Гл ав а 11 психофизическое взаимодействие 1 страница

Часть III ЧУВСТВА И КУЛЬТУРА

Вполне естественно, что защита реальности сознания,. чувств, познания должна быть подкреплена доказатель­ством причинной роли психических состояний. И конеч­но, признание существования сознающих, чувствующих, познающих существ влечет за собой признание того, что их наблюдаемые сложные движения наделены психоло­гическим качеством, то есть психическими состояниями, образуя тем самым поведение. Указанные состояния вводятся по меньшей мере для того, чтобы объяснить ви­димую целесообразную взаимосвязь множества в иных отношениях выглядящих случайными и бесцельными движений в соответствии с функциональными требова­ниями минимальной рациональности. Вместе с тем, до­пуская у определенных видов существ те или иные по­требности, желания, интересы, способности восприятия, необходимо рассматривать их в соответствии с требова­ниями согласованности изменений в частях целостной живой системы (Рандл [1972]). Короче говоря, допуще­ние в данном случае целесообразности некоторой систе­мы означает просто то, что ее функциональные свойства обнаруживают (Вудфилд [1976]) психологическое ка­чество, а сама она причинно обусловлена психическими состояниями.

Приписывание подобных состояний существам, ли­шенным языка, предполагает (эвристическую) модель видо-типической рациональности таких существ. Пусть «благо» интерпретируется так, что о хорошем функцио­нировании частей системы приходится говорить лишь постольку, поскольку они вносят вклад в достижение оп­ределенных целей, приписанных системе на основе на­шей модели рациональности или на основе аналогичных моделей для нечувствующих систем. Тогда мы не обяза-

ны (вопреки Вудфилду), допуская целесообразность ли-

•бо «естественную функцию», настаивать на том, что «биологическая цель организма есть по существу со­стояние или активность, внутренне благоприятная для 'него» (ср. Марголис [1975], [1977h]). «Биологиче­ская цель» может оказаться сугубо детерминированной

•или же может обозначать правдоподобный способ по­нимания функционирования организма, но она не есть

•определенная цель организма по существу. Общее бла­горазумное упорядочение жизни личностей, то есть су­ществ, владеющих языком, задается в изменчиво детер­минированной форме посредством догматических и идео­логических обязательств (Марголис [1976], [1975Ь]). Благоразумные интересы чувствующих, но не вербаль­ных систем моделируются (если отвлечься от доктрины выживания видов) по аналогии с человеческими интере­сами. Аналогичные модели строятся на метафорической основе и для нечувствующих систем, например, расте­ний, и нечувствующих подсистем чувствующих систем. Допущение интенциональности целесообразных систем, естественно, облегчается допущением чувств. Интенцио-нальность нечувствующих функциональных систем, ко­торым приписывается внутренняя цель («X делает А, чтобы сделать Р»), неизбежно затемняет различие меж­ду тем, как с точки зрения объясняющей теории типиче­ски или статистически функционирует система, и тем, какие функции следует предположить у данной системы (ср. Райт [1976]; Вудфилд, Сорейбьи [1964]). Эти рас­суждения касаются также приемлемости бихевиоризма и эпифеноменализма. В отношении бихевиоризма важно обсудить концептуальную связь между чувствами и по­ведением, в отношении эпифеноменализма—причинное отношение между качествами непосредственного опыта и поведением или иными психологическими явлениями. Дальнейший вопрос, которого мы коснемся, относится к самой психофизической причинности.

Существует много версий бихевиоризма. Самая ра­дикальная и наивная из них была развита Дж. Б. Уот-соном [1924], который утверждал, что «термин «сти­мул» используется в психологии так же, как и в физио­логии». «Я убежден,—писал он (см. его работу [1948]), что психологию можно изложить... вовсе не ис­пользуя понятий о сознании, психических состояниях, разуме, воображении и т. п.... Это можно сделать в тер-

минах стимулов и реакций...» Такую же редукционист-скую тенденцию обнаруживают и взгляды Б. Ф. Скинне-pa ([1953], [1964]). Руководящим допущением так на­зываемого радикального бихевиоризма является, оче­видно, то, что понятие психических состояний не имеет смысла или элиминируемо.

Фейгл [1967] утверждал, что'«до абсурда ложно» отрицать «существование сырых чувств»¹, качеств непо­средственного опыта (Миил и Селларс [1956]). Он раз­личал также методологический бихевиоризм, или тезис, согласно которому «предметом научной и эксперимен­тальной психологии является именно поведение», и логи­ческий бихевиоризм, определяющий «сырые чувства» в терминах физическогої наблюдения» («физическоеі» обозначает свойство «концептуальной системы, закреп­ленное в чувственном наблюдении и организованное для все более исчерпывающего и связного объяснения ин­терсубъективно подтверждаемых фактов наблюдения»). Здесь спорно, должен ли так называемый логический бихевиоризм ограничиваться поведением в смысле мето­дологического бихевиоризма. И дело не только в том, что теории тождества «телесного-духовного» и «духовного-функционального» вызывают возражения по существу. Фейгл сам утверждал, что нельзя ожидать в скором вре­мени «адекватного и правдоподобного истолкования менталистских понятий посредством явного их опреде­ления на основе чисто бихевиористских понятий». Он писал, что «сознание не тождественно поведению» и что «утверждать, будто планирование, обсуждение, предпоч­тение, выбор, желание, удовольствие, боль, неудовлетво­ренность, любовь, ненависть, внимание, настороженность» энтузиазм, огорчение, возмущение, ожидание, воспоми­нание, надежда и т. п. не являются причинными факто­рами человеческого поведения; — значит бросать вызов самой очевидности или же странным и неоправдан­ным образом уклоняться от обычного использования языка».

Элиминация менталистских понятий предполагает, следовательно, и элиминацию «сырых чувств» и интен-циональных психических состояний. Но можно заранее сказать, что радикальный бихевиоризм.несостоятелен,

' Под «сырыми чувствами» Фейгл понимает не прошедшее об­работку в языке содержание непосредственного опыта. — Ред.

ибо, во-первых, «сырые чувства» нельзя элиминировать и, во-вторых, целесообразное поведение невозможно адекватно охарактеризовать как неинтенциональное. Однако вся важность этих ограничений постигается с трудом.

Варианты бихевиоризма побуждают нас рассмотреть большое число возможных различении. Немногие из них являются ключевыми. Прежде всего из уотсоновской интерпретации «стимулов» и «реакций» следует, что чув­ства можно свести к простым физиологическим процес­сам. Соответственно наделенные чувствами организмы и личности оказываются просто сложными физическими телами. Но если поведение не истолковывается просто как сложная совокупность реакций в смысле Уотсона, а считается когнитивным (Толмен [1932]), то тогда ста­новится концептуально невозможным обойтись без мо­дели целесообразности или минимальной рационально­сти, посредством которой определяются «молярные ре­акции» организма на «стимулы» (здесь термин «моляр­ная» Толмена противопоставляется термину «молеку­лярная» Уотсона). В этом контексте «стимулы» и «реак­ции» сами должны интерпретироваться как чувственные или когнитивные. Лишь в тех случаях, когда поведение представляется или как инвариантное в структурно-функциональном смысле, или как автоматически запро­граммированное, или как совершающееся ниже порога сознания, когда телеологическая интерпретация телес­ных движений рассматривается только как метафора (либо как особый способ выражения) или же когда действия и поведение могут быть объяснены только фи­зиологическими законами, то во всех этих случаях сни­мается необходимость вводить целесообразную актив-.ность, предполагающую осознание целей и стремление.к ним. Такая необходимость отпадает «на том же са­мом основании, на каком [осознание] нашего непосред­ственного опыта» (Макдугал [1934]) или даже чувства нет нужды распространять на автоматы (ср. Суппес [1969]; Соммерхоф [1974]). В иных случаях невозмож­но идентифицировать все психические состояния с пове­дением или поведенческими установками, невозможно даже определить самые основные образцы (когнитивно­го) поведения, не прибегая к соответствующему мно­жеству постулируемых центральных психических состоя-яий (Скрайвен [1956]).

С одной стороны, психические состояния не обязаны всегда проявляться в поведении или в поведенческих ус­тановках (что бы мы ни предполагали о способах их обнаружения). И здесь мы всегда сталкиваемся с эм­пирической возможностью «минимального скептицизма»^, то есть с тем, что у нас может не быть наблюдаемой поведенческой очевидности, достаточной для подтверж­дения актуального и определенного психического со­стояния (как, например, в случаях неожиданного на­плыва воспоминаний об отце или переживаний, вызывае­мых образом отца). С этой точки зрения Дж. Фодор [1968] удачно определил бихевиоризм как доктрину, признающую необходимой истиной следующее высказы­вание (Р): «Для любого менталистского предиката, используемого в психологическом объяснении, должно существовать по крайней мере одно описание поведения, с которым оно входит в логическую связь» («логиче­ская связь» может быть настолько слабой, насколько мы этого пожелаем; например, она может не требовать ни необходимых, ни достаточных условий. Отсюда воз­никает целый спектр альтернативных версий бихевио­ризма). Отказ от бихевиоризма при интерпретации пси­хических состояний в качестве причин поведения (ср. Армстронг [1968]) сразу влечет «минимальный скепти­цизм» (и то, что Фодор называет «ментализмом» — от­рицанием «необходимости Р»; этот тезис следует отли­чать от дуализма).

С другой стороны, хотя наблюдаемые стимулы и ре­акции должны быть физическими по природе или по крайней мере 'физически реализуемыми, понятия о них определяются функционально, и потому эти стимулы и реакции могут приобретать бесконечное многообразие конкретных физических форм. А постольку без эмпири­чески удовлетворительного тезиса об инвариантности не существует способов охарактеризовать поведение, не прибегая к допущению целенаправленности и когнитив-ности (Тейлор [1964]; Райл [1949]; Уайт [1967]). При­нимая ограниченный характер задач, решаемых вычис­лительными машинами, У. А. Мэтсон [1976] утверж­дал, например, что «не существует стандартной формы тигра, учитывающей все углы и расстояния, в пределах которых его можно увидеть, и все возможные его позы. Не существует лекал, которыми мы могли бы снабдить компьютер, чтобы инструктировать его о том, что нечто,

совпадающее с ними, должно рассматриваться как тигр».

Проблема распознавания образов касается животных. в той же мере, что и личностей. Поэтому бихевиоризм должен быть дополнен по меньшей мере допущением специфики психических состояний независимо от того, какая теория принимается для анализа последних. (Армстронг [1968J). Точно так же и сложность наших исходных допущений о связи желаний, состояний уве­ренности, восприятии и т. п. или же о способностях ру­ководствоваться правилами полностью определяется! функциональными или целеполагающими характеристи­ками области поведения, подлежащего описанию и объ­яснению. Лингвистическое поведение по своей приро­де—самое развитое и изменчивое в отношении своих возможных проявлений. Следовательно, можно ожидать, что неприемлемость бихевиористской теории языка об­наруживается наиболее ясно в факте неэлиминируемо­сти интенциональных психических состояний перед ли­цом когнитивно значимого поведения высших животных и человека. Тем не менее (вопреки Хомскому [1959],. [1966], [1972]) крушение бихевиористской теории язы­ка не должно рассматриваться как крушение эмпирист-ского подхода к языку.

Наиболее известная бихевиористская теория языка принадлежит У. В. О. Куайну.[I960], хотя чуть раньше появилась теория Скиннера [1957]. Куайн утверждает, что «понимание языка человека из рассмотрения его наблюдаемых реакций есть задача лингвиста, который, будучи лишен помощи интерпретатора, должен проник­нуть внутрь до сих пор неизвестного ему языка и пере­вести его. Все объективные данные, которые ему нужны,. суть выражения лица туземца и наблюдаемое у послед­него, голосовое или какое-либо другое, поведение» (кур­сив мой.— Дж. М.) По Куайну, обучение языкам при помощи словарей и обучение ребенка его первому языку фундаментально схожи с обучением лингвиста-исследо­вателя совершенно чужому языку, а последнее обучение требует строго бихевиористского подхода. Но если обу­чение первому языку есть sui generis (вопреки Гудмену [1967]) и если обучение чужому языку (при владении первым языком) существенно не отличается (по этой причине) от обучения второму языку, когда имеются словари, то возникают следующие принципиальные кон-

цептуальные проблемы: нужно ли проводить установки бихевиоризма, говоря вообще об обучении второму язы­ку? является ли бихевиоризм внутренне жизнеспособ­ным? какое отношение имеет вероятная неадекватность бихевиористского объяснения обучения первому языку к нашим рассуждениям об обучении второму языку?

Критические пункты здесь таковы: (1) куайновское бихевиористское объяснение языка порождает и должно порождать концептуальные головоломки, которые оно само не вправе допускать и, следовательно, не может разрешить; (2) бихевиоризм явно несостоятелен в объ­яснении лингвистического поведения. Все это вместе устраняет скептицизм Куайна в отношении понимания и перевода языка. В частности, подрываются его прин­ципы неопределенности радикального перевода и непро­зрачности референции.

Рассмотрим сначала принцип неопределенности пере­вода. Коротко суть этого принципа Куайна заключается в следующем: «Правила перевода с одного языка на другой могут быть организованы расходящимися спосо­бами, которые совместимы (compatible) со всей совокуп­ностью диспозиций к речи, но'не между собой». Если, однако, предполагаемая неопределенность перевода утверждается перед лицом необнаруживаемых поведен­ческих расхождений в заданной области невербальных стимулов, на базе которых лингвист-исследователь рас­считывает построить свои правила перевода, то тогда, очевидно, лингвистически релевантная расходимость оз­начает— даже для Куайна,— что лингвисты (в том чис­ле практики) не могут быть ограничены ни чем, кроме приемлемых поведенческих данных. И если они прибе­гают к этим данным, то куайновская неопределенность не может даже возникнуть или быть осмысленной:

предложения будут (или не будут) эквивалентными на поведенческих основаниях.

Семантические различия предложений занимают в теории сознания место, аналогичное месту психических состояний. Следовательно, недостатки теории Куайна аналогичны неудачам бихевиористской редукции таких состояний. Допускать различия в семантическом значе­нии двух предложений, несмотря на то что их исполь­зование в речевом поведении не обязано обнаруживать различий, — значит отрицать адекватность экстенсио­нального (или поведенческого) критерия значения.

Допускать вопрос о неопределенности перевода— значит неявно допускать неадекватность бихевиорист­ской теории языка. Утверждать адекватность послед­ней—значит устранять сам вопрос. Куайн не может иметь сразу и то, и другое. Вместе с ''тем, хотя этот во­прос, по-видимому, вполне правомерен, нет причин пред­полагать, раз мы не придерживаемся бихевиоризма, что с ним нельзя иметь дело, не впадая в скептицизм. Ибо, если мы предположим, что лингвистические несходства обнаруживаются, даже если они и не коррелируются с поведенческими различиями, простая способность фикси­ровать такие различия, по-видимому, ведет к отрицанию принципа неопределенности перевода. Она, несомненно, снимает радикальную неопределенность и заставляет нас рассматривать имеющиеся неопределенности как относительно легкие эмпирические проблемы, для ре­шения которых пока еще не существует достаточно адекватной эмпирической очевидности. Эмпирическая же недостаточность не является концептуальной пробле­мой такого же порядка важности, как тезис радикальной неопределенности перевода.

С принципом непрозрачности референции дело обсто­ит не лучшим образом. Этот принцип является в дейст­вительности некоторым специализированным приложе­нием вышерассмотренного принципа Куайна. В самом деле, по Куайну, бихевиоризм наделяет нас прекрасны­ми правилами перевода определенной области предло­жений, имеющих, как он полагает, относительно устой­чивые, прямые «связи» с невербальными стимулами. Од­нако все это рушится, когда мы пытаемся определить слова туземного словаря, в частности термины, обозна­чающие те предметы, которые Куайн берет для приме­ра. Способ, которым Куайн обосновывает свой тезис, хорошо известен. Пусть лингвист-исследователь изучает совершенно неизвестный ему язык. Он замечает «сино­нимию стимулов», то есть бихевиористски полагаемое соответствие, для «случайных предложений» «Гавагаи» и «Кролик». Подразумевается, что эти предложения «провоцируются» ситуацией соответствующей сенсорной стимуляции, благодаря которой, как мы сказали бы, по-видимому, наблюдается или кролик, или нечто, похожее на него. Куайн размышляет в этой связи: «Кто знает, возможно, объекты, к которым применяется этот термин [то есть «гавагаи»], вовсе и не кролики, а просто их

отдельные состояния или краткие временные сегменты их? В любом событии стимульные ситуации, вызываю­щие быструю реакцию на «Гавагаи», должны были бы быть такими же, как для «Кролика». Или, возможно, те объекты, к которым приложимо «гавагаи», суть все без исключения необособленные части кроликов; здесь значения стимулов опять-таки не будут регистрировать различий. Когда, исходя из тождественности стимулов значении «Гавагап» и «Кролик», лингвист спешит за­ключить, что гавагаи есть целый кролик, он допускает, что туземцы, подобно нам, должны обладать коротким общим термином для обозначения кроликов и не име­ют таких терминов для обозначения его состояний или частей... Различие между конкретным и абстрактным объектами, так же как различие между общим и сингу­лярным терминами, не зависит от значения стимулов... Синонимия «Гавагаи» и «Кролик» как предложений за­висит от фактора быстрой реакции, но это не так в от­ношении их синонимии как терминов».

Данный принцип оказывается столь же неадекват­ным, как и принцип, рассмотренный выше (в его бихе­виористском понимании). Более того, его неадекватность можно показать, даже если не ограничиваться бихевио­ристской теорией языка. Контраргумент здесь относи­тельно прост.

Изучая поведение говорящего на родном языке (но нс ограничивая себя при этом исключительно бихевио­ристской теорией языка), мы должны предположить, что сенсорные стимуляции, на которые туземец реагирует определенным вербальным поведением, могут быть ак­туально зафиксированы. Это все, что нужно. Если сти­мулы можно фиксировать, то тогда мы имеем по мень­шей мере неплохое приближение к области значений терминов говорящего, а не просто «туземное руководст­во» по согласованию неанализируемых предложений. Важность этого заключения нельзя недооценивать, по­скольку спецификация высказываемых терминов концеп­туально связана с нашей теорией (моделью рациональ­ного упорядочения) желаний, состояний уверенности, способностей восприятия, приписываемых говорящему, благодаря чему может быть детализировано то, что обозначают последние. Поведенческий подход должен предполагать, что вербальные реакции говорящего, «провоцируемые» (как явно настаивает Куайн) опреде-

21 Дж. Марголис

ленными внешними стимулами, различаются им некото­рым когнитивно релевантным способом. Если же это не так, то тогда туземец не может утверждать что-либо от­носительно воспринимаемого им порядка вещей. Тогда нельзя говорить, что стимулы провоцируют его реак­цию, что он согласен подвергнуть сомнению что-либо, что его изречение можно (гипотетически) интерпретиро­вать как предложение, обладающее некоторым опреде­ленным значением. Тем не менее, когда Куайн обсужда­ет «реакцию туземца на «Гавагаи»», он апеллирует к двум совершенно различным типам наблюдения стиму­лов. Он указывает, что реакция туземца провоцируется «стимулами, а не кроликами», ибо мы должны учиты­вать нечто похожее на кроликов, вариации угла их наблюдения, освещения и пр., что обусловливает раз­личия.

Это верно. Однако, когда Куайн пытается обобщать, он говорит, что, «по-видимому, лучше всего для настоя­щих целей идентифицировать, визуальную стимуляцию с результатом хроматической иррадиации глаза» (кур­сив мой.— Дж. М.). Это, по существу, возвращает нас к точке зрения Уотсона. Ведь это подразумевает, что стимулы должны определяться способом, когнитивно не доступным говорящему. Дилемма ясна: если стимулы доступны когнитивно и мы можем фиксировать их пове­денчески, то тогда мы имеем некоторое понимание тер­минов туземца (поскольку мы понимаем его интересы, способности восприятия и т. п.) и тогда тезис о ради­кальной непрозрачности референции становится непри­емлемым; если мы принимаем последний тезис и/или интерпретируем стимулы в некогнитивном смысле, то тогда мы не в состоянии говорить даже о стимулах-зна­чениях предложений туземца. К такому же заключению мы придем, если допустим вместе с Куайном, что можем фиксировать согласие и несогласие туземного оратора— ведь последние нельзя определить, пока мы не интер­претируем соответствующие стимулы как когнитивно доступные говорящему. Наконец, мы приходим к тому же самому, если предположим вслед за Куайном, что мы интересуемся стимулами, которые «провоцируют» или «вызывают» вербальные реакции туземца, а вовсе не возможными ошибками и т. п.

Вполне допустимо, что между различными языками существуют значительные семантические и синтаксиче-

ские расхождения и что термины нашего языка не мо­гут быть поставлены во взаимно-однозначное соответст­вие с терминами языка другой культуры. Но это опять же относительно простая эмпирическая проблема, ка­сающаяся внутри- її межязыковой коммуникации. Она не оставляет места для утверждения радикальной не­прозрачности референции: сама концепция понимания предложении туземца влечет, с некоторыми ограничени­ями, определенное понимание его терминов. Ведь «предложение» и «термин» суть нерасторжимо связан­ные разграничения. Дальнейший вопрос о возможной области расхождений терминов всего семейства челове­ческих языков представляет собой важную и независи­мую проблему. Но даже в этом случае мы можем осме­литься заявить, что адекватная теория восприятия, фи­зиологических процессов, поступков и поведения не мо­жет не накладывать значительные ограничения на аль­тернативные концептуальные сетки и в конечном счете на альтернативные онтологии. (Об этом уже говори­лось кратко при введении понятия «биологические уни­версалии».) Допустить коррелятивность слов и предло­жений и теорию языка, которая опирается на факты по­ведения или даже ограничивается ими, не значит потер­петь неудачу в установлении минимальных, но сущест­венных ограничений, накладываемых на концептуаль­ные системы и онтологии. Но допустить это — значит, по существу, вывести из присущего Куайну способа рас­суждения заключения, диаметрально противоположные некоторым его наиболее характерным принципам.

Другая линия исследований ведет к выводу, что би­хевиоризм неприемлем как таковой не только тогда, ког­да он касается лингвистических феноменов, но и вообще в отношении психики и поведения. Из соображений эко­номии изложения мы ограничимся здесь рассмотрением языка, хотя все, что будет сказано ниже, нетрудно рас­пространить на более широкую сферу. Удобно опять же обратиться к размышлениям Куайна, который писал, в частности, следующее: «Мы можем [определить] ут­вердительное стимульное значение такого предложения [S], как «Гавагаи», для данного говорящего через класс всех стимулов (а именно последовательность результа­тов освещения глаза, прерываемой, когда нужно, завя­зыванием глаз), которые должны провоцировать его со­ответствующую реакцию». Но, спрашивает Куайн, «что

21*

строго обусловливает наше определение стимульного значения, его долженствование?». «Использование сло­ва «должно» здесь, — отвечает он, — ничем нс хуже его использования для объяснения значения «x растворим в воде» тем, что х должен раствориться, если он ока­жется в воде.

Строгое обусловливание определяется диспозицией, в данном случае намерением согласиться или не согла­ситься с 5 в зависимости от различных стимулов. Можно полагать, что диспозиция есть некоторое тонкое струк­турное условие, подобное аллергии или растворимо­сти...»

Высказываясь таким образом, Куайн вполне коррект­но предпочитает бихевиоризм, позволяющий объяснить диспозиции одной только ссылкой на допускаемые им центральные состояния организма. В этом отношении он справедливо не ограничивает себя бихевиоризмом Скиннера ([1953], [1957]). Тем не менее он интерпрети­рует эти центральные состояния только в физических и каузальных терминах, которые исключают правила, правилоподобные привычки, интенциональные рассмот­рения и т. п., характерные для описания языка или со­знания. Нужно отметить, что сам Куайн не пытается продемонстрировать адекватность физнкалистской ре­дукции языка или сознания. В любом случае при отсут­ствии успешных аргументов в пользу редукции понятие вербальной диспозиции вряд ли может быть освобожде­но от рассмотрении норм подходящих и неподходящих высказываний u интенции соответствовать нормам (ср. Грайс [1957]). Связь невербальных диспозиций с соот­ветствующей моделью рациональности должна анализи­роваться, конечно, подобным же образом (как мы это видели в случае приписывания состояний чувств живот­ным). Нарушения лингвистических регулярностей вряд ли физически невозможны, но эти случаи допускают нс-следование в терминах невнимательности, ошибок, непо­нимания, дезинформации, двусмысленностей и т. п., в то время как ничего, даже отдаленно похожего, не встре­чается в каузальных или законоподобных регулярностях, связанных с аллергией или растворимостью.

Итак, поведенческие понятия стимула и реакции в противоположность понятиям скоррелированных во вре­мени физических событий предполагают центральные со­стояния чувствующего организма, характеризуемые в

терминах цели, побуждения, интереса, привычки, подчи­нения правилам и нормам, когнитивных способностей и т. д., короче, предполагают психические состояния, со­размерные ограничениям минимальной рациональности. Стимулы и реакции определяются не просто в терминах их физических свойств, но скорее в терминах теории ин-тенционально значимых диспозиций данного организма. Подопытная мышь, ищущая пищу, в конечном счете— на базе перцептивных различении и регулирований своего поведения — находит хлебный катышек. Действия когнитивных субъектов относительно полиморфичны в своих физических проявлениях (Райл -[1949]; Уайт [1967]), а законы, которые способны управлять когни­тивно значимым поведением, должны истолковываться в интенциональных терминах (Тейлор [1964]). Различные физические ситуации могут отождествляться с одними и теми же стимулами или реакциями либо быть «реализа-циями» последних—вспомним об инвариантах восприя­тия в условиях меняющихся освещения, перспективы и т. п. (Гибсон [1966]),—когда они подходящим образом интерпретируются в соответствии с определенными пра-вилоподобными или интенциональными формулами. Та­кая интерпретация основывается на категориях, которые не допускают непосредственного определения через свойства чисто физических объектов в духе редукци-онизма (Льюис [1966]). Физические события могут быть здесь истолкованы как эмерджентные действия, то есть как воплощающие действия; нейральным же состояниям может быть только приписано интенциональное содержа­ние психических состояний, с которыми они связаны. Подобным образом звуки, воспроизводимые туземцем, могут быть интерпретированы как воплощающие речь.

Короче говоря, теория поведения человека или жи­вотного вводит функциональное условие, в терминах ко­торого физические данные только и могут быть интер­претированы как поведенчески значимые. Поэтому, со­гласно гипотезе Куайна, лингвисту-исследователю совер­шенно невозможно изучить вербальное поведение тузем­ца, не обладая исходной теорией грамматики и словаря туземного языка или более глубокой теорией характер­ных форм жизіїїї тех, кто способен обучаться различным языкам. Но все это легко может быть установлено на базе эмпирических данных. То, что Куайн называет «аналитическими гипотезами» лингвиста— его «предва-

22 Дж. Марголис 325

рительные лингвистические привычки», при помощи ко­торых он переводит предложения туземцев, находя со­ответствующие термины для слов туземного языка,— должно вопреки тому, что утверждает Куайн, с самого начала управлять исследованием вербального поведения туземцев (ср. Хёрш [1977]). Куайн настаивает на том, что переводы «неверифицируемы» и что «их удачный ре­зультат не должен расцениваться как прагматическое свидетельство хорошей лексикографии, поскольку неуда­ча здесь невозможна». Но это заключение есть просто результат того, что Куайн настаивает на ограничении исследований лингвиста признаками поведения и внеш­ними стимулами и на его неспособности признавать след­ствия, вытекающие из его исследований. Допущение, будто переводы неверифицируемы в принципе, просто не укладывается в сам контекст обоснования перевода наблюдаемым вербальным поведением.

Истина заключается, следовательно, в том, что линг­вист-исследователь должен изучать чужой язык, опи­раясь на теорию, отказывающуюся от радикальной би­хевиористской интерпретации его собственных исследо­ваний. Он обязан принять, пусть неформально, то, что можно назвать онтологической точкой зрения на разли­чия между речью и звуками, действием и движением, которые соответствуют уже отмеченным различиям между личностями, чувствующими существами и физиче­скими телами. По отношению к его эмпирическому ис­следованию отсюда вытекают допущения о грамматике естественных языков (несомненно, подтверждаемые от­носительной сходимостью известных языков и свиде­тельствами двуязычных людей) и допущения о катего­риях, управляющих референцией и предикацией, кото­рые так или иначе обязаны принимать изучаемые им туземцы (допущения, несомненно, подтверждаемые де­тальным знанием их физиологии, их способностей вос­приятия и пространственной ориентации, их желаний, интересов, интенций и т. п., определяющих характерные для них в культурном смысле поступки и поведение, им приписываемое). В этих обстоятельствах крайне нера­зумно определять перспективы эмпирического исследо­вания семантических свойств языка в терминах ради­кального скептицизма. Но если все сказанное выше при­нимается, то в силу концептуально вторичного (эврис­тического) характера приписываний психических состо-

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 53; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!