблением его ß качестве средства образования по­нятий». По его утверждению, такой способ использова-

ния слов (в противоположность как ассоцианистам, так и сторонникам телеологической причинности при объяс­нении феноменов культуры) «является ближайшей пси­хологической причиной того интеллектуального пере­ворота, который совершается на рубеже детского и пе­реходного возраста»'.

Если следовать рассуждениям Выготского, связь между двумя этими явлениями нужно будет искать в их функциональном сходстве. Поскольку осознание пропо­зициональной функции языка и все, что отсюда следует, не может возникнуть ex nihilo, нам остается только предположить, что оно является результатом возникаю­щей рефлексии по поводу чего-то уже функционально присутствующего в доязыковом материале, из которого это осознание возникает. Только теория типа эвристи­ческого анализа доязыкового мышления и восприятия могла бы дать нам эмпирическое объяснение, которое, подобно концепции Выготского, исключало бы отожде­ствление процессов научения первому и второму язы­кам.

Сам Выготский так и не проанализировал следствия, вытекающие из образования понятий у не владеющих языком существ (животных и детей), и ограничил себя исключительно рассмотрением (безусловно, важного) вопроса о пороговом явлении научения понятиям при помощи слов. Поэтому он не только не определяет при­роду владения языком, но ничего не говорит и о функ­циональной природе доязыковых понятий, от которых должны зависеть словесные понятия. Он прежде всего занят рассмотрением преемственности между двумя сту­пенями развития, но не уделяет никакого внимания функциональным сходствам между ними.

Все значение этого заключения можно оценить, толь­ко если учитывать, что на той стадии, которую Выгот­ский называет «второй большой ступенью в развитии понятий»—«мышлением в комплексах»,—ребенок объ­единяет предметы на основе «связей, действительно су­ществующих между этими предметами»², всякий раз, когда замечает, что некоторый предмет имеет сходную с элементарным или образцовым предметом «форму... размер... [или] еще какой-нибудь отличительный при-

' Там же, с. 134. ² Там же, с. 139.

знак, бросающийся в глаза ребенку» (курсив мой. —

Дж. m.y-

Однако Выготский только указывает на загадку, ко­торая остается без решения. Конечно, можно согласить­ся с ним, что «не существует жесткого соответствия меж­ду единицами мышления и речи», однако это еще не отвечает на вопрос о структуре мышления. Можно со­гласиться и с тем, что «слово, лишенное мысли, есть... мертвое слово», однако утверждать, что «мысль, не во­плотившаяся в слове, остается... тенью»², либо просто ложно, либо тривиально истинно (поскольку имеется в виду словесная мысль, языковое мышление). Отрицание внесловесной мысли и доязыкового мышления противо­речит генетическому методу самого Выготского. Од­нако признание их существования в свою очередь тре­бует объяснения, которое сам Выготский так и не смог произвести. Эту проблему полностью решает эвристи­ческая модель, которая включает в себя признание «различия структур» мышления и речи, устраняет необ­ходимость в редуцировании обучения первому языку к обучению второму, а также обеспечивает функциональ­ную непрерывность доязыковой и языковой компетент­ности.

В ходе нашего рассуждения возникает вопрос: яв­ляется ли эвристическая модель достаточно рациональ­ной и последовательной или дальнейшее исследование вопроса о приписывании актов мышления и восприятия может породить доводы против нее? До сих пор мы фактически обсуждали только самые общие черты эм-пиристской теории овладения языком. Однако нам впол­не достаточно знания общих условий ее применимости, для того чтобы установить, что она адекватно примени­ма и к неязыковым когнитивным процессам. Чтобы по­дробнее раскрыть значение этого тезиса, нам придется рассмотреть ранее поставленные вопросы в совершен­но новом свете. Поэтому мы еще раз начнем все сна­чала.

Самая первая, необходимая характеристика лично­сти заключается в том, что личность представляет со­бой существо, одаренное чувствительностью. Иначе го­воря, личность обладает определенными когнитивными

' Там же, с. 141.? Там же, с. 360.

состояниями. Эти состояния приписываются личности на том основании, что личность применяет, или по крайней мере может применять, способности, связанные с вос­приятием различных сторон мира, в том числе рефлекти­руя над своими собственными психическими состояния­ми. Однако обычно считается, что когнитивные способ­ности не являются отличительным признаком личности в сравнении с высшими животными (Стросон [1959]). К тому же вряд ли кто-нибудь стал бы утверждать, что если мы отрицаем наличие когнитивных процессов у низших животных, которые по крайней мере обладают способностями «раздражимости» и «чувствительности», а также в некотором смысле способны обрабатывать чувственную «информацию», то мы должны отрицать наличие способности к познанию и у высших животных. Аналогично даже отрицание когнитивных способностей у высших животных, если бы его удалось каким-либо образом обосновать, не дает нам права отрицать нали­чие когнитивных процессов у личностей. В этом смысле вопрос о когнитивных приписываниях является эмпири­ческим вопросом, хотя на первый взгляд отрицание когнитивных способностей у личностей кажется концеп­туально невозможным. Нам пришлось бы отрицать то, что следует из самого акта отрицания. Нетрудно заме­тить, что мы здесь использовали картезианский аргу­мент, только очищенный от присущей ему эгоцентрично-сти и метафизической экстравагантности. Сами акты отрицания и размышления являются попросту конкрет­ными проявлениями (когнитивной) деятельности, на ос­новании которой некоторое существо может быть отне­сено к числу личностей. В нашем случае, конечно, такое приписывание когнитивных способностей является реф­лексивным. Однако на этом наш аргумент еще не за­канчивается.

Тот факт, что личности обладают способностями вос­приятия и интроспекции, сам по себе еще ничего не да­ет для расчленения этих способностей на совокупность докогнитивных (subcognitive) процессов, которые яв­ляются их важнейшими составляющими. Обсуждение таких докогнитивных процессов включает в себя ряд вопросов, не связанных прямо с простым приписывани­ем когнитивных способностей. Тем не менее поспои-нимать — в соответствующем когнитивном смысле — означает по крайней мере быть уверенным, так как ли-

бо восприятие есть нечто иное, как само такое облада­ние уверенностью, либо восприятие имеет своим резуль­татом уверенность (ср. Питчер [1971]). Следовательно, отрицание реальности состояний уверенности необходи­мо приведет нас к отрицанию реальности самих лично­стей. Нельзя говорить о когнитивном восприятии, не утверждая в то же время—на основании самого акта восприятия—наличия уверенности в том, что...; где по­сле «что» следует поставить пропозициональное содер­жание рассматриваемой уверенности.

Далее, предположим, что мы признаем существова­ние когнитивных субъектов, не являющихся личностя­ми, то есть не обладающих языком, а следовательно, и способностью обозначать самое себя и предметы ми­ра. Тогда мы не сможем отрицать, что состояния уве­ренности у этих существ также являются реальными. Допустим также, что приписывание состояний уверен­ности имеет смысл только в одном ряду с приписыва­нием некоторого множества родственных психических состояний—желаний, намерений, воли, памяти, вос­приятия, вывода и т. п., — а также некоторого множест­ва ДеЙСТВИЙ, ПОСТрОеННЫХ В СООТВеТСТВИИ С ТаКИМИ СО-СТОЯНИЯМИ. Тогда из допущения существования лично­стей и животных, обладающих когнитивными способно­стями, следует, что существуют различные реальные психические состояния. Ранее мы установили три следу­ющих положения: (1) животные не владеют языком, (2) состояния уверенности и т. п. индивидуализируются при помощи суждений, (3) суждения могут выражаться только посредством предложений. Из этих положений и того факта, что животные думают, воспринимают, обладают состояниями уверенности, вытекает, что про­позициональное содержание таких состояний может быть определено только при помощи эвристического ис­пользования языка и как следствие этого психология животных должна быть по существу своему антропо­морфной (ср. Беннитт [1964]).

Конечно, можно считать, что состояния уверенности фиктивны., не являются реальными состояниями и припи­сываются только метафорически, например, на основа­нии своей инструментальной полезности в деле пред­сказания реальных состояний некоторой системы (Гиб-сон [1966]; Деннитт [1969]). Теория, утверждающая фиктивность состояний уверенности, по существу свое-

му является редукционистской, поскольку в ней отвер­гается существование субъектов, обладающих реальны­ми когнитивными способностями. Однако она не являет­ся необходимо редукционистской на всех уровнях. Так, устранение личностей не делает биологию редуцируемой к субатомной физике, а функциональные характеристи­ки— редуцируемыми к структурным.

Таким образом, если состояния уверенности являют­ся существенной характеристикой личностей и других когнитивных субъектов, то отрицание реальности этих состояний равносильно отрицанию реальности таких субъектов. Эвристическая теория состояний уверенно­сти, напротив, утверждает, что они реальны. Посколь­ку же, согласно нашей теории, состояния уверенности имеют определенную пропозициональную структуру, то и конкретные состояния такого рода в каждом отдель­ном случае обладают соответствующей структурой. Од­нако то обстоятельство, что суждения могут быть выра­жены только при помощи языка, а животные не обла­дают языком, порождает фундаментальные трудности при определении актуальной структуры уверенности жи­вотных или же уверенности человека, не выраженной в словах. Мы строим теории о концептуальных способно­стях, интересах, потребностях, желаниях, намерениях и характеристиках поведения животного, и, как показыва­ет опыт, мы приписываем им определенные состояния уверенности. Нам приходится характеризовать послед­ние эвристически только потому, что у нас нет фикси­рованных средств для обнаружения структуры такого рода состояний, а вовсе не потому, что мы отрицаем на­личие состояний уверенности у животных или наличие у этих состояний определенной структуры. С эвристиче­ской точки зрения они имеют свою собственную внут­реннюю структуру.

Однако мы уже показали, что такую структуру мож­но выразить только при помощи суждений, то есть про-позиционально, а пропозициональную структуру можно зафиксировать только при помощи предложений. По­этому наша теория может говорить только об опреде­ленных приближениях к реальной структуре уверенно-стей животных, получаемых при помощи аналогий (ср. Т. Нагель [1974]). Приемлемость или неприемлемость таких приближений зависит от богатства объяснитель­ных и предсказательных возможностей пропозициональ-

ных описаний, согласующихся с нашим главным допу­щением, согласно которому животные являются когни­тивными субъектами. Тезис о том, что животные не способны мыслить, поскольку мышление предполагает наличие языка (Дэвидсон f1975J; Вендлер [1972]), опровергается тем фактом, что животные способны обла­дать перцептивной уверенностью. Дональд Дэвидсон, кстати, пытается совместить эти положения. Он, с од­ной стороны, считает, что восприятия животных имеют когнитивный характер, а с другой стороны, отрицает у животных способность мышления. Тем не менее два этих тезиса несовместимы, поскольку когнитивное вос­приятие имеет такую же пропозициональную структу­ру, как и мышление. Поэтому в упомянутой нами ранее теории фиктивности состояний уверенности последние не признаются реальными. Согласно же эвристической теории, характеризация реальных состояний уверенно­сти зависит от использования языковой модели, адек­ватность которой нельзя установить независимо, по­скольку в нашем случае речь идет о состояниях уверен­ности, приписываемых либо существам, не владеющим языком, либо существам, компетентным в языковом от­ношении, но не всегда способным по тем или иным при­чинам выразить свои состояния уверенности в языковой форме.

Конечно, указанные затруднения можно обходить и другими способами. К примеру, (1) путем отрицания реальности состояний уверенности, а следовательно, и реальности личностей и животных как когнитивных субъектов, (2) на основе убеждения в том, что живот­ные в некотором смысле обладают языком, поскольку они способны к чувственному познанию, (3) путем утверждения, что состояния уверенности адекватно ха­рактеризуются и индивидуализируются при помощи неязыковой модели, (4) наконец, путем отрицания ре­альности состояний уверенности, не отрицая в то же время реальности когнитивных субъектов; в последнем случае вместо того, чтобы приписывать состояния уве­ренности субъекту познания как целостной системе, ограничиваются приписыванием некоторых реальных состояний лишь отдельным частям этой системы, кото­рые выполняют докогнитивные функции. Нам не обяза­тельно рассматривать эти альтернативы по отдельно­сти, поскольку имеются некоторые общие соображения,

15 Дж. Марголис 225

Которые могут решить судьбу всех теорий такого рода независимо от их видовых различии.

А теперь наш главный аргумент. Дело в том, что пропозициональное содержание (а по аналогии и ин-тенциональность) может приписываться только психиче­ским состояниям (в противоположность физическим со-стояниям), психическим ситуациям, действиям и т. п., которые в свою очередь могут непосредственно приписы­ваться только личностям или другим носителям когни­тивных способностей. В тех же случаях, когда пропози­циональное содержание по видимости приписывается состояниям, процессам, ситуациям и т. п. на докогни-тивном уровне или отдельным частям целостной когни­тивной системы, основанием такой операции все равно оказывается приписывание свойств, которое когнитив­ные субъекты совершают по отношению к самим себе.

Информация всегда выражается пропозиционально (Арбиб [1972]), в каких бы разнообразных формах она ни выступала — сознательно или в форме нейрофизиоло-гических процессов в мозгу и нервной системе в целом или в виде биологических изменений в организме. По­этому если тезис о пропозициональном содержании остается в силе, то невозможно говорить о вводе и вы­воде информации в рамках отдельных частей системы, осуществляющих докогнитивные (функции, не предпола­гая в то же время доступности некоторой доли этой информации для самой системы (когнитивного субъек­та). В основе такого взгляда лежит следующее простое. соображение: суждения определяются только при по­мощи предложений, которые используются в речевых актах и когнитивном поведении, хотя сами суждения не являются языковыми «сущностями» (они не могут быть таковыми, если считать, что животные обладают со-стояниями уверенности, но не обладают языком). Вме­сте с тем использование предложений в речевых ак­тах, с одной стороны, а с другой стороны, поведение животных, подкрепляющее наши эвристические анало­гии, в точности совпадают с тем родом деятельности, который позволяет нам выделить личности и животных в качестве специфических когнитивных субъектов. По­этому если состояния, обладающие пропозициональным содержанием, приписываются яекогнитивным систе­мам, то это либо приведет к противоречию, либо ока­жется метафорой, либо будет паразитировать на припи-

сываниях, совершаемых по отношению к подлинным когнитивным субъектам. Когда информация или пропо­зиционально характеризуемые состояния приписывают­ся чисто физическим системам, то это делается либо фиктивно, либо метафорически.

Следовательно, при эвристическом использовании языковой модели для случаев, когда информационные процессы совершаются на докогнитивном уровне или у существ, не владеющих языком, мы всегда предполага­ем наличие некоторого когнитивного субъекта, облада­ющего состояниями уверенности и связанными с ними состояниями и ситуациями, то есть субъекта, по от­ношению к которому могут быть оправданы соответст­вующие приписывания. В основе этого лежит либо пря­мая аналогия с личностями, либо рассмотрение функ­ций предполагаемой докогннтивной информации по от­ношению ко всей информации, к которой система как целое имеет доступ в ходе своего когнитивного функ­ционирования. Это лишь иной путь подтверждения те­зиса, согласно которому реальные когнитивные субъек­ты должны обладать реальными состояниями уверенно­сти, а последние предполагают реальность самих ког­нитивных субъектов. Все это согласуется с воззрениями Д. Деннитта f 1976], для которого «информация или содержание, которым обладает некоторое событие в рамках данной системы, определяется по отношению к этой системе как (биологическому) целому». Мы можем согласиться и с другим утверждением Деннитта: со­держание некоторого события, состоящего в передаче информации докогнитивного уровня от одной докогни-тивной части системы к другой части, «следует пони­мать как некоторую функцию от функции всей систе­мы, к которой принадлежит данное событие». Эти фор­мулировки свидетельствуют о его симпатии к предло­жению М. Арбиба, согласно которому выражение «то, что глаз лягушки говорит мозгу лягушки» скорее следу­ет понимать как «то, что глаз лягушки говорит самой лягушке». При таком подходе не имеет значения, явля­ется ли субъект познания живым существом или ма­шиной. Информация, передаваемая от одной физиче­ской подсистемы к другой, может быть приписана си­стеме в целом только в том случае, если данную систе­му (частями которой являются рассматриваемые под­системы) можно на определенных основаниях охаракте-

15*

ризовать как систему, способную находиться в когнитив­ных состояниях (Кроссон и Сэйр Г19671; Маккей [1969]).

Согласно наиболее распространенной теории комму­никации, «каждый физический канал имеет определен­ную способность к передаче информации», а «событие у сообщает некоторое количество информации о появле­нии события x», если наблюдение события у (при лю­бом когнитивном истолковании слова «наблюдение») изменяет оценку вероятности появления события х (Месси [1967]; ср. Шеннон и Уивер [1949]). Следо­вательно, информация, связываемая с некоторым собы­тием, определяется пропозиционально, то есть тем же самым способом, что и состояния уверенности. Иногда даже пытаются доказать, что «такие простые механиз­мы обработки информации, как термометры, радиопри­емники, вольтметры и телефонные системы, допускают такую же характеристику [при помощи понятия «зна­ние» (и других психологических предикатов)]» (Дрец-ке [1976]). Согласно этому тезису, главное различие между указанными системами, с одной стороны, и жи­выми существами и человеческими личностями, с дру­гой, состоит в том, что системы первого рода в отличие от систем второго рода, по-видимому, «не способны различать информационно-эквивалентные [положения дел]», то есть «их внутренние состояния имеют [пропо­зициональное] содержание... но только это содержание безразлично к подстановке информационных эквивален­тов» (Дрецке). Если учесть интенсиональный характер пропозициональных установок и интенциональных объ­ектов, то сформулированный Дрецке тезис примет сле­дующий вид: всякий раз, когда когнитивные субъекты интерпретируют упомянутые механизмы как системы, передающие информацию или обладающие способно­стью узнавать о наличии (или отсутствии) некоторого положения дел, им тем не менее приходится отрицать способность таких систем различать альтернативные экстенсионально эквивалентные сообщения, а соответ­ственно предпочитать некоторые из них остальным. Од­нако наличие такой способности обычно связывается с самим понятием когнитивного субъекта.

Следовательно, мы можем выделить два отличитель­ных признака, свойственных когнитивным субъектам в собственном смысле: (1) способность обладать интен-

циональными состояниями, которым приписывается не­которое пропозициональное содержание, и (2) способ­ность различать по крайней мере некоторые эквивалент­ные в информационном плане сообщения или отдавать предпочтение каким-либо альтернативам, связанным с эквивалентными информационными сообщениями. В этом случае утверждение о том, что термометр «знает» или «верит», что p,— это просто метафора, выражающая ин­формационную интерпретацию причинных цепей (Эш-би [1956]). Иначе говоря, термометр сообщает некото­рую информацию только тогда, когда он сообщает эту информацию когнитивному субъекту в собственном смысле. Поэтому точнее будет сказать, что мы здесь сталкиваемся не просто с метафорой, но с эллиптиче­ским оборотом речи.

Таким образом, мы можем сформулировать следую­щие выводы. Субъект познания должен обладать со­стояниями уверенности. Однако обладание этими со­стояниями предполагает концептуальные способности некоторого рода, которые и вызывают асимметричность поведения субъекта познания по отношению к некото­рым во всех остальных отношениях экстенсионально эк­вивалентным сообщениям. К примеру, собака Фидо может испытывать состояние уверенности в том, что его хозяин входит в комнату. Предположим, что этот хозяин—президент Первого национального банка. Фи­до, который не обладает понятием «президент Первого национального банка», не может быть уверен в том, что президент Первого национального банка входит в комнату. Приписывание состоянии уверенности собаке Фидо означает приписывание реальных состояний, ко­торое, однако, в силу отсутствия у Фидо языка может быть осуществлено только эвристически. Однако, по­скольку Фидо является когнитивным субъектом, некото­рая интенсиональная асимметрия должна сохраниться, так как она обусловлена определенными концептуаль­ными ограничениями. В то же время поведение термо­метра или термостата не порождает никаких асиммет­рий подобного рода. Приписывание им способности об­ладать знаниями или состояниями уверенности является чисто фиктивным. Только эллиптический способ речи позволяет говорить, что эти приборы сообщают инфор­мацию. Они сообщают информацию в том смысле, что некоторый когнитивный субъект может интерпретиро-

вать физические состояния такой системы как облада­ющие определенной информационной функцией. Компе­тентные в языковом отношении субъекты формулируют правила или правилоподобные регулярности и следуют им. Они могут познавать эти правила и регулярности и нарушать их, что обусловливает возможность интен­сиональных различении. Животные не обладают языком и поэтому не могут формулировать таких правил. Одна­ко, будучи когнитивными субъектами, способными овла­девать понятиями, они демонстрируют интенсионально асимметричное поведение, которое, как уже отмечалось, характеризуется в эвристических терминах. В свою оче­редь системы, не обладающие когнитивными способно­стями, тем не менее также допускают информационную интерпретацию. Отсюда следует только то, что законо-подобные регулярности, которым подчиняются физиче­ские состояния подобных систем, при такой интерпре­тации приобретают пропозициональное содержание.

К примеру, термостат устроен таким образом, что­бы при определенной температуре прекращать подачу тепла. Последовательность его физических состояний при определенной их интерпретации или объяснении (которые могут представлять собой либо программу, в действительности заложенную когнитивным субъек­том в рассматриваемую систему, либо естественную цель, постулируемую для лучшего объяснения поведе­ния, скажем растения, либо интерпретацию, оправдывае­мую исключительно инструментальными замыслами когнитивного субъекта) сообщает, что то или иное дей­ствие имеет место или должно иметь место и т. п. Прекращение термостатом подачи тепла (или, точнее, «восприятие», сообщающее об этом «действии») есть не что иное, как некоторая интерпретация, функционально эквивалентная утверждению соответствующего сужде­ния.

Вокруг этого стратегически важного вопроса всегда возникало много споров. Мы сейчас попытаемся усилить высказанную точку зрения, хотя на первый взгляд мо­жет показаться, что приводимые аргументы слабо свя­заны с нашей основной темой. Прежде всего обратим внимание на тот факт, что, согласно любой сколько-ни­будь осмысленной теории понятий,.животные, не спо­собные овладеть языком, не могут образовывать понятие предикации. Вместе с тем если мы допустим, что жи-

вотньїе способны к перцептивному познанию, и будем считать, что пропозициональное содержание состояния перцептивной уверенности должно формулироваться при помощи эвристического использования языка, то нам придется признать, что индивидуализация состоя­ний уверенности животных не может не включать в се­бя эвристического использования предикации. Можно, к примеру, сказать, что Фидо видит, что его хозяин вхо­дит в комнату, хотя Фидо и не имеет понятия о пре­дикации, поскольку не обладает языком. Сейчас мы не будем останавливаться на затруднениях, связанных с эвристическими приписываниями (мы вернемся к ним несколько позже).

Предположим, что у нас имеется некоторая теория,

•говорящая об интересах, способностях, желаниях, воз­можном поведении и т. п. Фидо. Тогда при наличии сви-.детельств, что Фидо на самом деле воспринимает неч­то, мы можем интерпретировать словесное сообщение «Я вижу, что мой хозяин входит в комнату» как наи­лучшее приближение к функциональному значению его 'восприятия. В этом случае теория, в которой говорится

•о способностях Фидо, приводит к наилучшему объясне­нию жизни Фидо, а предполагаемая функциональная эквивалентность перцептивной ситуации и эвристиче­ского сообщения о ней, используемая в этом объясне­нии, не требует, чтобы Фидо обладал какими-либо языковыми способностями, а следовательно, и способ-юностью использовать языковую предикацию. Отсюда 'следует, что пропозициональное содержание перцептив-'ной уверенности Фидо есть не что иное, как ее функ­циональное значение. К тому же если пропозициональ­ное содержание этой уверенности формулируется эври-'стически, то у нас нет никаких оснований утверждать, ібудто передаваемая ею информация должна быть ка­ким-либо специфически доступным образом репрезенти­рована в докогнитивных процессах или в когнитивных шодпроцессах психической системы данной собаки. В действительности от эвристической структуры не

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 76; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!