Дж. Марголисел! 1 страница

В результате получается, что если Фодор прав {а скорее всего, так оно и есть) в том, что сама «суть» вы­числительного подхода к психике требует определять понятие значения в терминах условий истинности типа предложенных Тарским, то тогда этот подход оказыва­ется в целом несостоятельным. Столь же бесперспектив­на и позиция Фодора в вопросе о пропозициональных установках. Дело в том, что он открыто заявляет, что «обладать определенной пропозициональной установкой означает находиться в определенном отношении к внут­ренней репрезентации». В свою очередь «установление отношения с внутренней репрезентацией является необ­ходимым и достаточным условием для обладания про­позициональной установкой (или номологически тож­дественно такому обладанию)». Однако поскольку это от­ношение основано на вычислениях, то данная теория терпит провал вместе с вычислительной моделью психи­ки, которая, как мы уже видели, скорее всего, является неадекватной. К тому же имеются все основания счи­тать, что пропозициональные установки могут быть оп­ределены только в зависимости от контекста и только на «молярном» уровне (ср. Витгенштейн [1963]), а сле­довательно, они не допускают помологического опреде­ления.

Следует отметить, что Фодор признает возможность психических состояний или пропозициональных устано­вок, которые не являются результатами вычислений (к примеру, идей, приходящих нам в голову), а представ­ляют собой «следствия грубого вмешательства физиоло­гического уровня». Однако его больше всего заботят перспективы когнитивной психологии, то есть психоло­гии, которая объясняет рациональные отношения, имею­щиеся между психическими событиями в рамках данной формы жизни. Следовательно, «когнитивное объяснение требует не только наличия каузально взаимозависимых психических состояний, но и таких психических состоя­ний, каузальные отношения которых воспроизводят се­мантические отношения, имеющиеся между формулами внутренней репрезентирующей системы». Конечно, воз­можно, что психические состояния находятся в причин­ной зависимости, не будучи в то же время связанными «по своему содержанию» (например, в том случае, ког­да некоторая воспринимаемая ситуация служит произ­вольным мнемоническим приспособлением для запоми-

нания действий с чем-либо, совершенно не связанным с данной ситуацией).

Следовательно, по Федору, когнитивная психология зависит от возможности обосновать доступную сознанию вычислительную модель, принадлежащую к «молекуляр­ному» уровню. Однако если принять во внимание еыдви-нутые нами аргументы, то (а) вычисления на «молеку­лярном» уровне могут приписываться только как под-процессы по отношению к сознательному поведению на «молярном» уровне, а следовательно, не являются неза­висимыми и эмпирически доступными; (б) не сущест­вует данных, свидетельствующих, что мы от рождения — то есть независимо от культурного опыта — обладаем некоторым конечно перечислимым множеством простых понятий, достаточным для того, чтобы обеспечить ана­лиз всех имеющихся у нас понятий; (в) при отсутствии экстенсионального анализа интенциональных предложе­ний и референций (который, по всей видимости, являет­ся невозможным) не существует никаких перспектив для истолкования значений высказываний естественного языка с помощью каких-либо внутренне доступных ус­ловий истинности. Эти утверждения важны для нас, поскольку они опровергают аргументы Фодора. Из оши­бочности позиции Фодора вытекает невозможность обос­нования какого-либо когнитивного варианта модели внутренних вычислений; а некогнитивный вариант ее (исключающий возможности редуцировать интенцио-нальные контексты) не имеет никакого отношения к нашей проблеме. Первый терпит провал, потому что не продвигает вперед решение стоящей перед ним задачи, второй — потому что интенциональное не поддается ре­дукции.

Думается, что сказанного вполне достаточно. Нам ос­талось только подчеркнуть отличие нашей теории от других осмысленных альтернатив, которые могли бы со­ставить ей конкуренцию. Так, наша теория в некотором отношении близка теории Д. Деннитта. Действительно, Деннитт [1969] утверждает, что «нечто является сооб­щением или сигналом только тогда, когда оно продол­жает фактически функционировать в некоторой самодос­таточной Интенциональной системе, [то есть личности или другом субъекте познания]. Однако Деннитт за­вершает свое разъяснение следующим образом: «Мысли не следует отождествлять ни с физическими процессами

16*

В МОЗГе, НИ С ЛОГИЧеСКИМИ, ИЛИ фуНКЦИОНаЛЬНЫМИ, СО-СТОЯНИЯМИ или событиями в некоторой Интенциональной системе (получающей физическую реализацию в нерв­ной системе некоторого тела). Наше описание обычной психической деятельности некоторой личности не может иметь точного аналога в экстенсиональном описании событий, происходящих в теле этой личности. Это обыч­ное описание психической деятельности также не обла­дает имманентной точностью, поскольку, когда мы гово­рим о том, что некоторая личность знает нечто или верит в нечто, мы не приписываем этой личности каких-либо четко определенных, ограниченных, инвариантных, обоб­щенных состояний, способностей или предрасположен-ностей. К тому же личный рассказ занимает относитель­но неустойчивое и непостоянное место в нашей концеп­туальной схеме и может в принципе совершенно «выйти из употребления», если в один прекрасный день мы пе­рестанем трактовать объект любой природы (любое дви­жущееся тело, систему или устройство) как Интенцио-нальную систему только на том основании, что мы раз­мышляем об этом объекте, общаемся с ним и т. п.»

Если признать все изложенное правильным, то ста­новится совершенно невозможным в какой-либо подхо­дящей модели приписывать «содержание, значение или конкретные центральные состояния мозга» (Деннитт), не признавая в то же время существования реальных субъектов познания и реальных состояний уверенности. Деннитт ошибается, когда заявляет, что, «перестав трак­товать объекты» как личности или субъекты познания, мы могли бы в принципе без труда устранить личности из нашей онтологии. Однако если мы каким-либо обра­зом интерпретируем некоторый объект, то мы не смо­жем устранить «интенциональные системы», или, иначе говоря, личности. Признание самого существования нау­ки ведет к признанию реальных субъектов познания. Конечно, в принципе можно представить себе ситуацию, когда некоторые системы, ранее рассматриваемые как обладающие признаками сознания, могут в целях тео­ретической экономии более не интерпретироваться таким образом. Однако нам известно, что знание обладает оп­ределенными интенсиональными свойствами и поэтому не сохраняется на «субличностном», или докогнитивном, уровне, как бы тесно оно ни было связано с процессами такого уровня (Селларс [1963а]).

Другую важную особенность нашей теории можно продемонстрировать путем сравнения ее с теорией со­стояний уверенности и понятий, предложенной Д. М. Армстронгом. Армстронг предпринимает изощрен­ную попытку приспособить для физикалистских целей разработанную Гичем [1957] теорию понятий и «Идей» (а именно теорию «применения понятий»). Армстронг [1973] утверждает: «Предположим, я обладаю поня­тием X. Отсюда следует, что у меня имеется определен­ная способность. Эта способность представляет собой необходимое, хотя и не достаточное, условие обладания состояниями или мыслями, включающими суждения, в которых встречается X». Далее Армстронг разъясняет различие между понятиями простых и сложных идей и при этом значительно отклоняется от локковской интер­претации этого отношения. Однако во всем этом для нас представляет определенный интерес только попытка объяснить «самонаправленность состояний уверенности (и мыслей), [то есть интенциональность состояний уве­ренности, как она трактовалась Брентано, а также и ин-тенсиональность их]», при помощи объяснения «само­направленности наших простых понятий и идей». «Если же наши состояния уверенности, — продолжает Армст­ронг,—представляют собой нечто вроде карты мира, то они также должны включать (определенные) фундамен­тальные «репрезентирующие» элементы и отношения. Такие фундаментальные свойства мы будем называть «простыми идеями». Простые идеи автоматически по­рождают простые понятия, то есть понятия, символизи­рующие обладание такими идеями». Итак, идеи факти­чески репрезентируют элементы и отношения состояний уверенности. Однако Армстронг здесь же уверяет нас в том, что, по его мнению, «простые идеи могут быть последовательно отождествлены с физиологическими ха­рактеристиками состояний мозга...» (хотя в данной кни­ге он и не приводит аргументов в пользу этого тезиса).

Таким образом, теория Армстронга расходится и с теорией Деннитта, и с нашей теорией. Дело в том, что Армстронгу не удается преодолеть двойного ограниче­ния, согласно которому приписывание интенционально-сти докогнитивным состояниям можно обосновать толь­ко на основе соответствующих приписываний, совершае­мых по отношению к самим субъектам познания. В ре­зультате предлагаемый им способ выражения не позво-

ляет признать интенциональность состояний уверенно­сти, поскольку либо описание физиологических состоя­ний исключает интенциональные соображения, либо ин­формационная интерпретация таких состояний делает, как замечает Дрецке, их содержание «прозрачным для подстановки информационных эквивалентов». Это обна­руживает неадекватность предпринятой Армстронгом редукции интенциональности и самонаправленности. Да­лее, он заявляет: «Мой тезис заключается в том, что [простые] понятия суть не что иное, как некоторая раз­новидность способности отбора предметов, которые под­падают под рассматриваемое понятие. И я считаю, что именно в этом и заключается их самонаправленность... простые понятия должны представлять собой селектив­ные способности. И в качестве простых понятий они не могут быть чем-либо иным, кроме такой селективной спо­собности, [то есть состояния того объекта, который об­ладает данной способностью]». Однако если рассматри­ваемая способность отбора является (что первоначаль­но и предполагалось) способностью когнитивного субъ­екта как такового, то из наших рассуждений следует, что интенциональные соображения сохраняются и рас­сматриваемые состояния не совпадают с физиологиче­скими состояниями. Но поскольку здесь все же идет речь о физиологических способностях «отбора», то они не могут репрезентировать (в силу своего физиологиче­ского характера) ни интенциональные характеристики состояний уверенности, ни интенциональные асимметрии сознательного поведения.

Предложенные Денниттом и Армстронгом альтерна­тивы позволяют нам, не входя в детали, подвергнуть критике те направления, которые, как мы в свое время указывали, грозили подорвать наш главный тезис. Одна­ко мы теперь убедились, что нет никаких оснований сом­неваться в реальности состояний уверенности и личнос­тей (или других субъектов познания). Мы также убеди­лись в необоснованности предположения, согласно кото­рому состояния уверенности могут быть достаточно точно проанализированы при помощи неязыковой модели, а также гипотезы о том, что эти состояния могут быть за­менены состояниями, не имеющими интенциональных ха­рактеристик, но совместимыми с допущением самих субъектов познания. Далее, мы установили, что вопрос о том, обладают ли животные языком, относится к чис-

лу эмпирических, но независимо от ответа на этот воп­рос животные обладают когнитивными способностями. Следовательно, независимо от того, используем ли мы при анализе психики животных эвристические или бук­вальные приписывания, мы сталкиваемся с теми же са­мыми проблемами, с которыми мы имели дело при ана­лизе личностей. Провал альтернативных направлений, фигурирующих в нашем списке¹ под номерами (1), (2) и (4), раскрывает существенную недостаточность всех форм редукционистских теорий соотношения физическо­го и психического. Что касается направления (3), то оно было отвергнуто самими физикалистамн.

' См. с. 225. — Перев.

Глава 9

ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ И СОСТОЯНИЯ УВЕРЕННОСТИ (BELIEF) У ЖИВОТНЫХ

Теперь, имея эвристическую модель приписывания интенциональных психических состояний, мы должны более тщательно рассмотреть ее приложения к живот­ным и ее роль в различении животных и человека. Это позволит нам добиться определенного прогресса в пони­мании ряда важнейших проблем. Во-первых, мы сможем сосредоточиться на существенном различии (неинтенцио-нальных) ощущений и (интенциональных) мыслей, что имеет значение для оценки общих перспектив редук-ционизма. Во-вторых, мы проясним то обстоятельство, что антропоморфизированный характер психологии жи­вотных и интенсиональная специфика языка ответствен­ны за различие стратегий в попытках редуцировать, с одной стороны, чувства животных, а с другой—лингви­стические способности человека. В-третьих, станет более ясным значение телеологических и нетелеологических объяснений естественных явлений, разновидностей те­леологии и человеческой культуры, что позволит нере-дуктивно упорядочить концептуальные характеристики, отвечающие последовательным уровням того контину­ума, который включает в себя неодушевленные физиче­ские объекты, растения, животный мир и человека. Оста­новимся сначала на чувствах животных и на специфике их интенциональных состояний.

Хотя животные не владеют языком, вряд ли можно сомневаться, что они способны к чувственным восприя-тиям. Но даже если в духе Декарта отрицать эту их способность, как и наличие у них ощущений и эмоций, то и этого будет мало для того, чтобы утверждать, буд­то животные суть автоматы. Автоматы Декарта не мыс­лят, но функционально определимым автоматам можно приписать способности воспринимать, чувствовать и же-

дать (Фодор [1968], Маккей [1969]). Но если существо (или некоторая сущность) обладает способностью вос­приятия, то оно должно обладать перцептивными зна­нием и уверенностью. Все эти характеристики приписы­ваются только с помощью высказываний (Марголис [1973а], Армстронг [1973], Сибли [1971]). Это значит, что о любом существе 5, которому допустимо приписы­вать когнитивное восприятие, можно утверждать как то, что

S воспринимает P

по отношению к некоторому воспринимаемому объекту Р, так и то, что

5 воспринимает, что р,

то есть знает или уверено на основании восприятия Р, что определенное высказывание р истинно. Глаголы восприятия, интерпретируемые в эпистемическом смысле, понимаются одновременно и пропозиционально, и непро-позиционально (Чизом [1966], Дрецке [1969], Марго-лис [1972], Сибли [1971]). Эта схема достаточно гибка, чтобы охватить иллюзорное восприятие, ошибки воспри­ятия и даже незнание того, что воспринимается (в не­котором отношении).

Сказанное выше достаточно известно и относительно бесспорно. Тем не менее часто утверждается, что уве­ренность предполагает лингвистическую способность (Вендлер [1972], Хартнак [1972]). Например, Норман Малкольм [1973], различая мышление и обладание мыс­лями, отрицает последнее для животных. Дональд Дэвидсон [1975] утверждает, что «существо не может иметь мыслей, пока оно не интерпретирует речь другого существа», и что «в интерпретации центральную роль играет теория истины, удовлетворяющая конвенции Т Тарского» (ср. Тарский [1956]). Поскольку у животных нет языка, полагает Дэвидсон, следовало бы заключить, что они не могут обладать мыслями и состояниями уве­ренности.

Однако поскольку животные способны воспринимать, а восприятие может быть определено только пропози­ционально—или, говоря иначе, способность восприни­мать есть способность обладать перцептивным знанием и уверенностью (Питчер [1971]),—постольку неверно считать, что состояния уверенности и мышление требуют языка. Верно, что некоторые мысли и определенные со­стояния уверенности нельзя приписывать животным. Но

если пес Фидо ейдит своего хозяина у дйереи, ä значит,, видит, что у дверей именно его хозяин, то он в некото­ром смысле знает, думает или уверен, что у дверей на­ходится его хозяин. Таким образом, нельзя принимать одновременно, что:

(I) Животные способны к когнитивному восприятию и

(II) Уверенность и мышление обязательно предпола­гают лингвистическую способность.

Это очень простой и сильный аргумент, но от него мало толку, если у нас нет теории приписывания уве­ренности существам, которые не обладают языком или же владеют им, но не используют его в ситуациях, когда происходит приписывание. Не обладая языком, Фидо не может быть уверенным в том, что его уверенность неразумна или ложна, даже если он способен обладать уверенностью, что какая-то другая собака настроена враждебно по отношению к нему или (даже) что эта со­бака уверена, что к ней враждебно настроен сам Фидо. Но как мы можем приписать Фидо какую-то уверен­ность, если:

(III) Состояния уверенности определяются пропози-ционально и

(IV) Высказывания могут быть выражены только' предложениями?

Казалось бы, если высказывания определяются лишь предложениями или какими-то иными функциональными элементами речи, если состояния уверенности предпола­гают какие-то конституирующие речь условия, то нельзя утверждать, что животные способны к восприятиям. Од­нако, поскольку высказывания и не могут быть определе­ны иначе, нежели лингвистически (не в том смысле, что' любое описание есть фрагмент языка, а в смысле опре­деления высказываний на основе лингвистической моде­ли), у нас нет широкого выбора правдоподобных страте­гий, характеризующих уверенность, мышление и вос­приятия.

Более того, возвращаясь к утверждениям Дэвидсона, нельзя сказать, что нам ясно, каким образом естествен­ные языки могут удовлетворять условию истинности Тарского. Ведь такие языки нельзя формализовать до-

конца. Тарский сам признавал, что «попытки структурно определить термин «истинное предложение» [в соответ­ствии с его условием] применительно к разговорному языку наталкиваются lia непреодолимые трудности». Он явно уклонялся от таких попыток, ограничиваясь «до конца формализованными языками». «Семантическая концепция истины» накладывает «условие адекватности» на любую эпистемологически релевантную теорию исти­ны (Тарский [1944]), но она совершенно нейтральна, как говорил Тарский, ко всем другим важнейшим эпи-стемологическим или онтологическим концепциям (ср. Решер [1973]).

Кроме того, еще остается критический вопрос, может ли животное мыслить или иметь мысли. Пусть облада­ние языком существенно для этого. Тогда условие Тар­ского окажется необходимым, коль скоро будет показа­но, что естественный язык удовлетворяет и должен удовлетворять ему. По сути дела, однако, либо этого нельзя показать (на чем настаивает сам Тарский), либо это можно утверждать тривиально для любого естест­венного языка (хотя теория Тарского не теряет своего значения по этой причине). Следовательно, даже в отно­шении существ, владеющих языком и обладающих мыслями, нет нужды принимать условие Тарского (или же, если оно тривиально в указанном выше смысле, каждый говорящий принимает его, осознавая это или нет). Аналогично, если животное может иметь мысли, хотя и не язык, если мысли, восприятия и т. д. имеют пропозициональное содержание и если такое содержание формулируется только лингвистически, то тогда живот­ное, воспринимая, намереваясь, мысля и т. д., функцио­нально подвержено условию Тарского, хотя и не осоз­нает этого. Наше эвристическое приписывание пропози­ционального содержания мыслям животного будет удов­летворять условию Тарского, поскольку ему должен удовлетворять любой естественный язык. Таким образом, тезис Дэвидсона не может зависеть от этих рассужде­ний, но вне их он должен рассматриваться лишь как су­губо интуитивный.

Отвлекаясь от головоломок, связанных с объясне­нием обучения ребенка первому языку или обучения шимпанзе фрагментам английского языка, от загадок охотничьего поведения львов и сторожевого поведения собак, можно рассмотреть следующие убедительные

примеры обучения дельфинов (заснятые на пленку). Дрессировщик-человек обучает дельфина А совершать ряд действий, которые не являются для него естествен­ными, например переносить сделанные человеком вещи и помещать их по сигналу в точно указанное место. Дельфин В «следит» за обучением. Дельфин А научает­ся обучать дельфина В совершать действия, которым его научил человек. Затем дельфин А «управляет» обуче­нием дельфина С, который не «следил» за А или ß. По-видимому, обучение дельфина В дельфином Л осуществ­ляется при помощи звуковых сигналов (свист, пощелки-вание, покашливание, «гуманоидные» звуки (Лилли [1967])) и, возможно, направленных изменений поз те­ла. Аналогичным образом происходит и обучение дель­фина С. Успех последнего обучения должен зависеть от некоторой развитой системы коммуникации (необяза­тельно, вопреки Лилли, языковой в нашем смысле), предполагающей высокую способность к обучению и то, что можно назвать только мышлением (намерения, обдуманное управление, коррекция, подача команд и т. п.). Здесь мы видим, следовательно, что для эмпири­ческого обсуждения вопроса о мышлении животных предпочтительнее обращаться к их поведению, нежели к допущению «интерпретирующей речи», независимо подтверждающей владение языком. (Наш пример под­нимает по крайней мере две важные темы, к обсужде­нию которых мы должны будем вернуться. Первая каса­ется следствий обучения в сопоставлении с разумом и мышлением, вторая—«биологических универсалий», или умения различать [функционально] сходства целей.) Во всяком случае, успехи в обучении дельфинов и в обучении шимпанзе фрагментам человеческого языка говорят об их способностях к интенции, перцептивному осознанию, координации команд и обучающему поведе­нию, которые вряд ли совместимы с отрицанием способ­ности мышления (ср. Витгенштейн [1963], Гриффин [1976]). Даже отрицая наличие языка у животных (Блэк [1968], Лангер [1972], Хомский [1972], Кенни [1973]), мы должны признать очевидность у них ком­муникации, проявляющуюся в интенциональном поведе­нии, в стратегии и даже в умышленном сокрытии инфор- J мации (Шрайер и Штольниц [1971], Джаррард [1971]). J Но конечно, приписывание осознания в его конкретных | формах животным требует (до некоторой степени во- 1

252!

преки Гриффину) введения существенных различий, ко­торые пока не прояснены до конца. Это видно, в част­ности, на примере анализа «языка танца» пчел, что бы ни говорилось о его многозначимости и возможном от­сутствии инвариантов (ср. Фриш [1967]; Гоулд [1974], [1975]).

Из этого предварительного обсуждения мы можем вывести целый ряд следствий. Прежде всего, если до­пускается чувственное познание у животных, то психо­логия животных должна быть внутренне антропоморфи-зированной. Можно представить (хотя успех этого пред­ставления сомнителен), что перцептивные знания и уве­ренность сводимы к физическим процессам, которые не нуждаются в лингвистических и прочих интенциональ-ных (и интенсиональных) рассмотрениях (ср. Деннитт [1969]; Армстронг [1973]). Но в этом случае может быть редуцировано также и наше исходное антропомор-физированное объяснение восприятии и поведения жи­вотных. Нельзя считать, как это иногда делал Б. Ф. Скиннер (ср. У. К. Истс и др. [1954]), что интен-циональная идиома есть просто способ выражения, ко­торый используется до тех пор, пока мы не показали, как выполняется требуемая редукция. Далее, хотя не все телеологические, или целесообразные, системы пред­полагают лингвистическую модель—просто потому, что не все такие системы предполагают чувственное позна­ние,—ясно, что исчерпывающая программа единства науки (Нейрат и др. [1955]) принципиально зависит от перспектив сведения лингвистических явлений к пара­дигме физической науки. Трудно представить, как может быть выполнена такая редукция.

Вместе с тем часто считают, что приписывание про­позиционального содержания состояниям уверенности у существ, которые не владеют языком, ведет к анома­лиям. Так, указывают, что поскольку животные не об­ладают языком, они не могут понять логическую и грамматическую структуру предложений, которые дол­жны передавать такое содержание; что нет оснований предполагать, будто психические состояния животных имеют структуру, аналогичную структуре того содержа­ния, которое они не способны понять; что ту структуру, которою можно приписать их психическим состояниям, нельзя проверить независимо и что они не могут дать о ней отчет; что состояния их мозга и поведение должны

интерпретироваться в соответствии с самой рассматри­ваемой лингвистической моделью как обозначающие (в этом рассуждении, по-видимому, имеется круг) опреде­ленную перцептивную уверенность и т. п., чтобы позво­лить нам заключать, исходя из их поведения и их со­стояний мозга, об их действительных состояниях уверен­ности; что мы не можем предполагать, будто понятия животных (если они у них есть) настолько похожи на понятия человека, что антропоморфизированные припи­сывания уверенности и т. п. становятся буквально дос­товерными; наконец, что, когда какое-либо состояние уверенности приписано животному, у нас нет способа определить, можно ли приписать ему столь же досто­верно какое-то другое состояние уверенности или иные формулировки первого, эквивалентные или вытекающие из высказываний о нем. Эти вроде бы серьезные труд­ности преодолеваются, однако, удивительно легко.

Для этого нужно сделать два шага. Во-первых, по­казать, что трудности логических и грамматических пре­образований и семантических подстановок необязатель­но порождают аномалии для какой-либо жизнеспособ­ной (в ином отношении) теории, которая приписывает состояния уверенности животным. Во-вторых, объяснить приписывания психических состояний животным таким образом, чтобы это не противоречило ни исходному до­пущению об отсутствии у животных языка и лингвисти­ческих понятий, ни общим требованиям принципа на­блюдаемости. Шаги эти не являются независимыми: раз­решение специфических трудностей первого рода обус­ловлено наличием подходящей теории второго рода. Тем не менее допустимо предположить, что последние трудности разрешимы. Это позволяет изолировать неко­торые особенно «упрямые» вопросы первого рода, не ограничивая себя какими-либо сильными обязательст­вами любой частной теории психики животных.

Проблемы первого рода выстраиваются в четкий ряд, обещающий исчерпать все сложности, которые здесь мо­гут встретиться. Прежде всего полезно выделить спе­циальные предложения, позволяющие нам легко соот­носить приписывания восприятии и уверенности, и кор­ректно упростить задачу. Рассмотрим, например, пред­ложение:

(1) Фидо видит (уверен), что его хозяин бросает пал­ку.

Мы, конечно, должны понимать, что Фидо уверен в этом постольку, поскольку он впдит то, что его хозяин бросает палку. Используя «видит» в пропозициональном смысле, мы должны приписать Фидо перцептивную уве­ренность, хотя это еще не обязывает нас принимать ка­кую-либо детальную теорию чувственного знания и уве­ренности. Если мы обратимся к высказыванию «что его хозяин бросает палку», то ясно, что чисто логически и экстенсионально из (1) мы можем вывести:

(2) Фидо видит (уверен), что его хозяин бросает палку или что Веллингтон победил Наполеона в битве при Батерлоо, или что:

(3) Фидо видит (уверен), что кто-то бросает палку. Конечно, на основании свидетельств восприятия мож­но отвергнуть вторую часть дизъюнкции (2) как визу­ально недоступную, но это не имеет отношения к реше­нию проблемы. Если первая часть дизъюнкции визуаль­но доступна, Фидо может иметь уверенность, обоснован­ную визуальным восприятием, хотя вторая часть дизъюнкции для него визуально недоступна. Различие между так называемой приблизительной визуальной уве­ренностью и уверенностью, обоснованной наличным ви­зуальным восприятием, как бы ни было оно само по се­бе интересным, не имеет отношения к нашей проблеме (ср. Дрецке [1969]).

Точно так же в случае (3) можно подумать о дву­смысленности выражения «кто-то», поскольку «кто-то» в ситуации восприятия должен рассматриваться как уни­кальный индивид, а в формальном контексте—как эк­зистенциальная переменная (ср. Марголис [1972с]). Но опять это ничего не дает. И (2), и (3) нужно считать отчетами о том, что Фидо видит или в чем он уверен на основании истинности (1). Поэтому, даже если «кто-то» в (3) функционирует как переменная, (3) может быть обосновано только тем, что визуально доступно.

Критические соображения позволяют думать, что да­же для тех, кто имеет лингвистические способности и, следовательно, до некоторой степени способности логиче­ского преобразования языка, ни один вывод, сравнимый с (2) и (3), не будет эмпирически достоверным, пока для него нет независимых подтверждений. Например, если (4) Том уверен, что розы красные,

мы вряд ли будем готовы lia чисто логических основа­ниях приписывать Тому уверенность, отвечающую вы­воду:

(5) Том уверен, что розы красные или что Веллинг­тон победил Наполеона в битве при Ватерлоо.

Вообще говоря, нелепо допускать, что существо уве­рено во всем, что логически эквивалентно тому, в чем оно действительно уверено, или что логически вытекает из последнего. Есть основания считать, что состояния уверенности любого существа ограничены в любой мо­мент времени t, хотя число высказываний, эквивалент­ных или вытекающих логически из высказывания, пере­дающего какую-то актуальную уверенность, бесконечно в это же время. Опять же высказывания, отражающие эмпирически случайную уверенность существа, подчер­кивают, что данное существо на самом деле вовсе не уверено, по крайней мере в некоторых случаях, в том, что вытекает из этой случайной уверенности (ср. Хин-тикка [1962]). Общая причина всего этого скрывается попросту в том, что состояния уверенности детерминиру­ются психологическими факторами (ср. Марголис [1973а]).

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 39; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!