Первый и второй языки и теория мышления и восприятия 3 страница

•требуется такой репрезентации: эвристическая репре­зентация структуры является всего лишь артефактом теории. Реальная структура приписывается исключи­тельно функционально на основании теории и некото­рого свидетельства. Для такого приписывания вполне достаточно, чтобы имеющиеся у Фидо докогнитивные

каналы обработки информации находились в определен­ном структурном состоянии, допускающем возможности восприятия, и чтобы, согласно принятой нами теории, поведение Фидо оправдывало приписывание данной конкретной перцептивной уверенности. Другими слова­ми, раз мы принимаем эвристическое приписывание со­стояний уверенности, мы можем считать такие конкрет­ные состояния функционально-реальными, не требуя, чтобы они были структурно репрезентированы (то есть чтобы имелся независимый доступ к ним при помощи этой репрезентации) на уровне докогнитивных процес­сов (или когнитивных подпроцессов). С другой стороны, мы можем считать, что конкретные состояния уверен­ности структурно репрезентированы посредством соот­ветствующих фрагментов состояния животного в целом и его поведения. Фактически это означает, либо (1) приписывание соответствующей уверенности согласно некоторому свидетельству и последующую интерпрета­цию некоторой части свидетельств как репрезентации данной уверенности, либо (2) интерпретацию некоторо­го состояния или акта поведения животного как выра­жения приписываемой уверенности. Ни в том, ни в дру­гом случае не существует независимого от нашей мо­дели доступа к репрезентации структуры уверенности. То, что Фидо видит своего хозяина входящим в комна­ту, репрезентируется либо при помощи специально вы­бранных образцов, органических процессов, нейрологи-ческих событий и т. п., которые имеют место в течение временного интервала, совпадающего с восприятием Фидо, либо при помощи его поведения в целом.

Таким образом, мы выяснили, что передача деталь­ной информации, связанной с перцептивной уверен­ностью, приписывается Фидо только на основе интер­претации соответствующих физических фактов в свете некоторой теории. Эта теория заранее приписывает Фидо характерные для него пропозициональные уста­новки, не пытаясь определить передачу информации на основе независимого декодирования пропозиционально­го значения некоторой последовательности физических состояний в докогнитивной системе Фидо. Эвристическое объяснение приписывания состояний уверенности жи­вотным нетрудно распространить и на приписывание состояний уверенности детям, еще не владеющим язы­ком (конечно, если не придерживаться теории врожден-

ных языковых способностей Хомского). К примеру, на самом раннем этапе развития причиной плача ребенка может оказаться простое чувство голода. В то же вре­мя компетентный в языковом отношении взрослый мо­жет сначала интерпретировать этот плач как естествен­ное выражение чувства голода, а затем в свете разви­вающегося поведения ребенка может функционально интерпретировать этот плач как сообщение ребенка о том, что он голоден. Следует только иметь в виду, что здесь начинают действовать интенсиональные ограниче­ния, о которых мы уже говорили. В этом плане поведе­ние высших животных и детей, несмотря на все раз­личие их способностей к рациональному поведению, ока­зывается весьма схожим. Это с очевидностью свиде­тельствует о несостоятельности мнения, согласно кото­рому перцептивные уверенности, интенциональное по­ведение и т. п. не могут приписываться когнитивным субъектам, если им в то же время не приписывается некоторая независимо определяемая внутренняя репре­зентация пропозиционального содержания или интен-ционального объекта таких состояний уверенности и по­ведения.

В чисто теоретическом плане можно выделить еще одну возможность, которая представляется вполне осу­ществимой, если не будет обнаружено четких данных, свидетельствующих о существовании интернализован-ных или врожденных языковых схем. Мы можем пред­положить, что внутренние состояния организма, причин­но обусловливающие его поведение (что, кстати, под­рывает логический бихевиоризм—Фодор [1968], [1975]), нуждаются в структурировании только в том смысле, в каком схемы, репрезентирующие пропозициональное и интенциональное содержание состояний уверенности в поведении животных, интерпретируются как реальное функциональное значение любых возможных физиче­ских структур в свете эвристически аппроксимируемой структуры реальных в функциональном отношении со­стояний уверенности. Согласно этой теории, состояния уверенности являются реальными и имеют реальную пропозициональную структуру. Однако языковая ин­терпретация этой структуры может быть приписана им только эвристически. Следовательно, какова бы ни была физическая структура центральной нервной си­стемы животного, излишне приписывать ей репрезента-

цию (функционально определенных) состояний уверен­ности.

В предыдущем абзаце мы фактически изложили весьма оригинальную концепцию, которая сравнитель­но недавно выдвинута Джерри Федором [1975] и кото­рая диаметрально противоположна взглядам, отстаивае­мым в данной книге. Здесь можно упомянуть три утверж­дения Дж. Федора: «(а)... хотя рассматриваемые нами процессы обработки данных могут иметь место в нерв­ной системе организма, их нельзя прямо и непосредст­венно приписывать самим организмам. Тем не менее, какое бы значение ни имело различение состояний ор­ганизма и состояний нервной системы для некоторых целей, нет никаких конкретных оснований предпола­гать, что оно имеет значение и для целей когнитивной психологии, (б)... если вы хотите узнать причины кон­кретного акта поведения данного организма, то снача­ла следует выяснить, какому описанию должно было удовлетворять поведение (или реакция) организма, что именно намеревался предпринять сам организм. [Дру­гими словами], «преобладающий стимул» является не­посредственной репрезентацией конкретного периферий­ного стимула, а «непосредственная реакция» означает внешнее действие. Однако репрезентация предполагает наличие средств репрезентации, а никакая символизация невозможна без символов. В частности, нет внутренней репрезентации без внутреннего языка, (в) Если обуче­ние языку в буквальном смысле сводится к формирова­нию и подтверждению гипотез об условиях истинности предикатов языка, то обучение языку предполагает спо­собность использовать выражения, имеющие одинако­вый объем с каждым из элементарных предикатов изу­чаемого языка. Однако, как мы уже видели, условия истинности каждого предиката языка L могут быть вы­ражены в терминах условий истинности элементарных предикатов языка L. Отсюда следует, что язык L можно выучить только в том случае, если вы уже обладаете знанием некоторого языка, достаточно богатого для то­го, чтобы выразить объем любого предиката языка L.

Можно сформулировать это более определенно: овла­деть семантическими свойствами некоторого термина можно только в том случае, если вы уже знаете некото­рый язык, содержащий термин, имеющий те же самые семантические свойства». Наша теория противоречит

m

теории Федора по следующим пунктам: вопреки (а) мы утверждали, что докогнитивным процессам нельзя са­мим по себе приписывать пропозициональное или ин-тенциональное содержание, то же самое верно и для частей некоторой системы; подобные приписывания мо­гут быть только вторичными, производными, опираю­щимися на функциональную связь рассматриваемого содержания с состояниями уверенности или поведением всей системы, рассматриваемой как когнитивный субъ­ект. Вопреки (б) мы утверждали, что приписывание ког­нитивных состояний животным (или детям в доязыковой период развития) не требует наличия внутреннего языка или символической системы, существование которых можно было бы подтвердить независимо от самих при­писываний. Наконец, вопреки (в) мы утверждали, что овладение когнитивными способностями, а тем самым и обучение языку не требуют врожденного языка.

Важно отметить, что Фодор прямо заявляет, что он «не ставит своей целью доказать, что психологические процессы суть вычисления, а интересуется лишь след­ствиями такого предположения». Однако отсюда выте^-кает, по мнению Федора, что признание вычислительной модели делает неизбежным принятие пунктов (а)—(в). Наша теория в таком случае может восприниматься как попытка показать, каким образом можно принять вычислительную модель и избежать следствий типа (а)—(в). С точки зрения Фодора, например,^ «принятие решения представляет собой вычислительный процесс;

любое действие, выполняемое субъектом, является след­ствием вычислений, определенных на области репрезен­таций возможных действий. Отсутствуют репрезента­ции—отсутствуют и вычисления. Отсутствуют вычисле­ния—отсутствует и сама модель». В нашей же теории, поскольку вычисления, хотя они и реальны в функцио­нальном отношении, могут характеризоваться только эвристически, репрезентативная схема (или внутренний язык) для согласования с другими схемами должна приписываться исключительно функционально. Факти­чески, как показывает практика, иначе мы и не moj жем установить даже сам факт наличия вычислений (обладающих интенсиональными характеристиками) у животных и детей на доречевой стадии развития, то есть у существ, не владеющих языком.

Пункт (в) — наиболее курьезное и уязвимое утверж-

дение Федора. Согласно (в) вообще невозможно на­учиться новому понятию (при любой мало-мальски осмысленной трактовке понятия). Так, Фодор прямо за­являет, что «задача на овладение понятием не может быть последовательно интерпретирована как задача, в ходе решения которой мы овладеваем понятиями», и делает отсюда вывод, что «модели овладения понятия­ми на сегодняшний день могут иметь определенный смысл только в том случае, если предположить крайнюю форму теории врожденных идей». (Фодор также под­черкивает, что, «за исключением механического запо­минания, «обучение понятиям» является единственным видом обучения, для которого психология предлагает нам теоретическую модель».)

Для обоснования этого взгляда Фодор выдвигает сле­дующие соображения: если овладение понятием «сво­дится к созданию и подтверждению гипотез», то приня­тие соответствующей гипотезы о содержании некоторого понятия уже предполагает знание рассматриваемого по­нятия. В таком случае получается, что «овладение по­нятием» есть либо освоение «примеров» понятия, кото­рым субъект уже, по существу, владеет, либо опозна­ние того, какие понятия служат в качестве «критерия» для рассматриваемого понятия. Однако утверждение, что мы совсем не овладеваем новыми понятиями, выгля­дит совершенно нелепым при любой мало-мальски осмысленной концепции понятия. Во-первых, рациональ­нее было бы утверждать, что мы все же иногда овладе­ваем по крайней мере некоторыми новыми понятиями;

с этой точки зрения теория Фодора фактически являет­ся современным вариантом платоновского мифа о зна­нии как припоминании. Во-вторых, представляется со­вершенно неправдоподобным отрицать, что такие, к при­меру, понятия, как мой нерожденный брат, несчетно бесконечное. Dada', расщепление атома, являются це­ликом приобретенными понятиями. И в-третьих, пред­ставляется совершенно неправдоподобным предпола­гать, что вся человеческая культура представляет собой только множество примеров некоторого набора докуль-турно данных понятий, и относить к этому набору даже

' Ничего не обозначающее слово, случайно избранное в каче­стве названия модернистским течением в западноевропейском ис­кусстве начала XX в. — дадаизмом. — Ред.

те понятия, которые, безусловно, возникли в ходе исто­рических трансформаций человеческой культуры.

Очевидно, что не существует никаких доводов в поль­зу двух следующих тезисов: (а) все понятия, которыми обладает человек, компетентный в языковом отношении, суть не что иное, как сложные комбинации некоторого обозримого конечного множества простых понятий; (б) любому существенному подмножеству такого множест­ва простых понятий можно дать объяснение, совершен­но не связанное с опытом культуры.

Обладание некоторым понятием, безусловно, предпо­лагает формирование определенной уверенности. Един­ственная проблема, которую порождает указанная связь, имеет следующий вид: включает ли с достаточной оче­видностью новое состояние уверенности новое понятие или нет? А этот вопрос в свою очередь сводится к вопро­су о поиске наилучшего объяснения, не связанного с принятием теории врожденных идей. Разумеется, в тео­рии Хомского утверждается, что только крайняя форма теории врожденных идей может объяснить быстроту и связность овладения языком, начинающегося с прими­тивных образцов. То же самое говорит Фодор по отно­шению к обучению в целом. Однако принятие эвристи­ческой модели позволяет нам продемонстрировать, что теория врожденных идей не вытекает ни из обучения языку, ни из овладения понятиями и что овладение не­которым понятием не предполагает предварительного с ним знакомства.

Здесь достаточно обратить внимание на тот факт, что эвристическая трактовка состояний уверенности позво­ляет нам приписать не владеющему языком животному акт овладения понятием, к примеру, понятием «послуша­ние». Так, Фидо можно обучить послушанию. Из того, что он в процессе обучения приобрел новые пропозицио­нальные установки, направленные на послушание, сле­дует, что он овладел ранее неизвестным ему понятием, которое не подкреплено никакими другими индуктивны­ми свидетельствами, кроме самого приобретения уста­новок. Если же учесть, что Фидо не владеет языком, а исходное приписывание ему овладения понятием было эвристическим, то единственно необходимым в данном случае свидетельством окажется тот факт, что Фидо те­перь имеет понятие о послушании, которого он ранее нс имел.

Модель Федора представляется правдоподобной только в пределах явных языковых формулировок. Стоит допустить, что существует доязыковое обучение (даже доязыковое обучение языку) и неязыковое овладение по­нятиями у существ, обладающих языковыми способно­стями, как сразу станет ясен буквальный смысл тезиса Федора, что научение новому понятию включает «гипо­тезу и подтверждение». «Гипотеза и подтверждение» есть не что иное, как эвристически истолкованная ап­проксимация процесса научения, наилучшая функцио­нальная репрезентация которого может быть дана в языковых терминах. Оставаясь на эмпирической основе и считая теорию врожденных идей сомнительной, нам не удастся найти ни единого свидетельства в пользу тези­са, согласно которому когнитивные субъекты—будь то животные, не владеющие языком, или компетентные в языковом отношении взрослые — вообще не приобрета­ют существенно новых понятий.

Думается, что Фодор попросту перепутал врожден­ную способность любого существа к обучению и сочета­ние врожденных и приобретенных способностей (вклю­чая концептуальные способности), от которого зависит овладение новыми понятиями. По всей видимости, спо­собность формировать понятия имеет врожденный ха­рактер, но сами эти понятия не обязательно врождены. Следовательно, концептуальным способностям присуща некоторая двусмысленность: можно сказать, что суще­ство, не владеющее понятием С, обладает концептуаль­ной способностью к пониманию С, а существо, понимаю­щее С, имеет концептуальную способность понимать объекты в терминах С. Когда Фидо овладевает понятием послушания (или когда Уошу овладевает понятием предлога «на»), можно категорично (и необдуманно) посчитать, что Фидо должен обладать врожденной кон­цептуальной способностью к овладению этим понятием. Однако все его поведение говорит о том, что Фидо с рождения не обладал этим понятием и он научился ему. Как же можно отрицать такую возможность, вы­текающую из эвристического истолкования языковой модели? И если все это признается в отношении живот­ных, не владеющих языком, то почему же следует отри­цать это в отношении людей: детей и взрослых?

Нам не обязательно соглашаться со всей системой Пиаже, чтобы оценить тот факт, что существует ряд

эмпирических свидетельств в пользу взгляда, согласно которому дети приобретают новые понятия в процессе развития (Пиаже [1970]). Известный платоновский па­радокс возникает лишь тогда, когда мы принимаем явно сформулированную формальную модель: S овладевает понятием С, то есть 5 сознает, что понятия Лі... An слу­жат критериальными условиями для понятия С; и, сле­довательно, чтобы осознать, что Ai...An связаны с С в качестве критериев, S должен уже знать понятие С. Однако при эвристической трактовке эту модель не обя­зательно понимать буквально. К тому же эмпирическая ситуация, по-видимому, складывается следующим обра­зом: в момент t S не осознает понятие С, в момент f S овладевает понятием С. Чтобы преодолеть парадокс Фо-дора, нужно только допустить, что состояния уверенно­сти и понятия обладают функциональной реальностью, а определение пропозиционального содержания состоя­ний уверенности и овладение понятиями в отсутствие языка происходит чисто эвристически. Поведение в мо­менты t и f подтверждает, что S сначала не владеет С, а затем овладевает им, то есть показывает, что овладе­ние существом S понятием С происходит в течение не­которого временного интервала. В действительности здесь следует вести речь о модели, приписывающей фак­там определенный смысл, а не отрицать факты на осно­вании парадоксов, порождаемых самой моделью.

В итоге получается, что когнитивные субъекты, вла­деющие языком и действительно использующие его, спо­собны репрезентировать свои размышления (в языковой форме); они не нуждаются в каких-либо иных формах репрезентации этих размышлений, и не существует ни­чего такого (вопреки Фодору), к чему бы «субъект имел доступ» (курсив мой.— Дж. M.). В отношении живот­ных, не владеющих языком, приписывание таких психо­логических состояний, как уверенность, оценка, намере­ние, восприятие и т. п. (что Федором вполне допускает­ся), само основывается на эвристическом использова­нии языковой модели, а следовательно, на эвристичес­ком использовании репрезентирующей системы. Отсюда следует отрицание тезиса, согласно которому «организм обладает некоторой внутренней [репрезентирующей] си­стемой». Во всяком случае, приписывание внутренней репрезентирующей системы означает самое большее, что (1) пропозициональное или интенциональное значение

данного акта поведения приписывается нейрофизиологй-ческим процессам, которые, согласно теории Фодора, мо­гут «реализовывать» психические состояния; (2) внут­ренняя репрезентация есть не что иное, как аналог явно­го (языкового) или эвристически приписанного значения такого поведения. Короче говоря, предполагаемые внут­ренние репрезентации несовместимы с языковыми репре­зентациями или с эвристически приписанным смыслом действительного поведения. Аналогичным образом в те­ории врожденных идей принимается априорная, незави­симая и четко структурированная компетенция, кото­рая на поверку оказывается в лучшем случае подпро-цессом реальной способности субъекта к деятельности на «молярном» уровне.

Главный недостаток теории Фодора вкратце можно выразить следующим образом: Федору так и не удалось разработать схему, которая (на основании определен­ных свидетельств) могла бы играть роль «молекуляр­ной» (или внутренней) репрезентации содержания мыш­ления и речи на «молярном» уровне. «Наиболее адекват­ной интерпретацией сообщений,—утверждает Фодор,— являются формулы, принадлежащие языку мышле­ния», а сами сообщения опосредуются «промежуточ­ными репрезентациями», «языковыми структурными описаниями», обладающими психологической реаль­ностью.

Какова же природа этих реальных внутренних репре­зентаций, с которыми субъекты производят мыслитель­ные операции? Фактически Фодор полностью соглаша­ется с Дональдом Дэвидсоном [1976], который приме­нил к решению этой проблемы семантическую концеп­цию истины Тарского [1956]: «Теория значения... при­звана... устанавливать соответствие предложений есте­ственного языка и некоторой канонической репрезента­ции их условий истинности». Однако мы уже знаем (во­преки Куайну [I960]), что не существует адекватной экстенсиональности замены предложений, содержащих пропозициональные установки. Кстати, и сам Тарский скептически относился к применению его концепции ис­тины к естественным языкам. Однако Фодора это не смущает. Он заявляет, что «ядром компьютерного под­хода к психологии является попытка объяснить пропо­зициональные установки организма через отношения ор­ганизма к внутренним репрезентациям». Следовательно,

оц предполагает, что (1) существует экстенсиональная парафраза объекта пропозициональной установки, выра­женной глаголом («верит», «боится», «забывает», и т. п.), и (2) существует некоторый самостоятельный спо­соб соотнесения конкретной пропозициональной уста­новки с конкретным суждением.

Фодор, по-видимому, считает, что сам факт наличия (экстенсионально характеризуемого) пропозиционально­го или интенционального объекта позволяет придать пропозициональным установкам реляционную интерпре­тацию^. Однако на деле оказывается, что все это только другой способ формулировки того же самого вопроса. Дело в том, что мы не можем выделить суждение, выра­жающее объект установки некоторого лица, до тех пор, пока мы не зафиксируем, какое именно суждение отра-' жает тот факт, что некто имеет установку о чем-то, то есть до тех пор, пока мы не проанализируем само пси­хическое состояние. Рассуждая в том же духе, Фодор признает: «Среди мелочей, которыми я вынужден буду пренебречь на данном этапе рассуждения, оказывается интерпретация указательных местоимений. Если гово­рить серьезно, то следовало бы сделать так, чтобы F [формула внутреннего кода, которая соответствует рус­скому предложению «На этой странице чернильная клякса» («5»)], указывала на определенный референт для термина «эта страница». Согласно стандартному подходу, следует считать, что F содержит некоторую схему многоместного отношения между говорящим, мес­том, временем и т. п. Аргументы этого отношения, та­ким образом, различались бы для различных примеров а». Фодор игнорирует здесь не только интенциональные характеристики референции, которые не допускают внутренней репрезентации посредством разложения их на стандартные предложения (ср., например, референ-циальное использование определенных дескрипций—Дон-неллан [1966]). Он упускает из виду также и тот факт что даже принятие принципа тождества неразличимых не гарантирует существования такого обозримого конеч­ного множества обобщенных описаний, которые бы одно­значно индивидуализировали все объекты Кроме того выдвигаемый им тезис, что мы обладаем врожденной схемой для распознания конкретных объектов, с кото­рыми мы сталкиваемся в опыте на «молярном» уровне по-видимому, лишен всякого смысла.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 50; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!