Гл ав а 10 психические состояния и чувства 3 страница

непокрытый волосами участок кожи, обладающий более высокой температурой. Здесь она останавливается и на­чинает сосать кровь».

Мы видим, что в данном примере речь не идет о ког­нитивном восприятии. Грубо говоря, клещиха не выка­зывает достаточной способности к перцептивному обуче­нию, ее реакции по существу инвариантны (Тинберген [1969]; Лоренц [1970]; Стенхауз [1973]). Факт акти­вации сенсорных систем поощряет нас использовать мо­дель информационного процесса, но обращение к ней скорее метафорично, чем буквально.

Требуемое различение фактически намного более тонкое. Н. Тинберген [1969] приводит многочисленные случаи, в которых «врожденный механизм освобожде­ния реакции» позволяет объяснить перцептивно инфор­мированное поведение животных, то есть такое пове­дение, когда мы — в силу того, что существа проявляют заметную способность к перцептивному обучению опре­деленной сложности и гибкости, — склонны рассматри­вать врожденное освобождение поведенческой реакции как предполагающее познавательную способность или сознание. Так, он пишет: «Самцы колюшек часто ведут себя очень странно. Одна такая особь, встречая другую вблизи границ своей территории (здесь она наиболее воинственна), занимает вертикальную позицию—го­ловой вниз. Легко можно показать, что в таком «угро­жающем» положении она провоцирует на себя гораздо более агрессивную реакцию, нежели тогда, когда пла­вает нормально. Воинственная реакция у самцов этих рыбок «высвобождается», следовательно, не только их красным цветом, но и их специфическим поведением {принятием определенной позы). Эта реакция определя­ется комбинацией указанных двух сигнальных стиму­лов». Вместе с тем Тинберген противится интерпрета­ции «инстинктивной активности» («инстинктивных ак­тов») как только «в высшей степени изменчивой и адап­тивной к цели» или же как «всецело негибкой», «фикси­рованной». Он настаивает скорее на том, что «низшие уровни [инстинктивного поведения] порождают все бо­лее простые и стереотипные движения, пока на уровне завершающего акта мы не получаем всецело негибкий компонент, фиксированную картину и более или менее изменчивый компонент, таксис [механизм ориентации], изменчивость которого, однако, полностью определяет-

20*

ся изменениями во внешнем мире. Это, кажется, приво­дит к противоречию: результирующий акт негибок, а высшие образцы поведения целенаправленны и адап­тивны. Однако спор о негибкости и адаптивности «ин­стинктивного поведения» был обусловлен принятием неявного и совершенно ошибочного допущения, будто существует только один тип инстинктивной активности».

Ясно, что, с точки зрения Тинбергена, инстинктивное поведение может включать некоторую форму перцеп­тивного различения, возможно, перцептивного обучения. Поэтому приписывание сознания во многом зависит от виртуозности таксиса и способности существа обучаться поведению, которое отклоняется от фиксированных ре­зультирующих актов.

Д. Стенхауз [1973] в свою очередь подчеркивает воз­можность (следуя Лоренцу [1965]) «врожденной или инстинктивной «способности или диспозиции к обуче­нию»». «Из рассмотрения образцов инстинктивного по­ведения, включающих компоненты обучения, ясно, — пи­шет он, — что если итоговая конфигурация «врожденно­го и приобретенного» в поведении обеспечивает адап­тивный эффект, то специфическое обучение должно управляться и направляться таким образом, чтобы вно­сить вклад (в большинстве случаев по крайней мере) в общую приспособляемость... В некотором смысле наце­ленность на соответствующее обучение является «врож­денной». Нет необходимости доказывать, что эта «на­целенность» должна быть жестко детерминированной. Вместе с тем нельзя считать аргументом против ее су­ществования то, что иногда обучение не обеспечивает эффективную адаптацию».

Конрад Лоренц, однако, приводит впечатляющий пример, показывающий важную роль перцептивной чув­ствительности: «Одна из тех немногих вещей, которым птенцы научаются от взрослых птиц, если они остаются с ними некоторое время после своего оперения,—это обусловливание путей полета. У галок оно столь замет­но, что можно говорить даже о своеобразных «дорогах», которые строго передаются (или, более точно, переходят по традиции) от поколения к поколению. Это было осо­бенно очевидным, когда мою колонию прирученных га­лок постигло несчастье и я поэтому подкинул несколь­ких птенцов единственной выжившей птице, старой сам­ке, чтобы обеспечить начало новой, живущей на свобо-

де колонии галок. Двадцать девять галчат, которые подкидывались старой галке один за другим в течение двух лет, перенимали обусловленные пути полета вы­жившей взрослой особи столь точно, что (назовем толь­ко один пример) они избегали летать над теми участ­ками нашего сада, где когда-то охотился кот. Кот давно-уже сдох, и молодые птицы никогда не видели его. В свете столь большой роли обусловливания путей поле­та у птиц, которые нельзя рассматривать как пути миг­рации и которые в каждом случае относятся к терри­тории их размножения, неудивительно и то, что анало­гичное обусловливание имеет место и для путей, кото­рым птицы следуют, когда они изо дня в день мигри­руют семейными группами. «Знание» пути, которому нужно следовать, не является врожденным. Оно пере­дается по традиции. Юный дикий гусь, например, обыч­но не мигрирует, если не имеет вожака, которому из­вестны маршруты миграции. Единственный видимый ин­стинктивный фактор у этих птиц—это общее стремле­ние перелетать на большие расстояния. Он, однако, не сопровождается каким-либо врожденным стремлением выдерживать конкретное направление полета, так что у прирученных особей осенняя фаза миграционного бес­покойства проявляется только в несистематических n ненаправленных перемещениях в пределах довольно ограниченного региона».

Перед нами очевидные образцы поведения, возника­ющие на основе обучения; относительные инвариантно­сти связаны здесь с целенаправленным поведением, в результате чего мы наблюдаем функциональную одно­родность изменчивых картин полетов и опосредование поведения активацией чувств.

Представление о функционально однородном сенсор­ном различении, связанном с индивидуальным и видо­вым выживанием или с интересами организма, приоб­ретаемыми в результате обучения (даже перед лицом физически аномальных элементов), обязательно исполь­зуется в объяснениях восприятия людей и животных (Гибсон [1966]; Найссер [1967]; Брунер, Гуднау и Ос-тин [1956]). Д. Гриффин [1976], например, указывает, что летучие мыши, по-видимому, обладают «когнитив­ной картой» или «пространственной памятью»: незави­симо от своей замечательной техники эхолокации «мно­гие мыши, когда они летают в знакомом им окруже-

ний, по-видимому, интенсивно используют пространст­венную память. Хотя ориентационные звуки продолжа­ют испускаться ими как обычно, мыши наталкиваются на вновь помещенные препятствия и избегают первона­чально лоцированных ими объектов, хотя они уже убра­ны». У. Найссер, соглашаясь с тем, что константность восприятия «предшествует опознанию, делая последнее возможным», признает также, что это «не является не­изменным принципом». Кажется разумным предполо­жить и существование неэпистемических сенсорных кон­стант, облегчающих восприятие, и то, что биологически заданные и приобретенные интересы когнитивно компе­тентных существ определяют константность восприятия. Иначе говоря, существуют убедительные свидетельства в пользу того, что перцептивное различение у людей и животных определяется биологически предпочтительны­ми сходствами, на которых должны основываться наши лингвистически формулируемые различения.

Этот тезис защищает Куайн ([1970], [I960]), хотя он и несовместим с его хорошо известным утверждени­ем о некоррелятивности слов и предложений (ср. Мар-голис [1973Ь]). Но важно здесь, во-первых, то, что ре­левантное в когнитивном отношении восприятие предпо­лагает способность подведения его под понятие, кото­рое охватывает вместе с тем неопределенное множество структурных вещей. Во-вторых, весьма вероятно, что восприятия вещей контролируются как минимум теми фундаментальными способами перцептивной упорядочен­ности, которые заданы биологической организацией. Это позволяет, хотя бы отчасти, понять смысл следую­щих фактов: некоторые живые существа обладают та­кой структурой инстинктов, которая, не препятствуя обучению (только вылупившись из яйца, птенец уже клюет катышки хлеба), позволяет им устанавливать сходства между вещами таким образом, что это повы­шает их способность к выживанию. Человеческие суще­ства научаются языку и его первым приложениям к воспринимаемым вещам окружающего мира на пред-.лингвистической основе, по крайней мере отчасти анало­гичной той, которая имеется у существ с инстинктивной и импринтинговой организацией восприятии; хотя любая •сформировавшаяся концептуальная схема может быть с успехом изменена, очевидное единство подводимых под общий термин различных вещей—знаменитая пробле-

ма универсалий (ср. Аарон [1967]; Уолтерсторф» [1970])—окажется совершенно произвольной система­тизацией, недоступной нелингвистическим способностямі без помощи того, что можно было бы в кантовских тер­минах назвать «конститутивным употреблением» био­логически организованного воображения; само восприя­тие должно быть, по-видимому, сложным автономным-процессом построения устойчивого перцептивного поля, по крайней мере из комбинации субкогнитивной перцеп­тивной информации (например, изменяющихся отобра­жений на сетчатке глаза) и иерархически организован­ной (когнитивной) детекции ключевых признаков вос­принимаемых объектов (Леттвин и др. [1959]; Найсеер-[1967]; Гибсон [1966]).

Итак, мы можем постулировать биологическую осно­ву, на которой постепенно возникают все более совер­шенные формы перцептивного отображения: от сенсор­ных, но еще не имеющих когнитивного значения реак­ций низших организмов к (биологическим) функцио­нальным универсалиям (ср. Бест [1972]), через проме­жуточную стадию минимального перцептивного обучения у когнитивно характеризуемых существ к более высокой способности такого рода, которая обусловлена разви­тым перцептивным обучением, но не достигает еще-лингвистического уровня; и далее от действий ребенка,. который учится лингвистически определять сходства между предметами на базе некоторой предлингвистиче-ской перцептивной компетенции к лингвистически раз­витой способности личности вводить символические различения, которые определяют характер восприятия вещей. Прибегая снова к терминологии Канта, можно' сказать, что «регулятивная функция» лингвистически оп­ределяемых понятий должна (вопреки Гудмену [1970]) зависеть по биологическим причинам от некоторых предшествующих им конститутивно функционирующих понятий (или подобных им регулярностей), посредством которых когнитивно различаются непропозициональные' объекты восприятия (и воображения).

П. Ф. Стросон [1970] изложил эту (кантианскую) точку зрения так: «Нет оснований считать, что какое-либо мимолетное восприятие является восприятием устойчивого и особого объекта, пока мы не готовы ква­лифицировать некоторые различные восприятия как восприятия одного и того же устойчивого и особого'

•объекта. Мысль о других актуальных или возможных

•восприятиях как относящихся таким же образом к на­стоящему восприятию имеет поэтому исключительно тес­ную связь с нашей способностью рассматривать текущие восприятия как восприятия именно данного объекта... Прошлые восприятия оживают в настоящем восприятии, которое не является только следствием внешней причин­ной связи». Лев, выслеживающий антилопу, если ему можно вообще приписывать перцептивное познание, должен находиться в состоянии, функционально анало­гичном тому, которое характеризует наше использование лингвистических категорий. Тогда среди биологических универсалий, например инстинктов, могут быть посте­пенно выделены когнитивно эмерджентные сходства, я можно утверждать, что лингвистические универсалии возникают по крайней мере в тесной связи с предлинг-вистическими общими формами перцептивных отобра­жений и поведенческих актов (Пайвио П97П; Стенхауз 11973]).

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 55; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!