Гл ав а 10 психические состояния и чувства 2 страница

Если бы в теории информационных процессов пред­полагалось, что последние осуществляются организма­ми, личностями или машинами, то и тогда она не смог­ла бы облегчить реализацию редукционистской про­граммы. Ведь само приписывание сознания относится к таким сущностям (организмам, личностям), сознание которых можно объяснять путем обращения к каким-ли­бо процессам в частях их тел или в частях замещающих их физических систем, но нельзя отождествлять с по­следними. Следует отметить, что, по Сэйру, информа­ционные процессы («упорядоченные реакции») могут происходить в мозгу, не будучи осознанными субъек­том. Если это так, то тогда сознание либо не является информационным процессом, хотя и может включать его, либо оно является им, но последний совершается не в мозгу (и не в какой-либо другой части нервной системы), хотя и может включать информационный про­цесс некоторого сложного вида в мозгу или нервной си­стеме. Соответственно (и это уже отмечалось) если пси­хическое состояние приписывается организму или лич­ности (или даже машине, коль скоро такое расширение

позволено), то тогда его нельзя отождествлять с опреде­ленным состоянием в какой-нибудь части тела орга­низма или личности (или даже машины) или физиче­ской системы. Например, когда мы говорим, что лич­ность думает, что р, или желает q, то (ее) мысль или желание не могут быть свойствами какой-либо части ее тела или какого-либо происходящего в этой части про­цесса. Лишь в эллиптическом смысле можно отождеств­лять то, что непосредственно приписывается организму или личности (на основании теории поведения этого ор­ганизма), и то, что через его приписывание навязыва­ется в целях удобства объяснения частям (или про­цессам, протекающим в этих частях) тела данного ор­ганизма или тела данной личности. Так, зная, что 5 (организм или личность) боится г, мы можем сказать, что «место» эмоции, или ее «контрольный центр», нахо­дится в гипоталамусе.

Невозможность перевода предложений, относящихся к психическим событиям, в предложения, касающиеся физических событий, невозможность приписывания фи­зическим системам атрибутов, которые приписываются «обладающим сознанием» существам, определяются не просто межкатегориальными ограничениями (Корнмен [1968а]). Скорее всего, дело в том, что у нас нет тео­рии, которая бы указывала смысл отождествления того, что может быть приписано чувствующим организмам или личностям, с тем, что приписывается частям или процессам в частях физических систем, воплощающих или реализующих эти организмы и личности. Другими словами, требуемый маневр призван продемонстриро­вать в лучшем случае лишь то, что личности и организ­мы, а также их атрибуты суть не что иное, как тела и их атрибуты, на чем настаивают физикалисты (Т. На­гель [1965]). Но даже физикалисты сводят целостность личности и организма к целостности тела. Они не пы­таются интерпретировать атрибуты, определяющие це­лостные тела или целостные физические системы, как определяющие какие-либо части таких систем.

Подлинным аналогом сознания здесь выступает дей­ствие. Действия присущи личностям, организмам и, воз­можно, машинам (Сэйр [1969]). Мыслимо, что удачная редуктивная теория сможет интерпретировать сложные действия (подписание чеков, поиск пищи, включение света, перекачивание воды) в терминах наблюдаемого»

«молярного поведения» или телесных движений и из­менений сложных физических систем. Тем не менее при­писывание релевантных действий (то есть действий, проникнутых чувствами) нечувствующим системам либо метафорично, эллиптично, либо неверно. Мэтеон спра­ведливо заметил, что «нечувствующие приборы не мо­гут мыслить». Но буквальное понимание здесь противо­речиво: «компьютер не может считать», ибо вычисление «требует сознания». Совершенно невозможно интерпре­тировать действия личности или организма в терминах изменений, движений, процессов (какими бы сложными и детализированными они ни были), происходящих в различных частях их тел или физических систем. С од­ной стороны, при корректном приписывании действий мы обычно не используем нечеткую идею детализиро­ванного описания телесных изменений, которые могут сопровождать выполнение данного действия. С другой стороны, выполнение действия обычно и не требует фик­сированного множества конкретных (даже альтернатив­ных) внутренних движений или процессов или такого же множества наблюдаемых телесных движений (Тей­лор [1964]). Действие есть в этом смысле полиморфное понятие (Райл [1949]; Уайт [1967]). Но можно гово­рить, что действия существ, личностей или машин со­вершаются при помощи (зависят от или требуют) оп­ределенных внутренних телесных изменений, телесных процессов или процессов, приписываемых соответствую­щим внутренним телесным событиям или состояниям. Действия суть молярные приписывания определенного сорта.

Это значит, что нет ни малейшего оправдания по­пыткам отождествить конкретные действия с чем-то, что может быть приписано частям данных тел или дан­ных физических систем. Одним словом, имеется соот­ветствие между сущностями данного рода и атрибута­ми данного рода, которые могут сопоставляться им. Ока­зывается, что действия и сознание можно приписать только сущностям определенного уровня сложности. Их нельзя приписывать частям физических систем, которые либо воплощают такие сущности, либо (если подобное предположение оправданно) тождественны им, если, ко­нечно, речь не идет, как в случае модели информаци­онного процесса, о метафорическом или эллиптическом приписывании. Мозг не может быть сознательным, хо-

тя организм сознателен отчасти потому, что он имеет мозг. Рука не может бросать мяч, хотя человек может бросать его своей рукой. Система, состоящая из сетчат­ки глаза, оптического нерва, ствола мозга и церебраль­ной коры, воплощающая каскад каналов информацион­ного процесса, не может быть сознательной, а свойст­венные ей состояния информационного процесса не мо­гут быть тождественны состояниям сознания, хотя об­ладающий сознанием организм (или даже организм, не проявляющий сознания) может обеспечиваться сенсор­ной информацией через эти каналы.

Изложенный выше аргумент способен ввести в за­блуждение, если мотив критики альтернативных форм теории тождества или редуктивного материализма свя­зывать просто с недовольством тем, что приписываемое целому не может быть приписано его частям. Надо че­стно признать, что подобный «предикативный» сдвиг может быть в принципе обоснован теорией, позволяющей объяснить то, каким образом приписывание, подходя­щее для части системы, определяется системой в целом. Однако, когда мы говорим об интенциональных свойст­вах и сущностях, которым следует приписывать такие свойства, законность перехода от целого к частям мо­жет быть оспорена в силу особенностей рассуждений о таких свойствах и сущностях. Все это не доказывает ло­гическую невозможность оправдания указанного пере­хода, а лишь подчеркивает то, что для подобного оправ­дания необходима некоторая теория. До сих пор ни од­на из таких теорий не была убедительно обоснована, что можно объяснить слишком поверхностным отноше­нием к специфике интенциональных и лингвистических. способностей (Селларс [1963а]).

Общий аргумент против тезиса о возможности пере­хода от целого к частям таков. Какие бы информацион­ные свойства ни приписывались данной системе, эта система должна быть: (1) либо чувствующей, (2) либо частью чувствующей системы, (3) либо инструментом такой системы. Интенциональные свойства суть инфор­мационные свойства и потому подпадают под эти ус­ловия. Поэтому мы не можем рассматривать интенцио-нальные психические состояния личностей или чувству­ющих организмов (или даже машин) как свойства не­чувствующих частей систем, в которых воплощены или реализованы указанные выше (чувствующие) систе-

виду птицу, ищущую веточки, чтобы построить гнездо, или даже «смысл бытия ключа для открывания консерв­ных банок, который заложен в него его изготовителем». «Ценность утверждения о смысле существования ней­ральной структуры,—пишет он,—такова: если бы не­обходимые условия выживания какого-то существа, а также окружающая среда в целом были бы иными, нежели они есть, и такими, что рассматриваемая ней-ральная структура утрачивала бы в них свою ценность для выживания, то эта структура не должна была бы существовать». Ясно, что «ценность» этого утверждения равна признанию того, что приписывание смысла бытия нейральным структурам в терминах теории эволюции (по существу, объяснение приписывания интенциональ­ного содержания) вряд ли есть нечто большее, чем осо­бый способ выражения тех трактовок, которые в дей­ствительности являются неинтенциональными причин­ными объяснениями. Однако нет оснований думать, что интенциональные психические состояния чувствующих существ возможно анализировать аналогичным обра­зом.

Как отмечалось выше, Деннитт соглашается с тем, что психические состояния приписываются существам или личностям, а не мозгу. Отсюда должно быть ясно, почему приписывание «содержания» и «значения» нейральным событиям и состояниям определяется из­начально молярной характеристикой поведения и пси­хических состояний целостных организмов и почему здесь неуместны аналогии с теорией эволюции. Чтобы сделать свою аргументацию более убедительной, Ден­нитт должен был бы показать, как осуществляется ре­дукция интенциональных психических состояний, кото­рые мы приписываем личностям и чувствующим суще­ствам. Ведь здесь мы имеем дело с эмерджентной телео­логией (в фейгловском смысле слова «эмерджентное» [1967]), а не просто с альтернативными способами вы­ражения.

Вот что, например, Деннитт пишет о визуальных спо­собностях лягушки: «Объект [скажем, муха] становит­ся отображенным после схождения сигналов от глаз или от нескольких органов чувств»; «лягушка будет реагировать своим поведением на основе информации и от одного глаза... Здесь переход от ретинальной ре­ференции к объекту должен определяться эффектом

воздействия сигнала на поведение». Но тогда «вопрос, с которым сталкивается централист, есть вопрос «осмыс­ления сигнала» организмом» (курсив мой.— Дж. М.)„ а вовсе не вопрос причинных отношений между аффе­рентным и эфферентным процессами мозга.

Отсюда ясно, что Деннитт уверен в том, что нейтра­листское решение вопроса о приписывании интенцио-нального содержания нейральным процессам должно исходить прежде всего из признания, что такие припи­сывания не могут не быть с самого начала субординиро­ванными интенциональными характеристиками поведе­ния и психических состояний организма. (Можно доба­вить, что пример с лягушкой является неубедительным в тех частных случаях, когда ее визуальные восприятия характеризуются в терминах структурно-функциональ­ных инвариантностей, которые не предполагают припи­сываний разума или познавательных способностей (Лет-твин и др. [1959]; Вулдридж [1963]). Тем не менее в своем стремлении преодолеть проблему он отклоняет «обыденный личностный термин «осознавать» [и заме­няет его] двумя терминами, которые, хотя и относятся к личностям (или целостным системам) как субъектам,. имеют субличностные критерии». А именно: «(1) Л осо-знаеті, что p в момент времени t, если и только если p есть содержание входа «речевого центра» А в тот же момент времени»; «(2) А осознаетг, что p в момент вре­мени t, если и только если p есть содержание внутрен­него события А в тот же момент времени, которое (со­держание) эффективно направляет текущее поведение А». Животные осознают только во втором смысле, а лю­ди—ив первом, и во втором.

Возникающая здесь трудность очевидна, и ее нель­зя устранить каким-либо маневром вдухеДеннитта. Оп­ределения (1) и (2) вполне могут устанавливать эмпи­рически необходимые и достаточные условия для осо-знанияі и осознанияа. Но если это и так, они не могут обеспечить «субличностные» критерии осознания (любо­го рода). Ведь интерпретировать нечто как пропозицио­нальное содержание входа речевого центра А или как пропозициональное содержание внутреннего события А нельзя иначе, нежели на основании тех интенциональ-ных приписываний, которые были сделаны первоначаль­но по отношению к А, то есть к личностям или живым существам. Таким образом, предполагаемые «сублич-

постные» критерии суть только эллиптические версии развитых личностных критериев. Лишь благодаря по­следним можно определить «речевой центр» А и отно­сящиеся к нему «внутренние события». Это заключение вытекает также непосредственно из понимания Деннит-том информационных процессов.

Учитывая сказанное выше, можно уверенно утверж­дать «Фейгл [1967]), что пока еще никто не преуспел а редуцировании суждений о личностях и чувствующих существах к неинтенциональньш суждениям о физиче­ских состояниях и событиях в таких системах. Пока нельзя утверждать, как это делает Деннитт, что «лич­ная история (personal story) [обыденное представление о психической активности личности]... занимает относи­тельно уязвимое и непостоянное (курсив мой.— Дж.М.) место в нашей концептуальной схеме и может быть в принципе (курсив мой. — Дж. М.) признана «устарев­шей», если однажды мы ^[isic!] откажемся рассматри­вать что-либо (любое мобильное тело, систему или устройство) как интенциональную систему, когда мы с ней обсуждаем что-либо, общаемся и т. п.».

На данный момент, однако, не существует ни малей­шей надежды на элиминацию личностей или высших животных как эмерджентных существ. Нет также ника­ких оснований надеяться (по тем же причинам), что функционирование личностей на молярном уровне бу­дет понято целиком и полностью в терминах «социаль­ного» взаимодействия в системе субличностных, но на­деленных познавательными способностями агентов — го-мункулусов¹. Здесь можно надеяться разве что на компьютерные модели (Фодор [1975]) или на какие-то подобные мощные аналоги, если они будут созданы. В противном случае мы будем вынуждены расширить контекст «социального» взаимодействия так, чтобы •охватить им целостные личности и их собственные суб­личностные гомункулусы. Это парадоксальным образом восстановит в правах то, что должно было бы быть ре­дуцировано, хотя и не элиминировано. Деннитт [1975], 'очевидно, решил предпочесть субличностное замещение целостных личностей, а не их элиминацию. Но он не предложил никакой независимой компьютерной моде-

¹ См. по этому поводу статью Дж. Марголиса «Трудности тео­рий гомункулуса» («Философские науки», 1983, № 6).— Ред.

ли. Этот маневр, по-видимому, совершенствует его ран­ние утверждения, но он все же остается жертвой тех же самых трудностей.

Деннитт справедливо подчеркивает, что «субъектом доступа (каким бы он ни был) [доступа в том смыс­ле, в каком я осознаю нечто, доступа к отображению сознания индивида], который открывает содержание со­знания, является личность, а не какая-либо ее часть». Личный доступ или доступ к сознанию личности дол­жен тогда контрастировать с «компьютерным доступом» (доступом «молекулярных»¹ субпорядков к информации других таких порядков), а также с «публичным досту­пом» (грубо говоря, компьютерным доступом, который обеспечивает возможность личного доступа, но не экви­валентен ему). С функциональной точки зрения «моле­кулярный» доступ к информации должен интерпретиро­ваться субличностно. Деннитт хотел бы «сконструиро­вать развитое «Я» из субличностных частей, используя субличностные концепции доступа, введенные ранее». И он вполне правдоподобно утверждает, что «сублич­ностные теории развиваются на основе анализа лично­сти в виде организации подсистем (органов, упорядочен-ностей, нервов, способностей, компонентов и даже ато­мов) и в попытках объяснить поведение целостной лич­ности как результата взаимодействия этих подсистем». Существенно, однако, то, что соответствующие интен-циональные или информационные характеристики суб­порядков приписываются всегда на базе анализа функ­циональных или интенциональных состояний целостной личности. Пока у нас нет вычислительного алгоритма, посредством которого мы могли бы, исходя из структур­ного описания субпорядков, сконструировать или вы­вести (в лингвистическом или подходящем аналогичном нелингвистическом смысле) функциональные состояния целостной личности, программа Деннитта терпит неуда­чу (ср. Гундерсон [1971]). Следовательно, вопреки под­ходу Деннитта субличностная теория личности представ­ляет собой психологическую теорию только в той сте­пени, в которой она приписывает компоненты психоло­гических процессов целостных личностей «молекуляр­ным» процессам.

' «Молекулярное» противопоставляется «молярному» как эле­ментное — целостному. — Ред.

Нам осталось, реагируя на главную трудность под­хода Стросона [1959], еще раз коснуться вопроса о том, как рассматривать в качестве эмерджентных сущностей те чувствующие существа, которые не являются лич­ностями. Психические состояния приписываются чувст­вующим существам (которых Стросон называет «лично­стями») при помощи эвристического использования лингвистических выражений. Эти существа не являются личностями, поскольку они не владеют языком. Но они не являются также и просто физическими телами, ибо спецификация и объяснение их характерных свойств тре­буют интенциональной и телеологической идиомы, обус­ловленной интенциональными свойствами языка самого по себе. Последние несводимы (по крайней мере для некоторых животных) к чисто физическим явлениям в смысле Льюиса [1966], по словам которого «физические явления не имеют иного объяснения, кроме чисто физи­ческого». Тем не менее, поскольку модель языка, сколь бы она ни была неустранимой, обеспечивает лишь эври­стические средства выражения природы интенциональ­ных состояний животных, мы, вероятно, могли бы устра­нить эти интенциональные описания, если бы отвергли наличие у животных чувств и разума. В этом случае мы рассматривали бы их просто как физические тела (чего мы не допускаем по отношению к себе), но тем самым была бы утрачена самая важная часть нашего интереса к животным. Вполне естественно, что именно очевидность чувств у животных препятствует этому ма­невру. Поэтому мы и рассматриваем их как сущности, возникшие биологическим путем из чисто физических систем, в результате чего мы можем приписывать им чувства и разум.

Независимо от того, что можно сказать о личностях, от характеристик которых зависит характеристика чув­ствующих существ, последние вполне способны соста­вить тип базисных индивидов, как этого требует Стро­сон. Чувствующие существа отличны от физических тел тем, что их необходимые атрибуты не определяются про­сто телами. Но это отличие не ведет к дуализму (чув­ствующие существа «исходны» в смысле Стросона), по­скольку в предположении минимальной рациональности этих существ некоторые физические явления, происходя­щие в них или же включающие их присутствие, служат основанием для приписывания их функциональных пси-

хических состояний и для интерпретации их сложных движений как интенционального поведения или как конституирующих его. Следовательно, лингвистическая способность обеспечивает существенный критерий для различения физических тел, чувствующих существ и лич­ностей: интенциональные свойства, в принципе всегда элиминируемые у физических тел, приписываются чув­ствующим существам таким образом, который эвристи­чески зависит от способности использовать язык.

Теперь мы готовы ответить на вопрос, что представ­ляют собой чувства, сознание, познавательная способ­ность. С формальной точки зрения, очевидно, что когни­тивные состояния суть состояния систем, в которых пе­редаются или различаются пропозициональные сообще­ния. Это принимает и Деннитт [1969]. Однако нам не­обходимо различать метафорическое (эллиптическое) и буквальное приписывания сознания. Иначе мы не смо­жем адекватно объяснить, в чем он не прав, когда утверждает следующее: «Конечно, любая машина, име­ющая, подобно нашей воспринимающей машине, рече­вой центр, должна осознаватьі содержание входа этого центра. Это может показаться неприемлемым, но лишь по той причине, что мы все еще подвержены «фолькло­ру», накопившемуся вокруг обыденного слова „осозна­вать"».

Фодор справедливо критикует аргументацию X. Дрей­фуса [1972] против возможности машинного моделиро­вания лингвистических способностей человека, основан­ную на том, что машины не могут использовать лингви­стические правила открытым текстом (in the open-rextu-red way), как это делает человек. (Например, человеку эти правила позволяют не определять истинностные зна­чения предикатов.) Но он, по-видимому, упускает из ви­ду саму суть аргументации Дрейфуса, которая состоит в следующем: (1) «человек не кажется ни самому себе, ни другим людям подчиняющимся строгим правилам» или правилам вообще или уж определенно правилам компьютеров; (2) моделирование когнитивных процес­сов в особенности успешно лишь для определенных ти­пов мышления (например, для тех, которые связаны с «рекурсивным приложением всех доступных преобразо­ваний ко всем случающимся ситуациям» (Мински [1968а])) или же его фракций, когда требуется сходи­мость результатов, но необязательно требуется «эври-

етика» решения проблем (Ньюэлл, Шоу и Саймон [1963]). Отрицание (1) ведет к признанию искусствен­ного интеллекта, а расширение пределов (2) на эври­стики решения проблем (то есть программы, которые, в отличие от алгоритмических, сколь бы успешными они ни были, не сопровождаются исчерпывающей стра­тегией достижения решений) — к искусственному модели­рованию интеллекта (Мински [1968]; Файгенбаум и Фельдман [1963]; Арбиб [1972]). Ясно, что оба направ­ления сходятся. Если бы машины были похожи на че­ловека в отношении приписывания чувств последнему, то о первых тоже можно было бы сказать, что и у них есть чувства.

Обратимся теперь к теоретическому рассмотрению чувств и сознания, отказываясь на время замечать на­вязчивость нашей интроспекции. Предлагаемая далее схема поможет нам выявить условия, в которых мы обычно готовы приписывать чувства организму. Ведь в конце концов (вопреки Стросону [1959]) чувства и ин­теллект не могут служить достаточным основанием для отличения личностей от животных.

Сколь бы ни была зыбкой наша точка зрения на возможность открытия законов природы, законоподоб-ных универсалий (ср. Смарт [1963]; Э. Нагель [1961]), концепция таких законов подчеркивает инвариантные свойства вещей, благодаря чему изменения вещей про­исходят в соответствии с полагаемым законом. Даже К. Поппер, настаивающий на предположительном или гипотетическом статусе так называемых «универсаль­ных законов природы», оправдывает некоторый («мо­дифицированный») эссенциализм [1972с]. «Наши за­коны или наши теории, — пишет он, — должны быть уни­версальными, то есть должны утверждать нечто отно­сительно мира—о всех его пространственно-временных областях... Наши теории содержат утверждения о струк­турных или реляционных свойствах мира, а... свойства, описываемые объясняющей теорией, должны быть в том или ином смысле более глубокими, чем те, которые следует объяснить на ее основе».

Ч. Тейлор заявляет [1964], однако, что «поведение человека и животных или даже поведение живых ор­ганизмов вообще вполне может в чем-то фундаменталь­но отличаться от процессов природы, изучаемых есте­ственными науками» (ср. Айяла и Добжански [1974]).

Поэтому он вводит концепцию телеологического объяс­нения, суть которой вкратце заключается в следующем:

«Дать телеологическое объяснение некоторого события или класса событий, например поведения определенного существа, — значит объяснить его законами, утвержда­ющими необходимость этого события для достижения некоторой цели». Такие законы, по Тейлору, «могут под­тверждаться и опровергаться и; если они верны... ис­пользоваться для предсказания и контроля явлений, как и прочие законы». Они отличаются от обычных физиче­ских законов тем, что не удовлетворяют условию, со­гласно которому термины, связанные законом, не могут быть «идентифицированы отдельно не только друг от друга... но и от любого закона, в котором они фигури­руют». Это значит, что телеологические законы не удов­летворяют обычным условиям в стиле Юма.

Данное утверждение может быть оспорено. Тейлор не показывает ясно, почему причинные факторы, опреде­ляемые через предполагаемые целесообразность и функ­цию, не могут быть определены независимо от других причинных элементов (ср. Дэвидсон '[1963]). Неясно то, почему его телеологическое объяснение не может быть специализированной версией строгих причинных зако­нов (Вудфилд [1976]) или не может заменяться нете­леологическим объяснением (Ноубл [1966—1967]).

По Тейлору, однако, телеологические законы вполне могут быть связаны со столь же строгими инвариантно-стями, как и обычные физические законы. Хорошая ил­люстрация этого аспекта подхода Тейлора дается фран­цузским энтомологом Ж. Фабром [1923]. Фабр, по-ви­димому, был уверен, что инстинкт, как разновидность врожденного плана жизни, объясняет поведение живот­ного специфическим и инвариантным стремлением к со­хранению индивида и вида. Можно сказать, что пони­мание животного мира у Фабра не оправдывает при­писывания чувств и когниции (даже в большей степе­ни, чем общая формула Тейлора) именно потому, что постулируемые им регулярности не связываются им с признаками, которые обычно связываются с проявле­ниями чувств. Формула же Тейлора, следует это под­черкнуть, тоже никак не ссылается на чувства. Тейлор выразительно противопоставляет «обыденную телеоло­гическую систему» и «интенциональную систему»: «В обы­денной телеологической системе с целью G [событие. —

Пер.} В будет происходить, когда оно необходимо для G (назовем это условием Т). В «интенциональной си­стеме» с целью G условие Т недостаточно для В, а В будет совершаться тогда, когда Т выглядит как утверж­даемое «системой» (в отсутствие сдерживающих факто­ров), ибо иначе мы не сможем приписать ей цель G. Другими словами, условием совершения действия явля­ется уверенность в том, что оно адекватно цели, а не просто то, что оно адекватно фактически. Первая и последняя адекватности могут не совпадать. Реальная ситуация может отличаться от ее интенционального описания агентом, то есть интенциональное описание может не отражать ее адекватно».

Это различие чрезвычайно важно для нас. Можно представить себе, что биологическая система целена­правленна с точки зрения телеологического описания, не будучи при этом чувствующей. Можно представить так­же (Э. Нагель [1961]; Рьюз {1973]), что определенные целенаправленные явления объяснимы в нетелеологиче­ских терминах. Однако тейлоровское рассмотрение ин-тенциональных систем уходит в сторону от законоподоб-ных регулярностей любого сорта. Как утверждает Тей­лор, используя концепцию действия, мы должны уметь «идентифицировать «направление» действия, то есть определить его вид независимо от его посылок или зако­нов, которыми оно объясняется. Приписать действие— значит сделать утверждение о самом этом событии, а не о верификации его через законы или регулярности, ко­торыми оно представляется». Здесь Тейлор подчеркива­ет, что мы приписываем специфическую «природу» со­бытиям, которые считаем дейтвиями: «концепция дей­ствия как направленного поведения сопровождается ин-тенциональным описанием». Тейлор добавляет, что эта концепция неотделима от «концепции центра ответствен­ности», которая отвечает модели минимальной рацио­нальности, введенной им ранее. Затруднение состоит, однако, в том, что Тейлор, хотя и превосходно детали­зирует то, что вытекает из приписываний сознания или интенциональности, ничего прямо не говорит об услови­ях такого приписывания. Он говорит, что «требование целенаправленности живых организмов может... быть интерпретировано как требование объяснить их поведе­ние (или некоторую область последнего) в качестве действия». Более того, его известная критика раннего

20 Дж. Марголис

бихевиоризма (Халл [1973]; [1943]; Скиннер [1953]), отстаивающая неустранимость телеологического объяс­нения, как таковая обходит вопрос о сознании. Это вы­звано тем, что, по его мнению, вполне допустимы телео­логические, но нечувствующие системы.

Телеологическую систему характеризуют скорее био­логические универсалии, а не просто законоподобные. Рассмотрим этот вопрос подробнее. Законоподобные универсалии инвариантно соотносят структурные или детерминированные физические свойства физических си­стем. Биологические же универсалии связывают функ­циональные, абстрактные или целенаправленные свой­ства физически реализованной системы. Они связывают функционально либо информационно однородными спо­собами структурно различающиеся атрибуты и отноше­ния. Там, где имеет место физикалистская редукция, биологические универсалии (и их аналоги, реализован­ные машинами Тьюринга) всегда могут быть заменены законоподобными универсалиями. Там же, где по отно­шению к биологическим системам редукционизм не­адекватен либо эмпирически, либо в принципе (ср. Грин [1974]), мы обнаруживаем, что система «реагирует» на структурно различные стимулы так, как если бы они были функционально сходными. Примером могут здесь служить циркадные ритмы растений, у которых отсут­ствуют чувства. Но в таком случае ссылка на чувства требует, чтобы биологические универсалии опосредова-лись описанием соответствующей активации сенсорных подсистем организма.

Насколько неубедительно это рассмотрение, ясно как из очевидного циклического характера причинной теории восприятия вообще (ср. Грайс [1961]; Питчер [1971]; Марголис [1972а]), так и из детализированных примеров. К примеру, Ж.-К. Рюве [1972] цитирует сле­дующее наблюдение Иекскюлля: «Оплодотворенная женская особь клеща, слепая, но воспринимающая ко­жей диффузное световое излучение, ориентируется на солнечный свет, поднимается высоко на дерево и сидит там в засаде. Она остается в этом состоянии до тех пор, пока вблизи не появится млекопитающее, которое она обнаруживает по выделению его кожей масляной кислоты. Тогда клещиха сваливается с дерева и, если ей повезет, попадает на тело животного. Затем она пол­зет по его телу до тех пор, пока не наталкивается на

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 44; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!