Дж. Марголисел! 3 страница

бине души своей». Если же эта теория отвергается, на­пример в силу недостижимости или отсутствия незави­симого доступа к тем психическим феноменам, которые Гич именут «Идеями», то исчезают и основания для ква­лификации конструкций прямой речи как полностью ох­ватывающих содержание мыслей и состояний уверенно­сти. Они исчезают, если мы обязаны для поддержания указанного тезиса Гича сравнивать актуальные структу­ры речи и мышления.

Вендлер оказывается точно в таком же положении, если не считать того, что он просто заявляет, что кон­струкции косвенной речи могут быть использованы для отчетов о содержании мыслей и состояний уверенности. Он заявляет: «Вы можете высказаться о том, о чем ду­маете, и можете подумать почти обо всем, о чем можете высказаться». По-видимому, он опирается на декартов-скую доктрину врожденных идей, так что мы вынужде­ны принимать, что структуры мышления и речи совпа­дают. В противном случае, если мысль не нуждается в лингвистической кодификации, ссылка на косвенную речь должна выглядеть аномальной. Мы можем тогда сказать, что теория Гича покоится на аналогии речи и мышления, а позиция Вендлера—на предполагаемом изоморфизме между ними. Фактически Вендлер предпо­читает «рационалистическую идею «совершенного» язы­ка, который изоморфен по своей структуре мышлению». Заявляя, что «мы мыслим понятиями», он утверждает, что «лингвистическое выражение понятия—это система предложений, частично заполненная фиктивными (dum­my) словами». Поэтому оказывается, что животные не могут мыслить, ибо они не могут понять системы пред­ложений. Как мы уже видели, это заставляет Вендлера утверждать в духе Хомского, что «ребенок должен обу­чаться своему родному языку таким же образом, как обучаются второму языку. Другими словами, у него должна быть природная способность, позволяющая ко­дировать фундаментальные иллокуционные, синтаксиче­ские и семантические свойства любого возможного чело­веческого языка». Он признает, следовательно, что жи­вотные могут обладать «внутренним опытом» вроде об­разов и т. п., но не могут думать, ибо у них нет языка, нет понимающего мышления (ср. Малкольм [1973]). В итоге он приходит к заключению, что «животные мо­гут чувствовать, не мысля, как это делаем часто и мы,

люди», отрицая в то же время, что животные сознатель­ны, «ибо они не могут мыслить».

Энтони Кенни [1975] тоже следует примеру Гича, хо­тя и утверждает, казалось бы, парадоксальный тезис, будто животные могут мыслить, не обладая умом (mind). По его мнению, животные неспособны ни к интеллек­туальной активности, ни к волению, так как и то, и другое предполагает «создание и использование симво­лов». Однако животные способны к чувственному вос­приятию (предполагающему «осознание и способность реагировать на изменения в окружающей среде» посред­ством чувств), к мышлению (поскольку «собака вполне может думать, что ее хозяин находится у дверей»), к действию, к обладанию понятиями (поскольку даже чув­ственное желание предполагает «использование более простых и рудиментарных, [чем в случае воления], по­нятий, которые могут проявляться в нелингвистическом поведении»), к действиям «ради целей» и «осознанию целей» («в совершенно буквальном смысле они могут предвидеть или чувствовать, что им нужно»), к «опозна­нию» (так как «мы не можем приписать желание аген­ту, который не может опознавать вещи, отвечающие его желаниям»), к стремлению делать что-то («для них час­то верно то, что, пока им не надоедает, они произвольно совершают различные действия»). Отрицая ум (mind) у животных, Кенни имеет в виду, что у них отсутствуег «способность интенции», способность действовать с на. мерением сделать то или другое, действовать, «исходя из рассмотрения действия как отвечающего определенному лингвистическому описанию», способность «мотивиро­вать» свои действия, способность к рефлексивной мысли «что оно думает, что...». Все это верно. Однако Кенни нигде не объясняет, что именно служит ему основанием для пропозиционального определения того, что живот­ное желает или видит. Если, как он признает, шимпанзе может овладеть языком, то тогда нельзя отрицать, что такие обезьяны обладают некоторыми интеллектуаль­ными и волевыми возможностями уже до того, как они выучили язык. Но если он настаивает на своем опреде­лении ума, то тогда по совокупности обстоятельств он должен вернуться к нативистской концепции, против ко­торой он возражает. Ведь животные, по-видимому, хотят чего-то помимо чувственных желаний (например, собака хочет, чтобы ее хозяин бросил палку, которую она бы

принесла), способны действовать ради абстрактных или функциональных целей (например, действия собаки, ве­дущей своего слепого хозяина между препятствиями, ко­торые никогда ранее ей не встречались), имеют намере­ния и способны действовать мотивированно (например, собака, разгуливающая по дому из комнаты в комнату в поисках хозяина, который не выходил из дому), спо­собны к перцептивному различению (например, собака, ощущающая, что пища, получаемая в некоторых случа­ях, не является такой, какую она обычно предпочитает, ожидает другую пищу). Если способности такого рода имеют место, то бесполезно настаивать, что у животных нет ума, раз у них отсутствует язык.

Как уже отмечалось, когнитивные и волевые состоя­ния приписываются животным на основании интерпре­тации их поведения в соответствии с теорией рациональ­ного упорядочения их психических состояний и их пове­дения. Поэтому есть основания считать классическую концепцию практического рассуждения эвристической схемой, связывающей познание, волю и способность действовать соразмерно познанию и воле (ср. Кении [1975]).

Поддержка Кенни теории практического рассужде­ния, в которой уверенность и воля в отношении конк­ретных целей связаны с конкретными действиями напо­добие связи посылок и заключения, основывается на принятии им теории ментальных актов Гича [1957]. Но если Гич вообще отрицает, что «грубые» животные вла­деют понятиями, то Кенни ограничивает их способности теми понятиями, которые не требуют лингвистического выражения. Гич настаивает, что понятия суть «менталь­ные способности», способности «совершать... умственные упражнения специфического сорта», но не указывает ка­ких-либо оснований для интерпретации «Идеи» («ис­пользования понятий в суждении») как действительного психического (ментального) явления. Из-за этого реали­стическая теория практического рассуждения ставится под угрозу. Гич утверждает (как это удачно резюмирует Кенни), что «суждение об эффекте нахождения вещей в п-местном отношении R сводится к «Идеям», находящим­ся в га-местном отношении ZR. Например, эффект боль­шей тяжести золота по сравнению со свинцом должен сводиться к «Идее» золота, находящейся в отношении Z («тяжелее, чем») с «Идеей» свинца». Здесь «Идеи»

вступают в отношение Z, a «Z», с точки зрения Гича, является интенсиональным оператором. Но, более того, нет и не может быть независимого доступа к предполо­жительно реальному порядку «Идеи», обозначаемому «Z», применимому к любому отношению. Введение «Z» вырастает из использования лингвистической моде­ли (««Z» должно быть определено ссылкой на вербаль­ное выражение суждения»). Иначе «Z» нельзя ни ин­терпретировать, ни определить. Что же касается сораз­мерности «R» и «ZR» (первое отношение связывает ре­альные вещи, последнее — «Идеи» вещей), то она просто полагается на основании лингвистической модели, в си­лу которой сначала вводятся «Идеи».

Однако обращение к такой модели не может быть нейтральным к эвристическому определению пропози­ционального содержания психических состояний и одно­временно к тезису, согласно которому определенное та­ким образом содержание образует реальное выражение отношения самих «Идеи» ума. Поэтому оно не дает ника­ких оснований ни для отрицания интеллектуальных либо волевых способностей животных, ни для утверждения психологической реальности структуры предположитель­ных элементов практического разума.

Все это поясняет парадокс слабоволия (акразии). Сократическое решение данного парадокса объясняет не­соответствие уверенности и воли, с одной стороны, и действий—с другой, несовершенством знания частных случаев. Томисты объясняют это дефектом желания (wanting). Однако вполне возможно, что психологиче­ская эффективность уверенности в желательности цели и в том, что ради ее достижения следует действовать определенным образом, окажется недостаточной в том плане, что, если не пожертвовать уверенностью, жела­нием или логической связью между этими психологиче­скими состояниями и соответствующими действиями, са­ма способность действовать определенным образом ока­жется неадекватной в данном случае, хотя ее и нельзя считать неадекватной вообще (вопреки Хеару [1963];

Дэвидсону [1969а]). По Кенни, практическое рассужде­ние есть «процесс перехода от одной санкции к другой в согласии с правилами» [пропозициональное выраже­ние воления интерпретируется как императивное скорее в манере Хеара [1952]]». А «рациональное стремление» (или воля) «есть способность совершать действие, вы-

18 Дж. Марголис

текающее из определенного рода мысли» (определенного психического состояния, состояния воли). Следователь­но, именно тезис о том, что рациональное стремление включает в себя состояния, выражение которых (линг­вистическое или иное) действительно формулируется как санкция (путем адаптации теории «Идей» Гича, произ­водимой Кении [1963]), порождает проблему акразии. Классическая аргументация Аристотеля (в «Никомахо-вой этике») оправдывает и поощряет именно такой об­раз мышления. Если бы рациональное стремление ин­терпретировалось как действительно отвечающее прави­лам практического разума—хотя посылки и заключение суть только психические состояния и действие, — акра-зию пришлось бы истолковать как выражение формаль­ной несостоятельности аргумента «долженствование — бытие». Но если логику рационального стремления ин­терпретировать эвристически, акразию можно предста­вить каузальным образом, то есть без потерь в рацио­нальности рассуждений. Это подводит нас к заключе­нию, что между логикой практического разума и логи­кой теоретического разума нет различий, хотя они впол­не возможны между логикой императивов и логикой констатации, а также между непротиворечивостью по­ведения и непротиворечивостью аргументации. Таким образом, альтернативные характеристики пропозицио­нального содержания психических состояний демонстри­руют весьма существенные различия.

Тонкости этих теорий затрагивают вопрос о том, что можно считать истинным объектом мысли или уверенно­сти. Если состояния уверенности психологические и если к их содержанию, не выраженному в языке, нет независимого доступа, то тогда приписывание им про­позиционального содержания возможно только, по край­ней мере эвристически, в теории. Просто потому, что мы можем выразить лингвистически все, о чем можно поду­мать или в чем мы уверены, мы на основании данных поведения или других свидетельств приписываем состоя-ниям уверенности пропозициональное содержание (во­преки Армстронгу [1973] и Деннитту [1969]). Конечно» мы не поступаем так при независимой проверке (пропо­зиционального) содержания наших (невыраженных) мыслей и состояний уверенности. Но это вновь возвра­щает нас к вопросу о высказываниях и фактах.

Допустимо считать, что высказывания суть эвристи-

ческие сущности, коль скоро они не отождествляются 'с предложениями и т. п. Другими словами, они суть «со­общения» или «то, что выражается» в определенном множестве предложений или актов речи. Следовательно,.если мы приписываем высказывание лингвистически не выраженной мысли или уверенности, то делаем мы это, формулируя предложения, посредством которых могут быть выражены мысль или уверенность—по предположе­нию все, о чем можно помыслить, может быть и выска­зано. Следовательно, весьма тенденциозным оказыва­ется заявление Вендлера, будто «высказывания суть субъективные сущности», ибо они требуют «принимать во внимание сознание говорящего», когда этот послед­ний формулирует приказы, допущения и пр. Мы, однако, не можем принимать и не принимаем во внимание соз­нание говорящего в смысле проверки роли сознания в производстве высказываний (вопреки Федору [1975]). Скорее мы полагаем или приписываем такие высказы­вания, которые, по нашему разумению, основанному на фактах, выражают сознание говорящего (по предполо­жению, то, что можно помыслить, можно и высказать:

•определяя то, что говорится, мы реконструируем мысль). С этой точки зрения, высказывания не субъективны, а эвристичны. Различие здесь, конечно, в том, что редук­ция чувств животных (насколько она касается интенцио-'нальных состояний) может быть осуществлена при усло­вии их интерпретации как только результата способа выражения либо как функционально описываемой копии биологически реализованной машины Тьюринга (Патнэм [I960]). Оправдано ли это в случае высших живот-яых — ответ зависит от эмпирических подтверждений. Однако с точки зрения основной цели аргументации да­же такая оправданность не может гарантировать успех сответствующей программы для существ, владеющих

•естественным языком. Сказав это, мы должны со всей твердостью заявить, что существуют предлингвистиче-ские способности (определяющие возможность овладе­ния первым языком), которые не подлежат редукции. 'Следовательно, уже чувства животных ставят препят­ствия редукционизму.

Впрочем, осторожность никогда не помешает. Ска­занное выше о способностях восприятия животных ни­чуть не отрицает того, что низшим животным можно

•приписать неэпистемические перцептивные способности.

Д. M. Армстронг [1968] рассматривает восприятие как приобретение уверенности, но указывает при этом на определенную сложность вопроса о неэпистемическом восприятии. Ф. Н. Сибли [1971] упрекает Армстронга в неучете того, что состояния уверенности у животных не относятся к собственно физическому миру (так как у животных отсутствует наше понятие физического ми­ра), но настаивает тем не менее вместе с Армстронгом на том, что «воспринимающее существо всегда должно обладать состоянием уверенности определенного сорта, а не подавленной тенденцией к приобретению такого со­стояния и что восприятие должно быть с необходи­мостью возможным источником информации относитель­но физического окружения». Однако концепция, рассмат­ривающая восприятие вне способности к состоянию уве­ренности, не является концептуально противоречивой и имеет определенные эмпирические основания. С эволю­ционной точки зрения вполне допустимо считать, что неэпистемические сенсорные различения или восприятия первичнее эпистемических, даже если эпистемическое восприятие концептуально более фундаментально в том смысле, что любая информация, предназначаемая другим, предполагает когнитивные способности (ср. Дрецке [1969]). (Сибли смешивает здесь два смысла термина «фундаментальный».) ^

Например, если самка богомола неизменно стремится убить самца секрецией определенного запаха, информа­цию о котором она получает через свои органы обоня­ния, имеются основания говорить о ее (неэпистемиче­ском) восприятии запаха без всяких ссылок на способ­ность к перцептивной уверенности. Более того, в той ме­ре, в которой поведение богомолов мыслится (почти) полностью инстинктивным, то есть запрограммирован­ным биохимически, могут отсутствовать основания для допущения у них состояния уверенности. Приписывать последнее имеет смысл лишь в контексте жизни организ­ма, проявляющей характерные нарушения инвариантно­сти и развивающуюся поведенческую гибкость, которые довольно трудно понять, не допуская широкого спектра различных пропозициональных отношений (уверенно-стей, интенций, желаний и т. п.). Инвариантная телеоло­гия жизни богомолов зависит от их перцептивной чувст­вительности: сенсорная информация, отвечающая их способу поведения, приобретается через сенсорные орга^

ны, которые ее передают. Однако инвариантность их по­ведения препятствует (можно так сказать) возможности' какой-либо перцептивной уверенности. Возражения про­тив способности к уверенности не распространяются на способность восприятия. Дж. Дж. Гибсон [1966] отме­чает, например, что «самка мотыльков в стадии воспро­изведения испускает столь сильный запах, что самцы ее вида (но не других видов) находят ее, летя против вет­ра, на расстоянии нескольких миль... Как они ориентиру­ются... в этой специфической субстанции? Что они де­лают? Ведь их глаза не в состоянии различить самку, если она не находится у них под носом. Похоже, и гра­диент концентрации запаха недостаточен для определе­ния положения самки, пока самец не будет находиться почти на ней. Самец может уравновешивать двусторон­нее давление потока воздуха на его тело и лететь против ветра. Короче говоря, течения из поля запаха опреде­ляют своего рода воздушные пути».

Здесь нет необходимости постулировать уверенность (даже если это и убедительно), но не совсем ясен вы­игрыш от отрицания определенного рода перцептивных различении. Очевидно, неэпистемические восприятия первичнее эпистемических в том смысле, что (с точки зрения биологической эволюции) имеются существа, функционально инвариантное поведение которых не мо­жет быть понято, если не прибегать к терминологии перцептивного переключения. Это трудно отрицать, по­скольку допускается, что животные обладают сенсорны­ми органами восприятия. Имея в виду насекомых или земляных червей, было бы самонадеянно утверждать, что восприятие или является уверенностью, или влечет ее за собой. Более точно считать, что восприятие либо' есть процесс передачи сенсорной информации, либо вле­чет за собой данный процесс. Информация воспринима­ется благодаря активности органов чувств; она переда­ется, ибо ее приобретение функционально воздействует на поведение данного организма. То, что наиболее инте­ресные перцептивные системы когнитивны, обладают со­знанием, пропозициональными характеристиками и т. п.,. по-видимому, никак не связано с простейшими перцеп­тивными процессами у низших организмов. И тем не­менее приписывание информации последним основано на, гой же самой эвристической модели, которая использу­ется при приписывании состояний уверенности высшим

животным (различие заключается в том, что рациональ^-'ность у высших животных подменяется бессознательной функциональной телеологией у низших организмов). С этих позиций допущение неэпистемического вос-

•приятия влечет за собой приписывание телеологической модели данным видам. Именно благодаря этому (про-позиционально определяемая) информация приписыва­ется их представителям в виде функционального значе­ния их внутренних процессов. Здесь мы наблюдаем концептуальную зависимость телеологической модели для низших организмов от модели чувств у высших жи­вотных. При этом обнаруживается и тот смысл, в кото­ром следует воспрепятствовать биологической редукции, коль скоро конечная машинная программа не подходит для представления неэпистемической чувствительности. Так это или не так, приписывание информации предпо­лагает телеологическую модель—то ли инструменталь­ную, то ли аналогичную функционированию чувствую­щих систем. В том же самом смысле, приписывая «есте­ственную функцию» ДНК, мы приписываем ей характер­ную для нее информацию. Делаем мы это под давлением теории естественного функционирования рассматривае­мых видов (ср. Лурия [1973], Дж. Д. Уотсон [1970],

•Саймон [1971], Волькенштейн [1970]).

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 42; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!