Иди сюда, парень 15 страница

Наконец я добрался до квартиры Маира. Он провел меня в свою комнату, набитую боеприпасами и оружием. Для него война еще не кончилась, и он покупал всё, что могло взрываться и стрелять. Я сел в кресло возле полиэтиленового окна, потянулся за журналом, валявшимся на диване, посмотрел новинки оружия и, зевнув, положил обратно. Маир предложил мне чаю, но в прошлый раз он заварил такой крепкий, что после двух глотков у меня началась тахикардия.

— Спасибо, — говорю. — Не хочется.

Тогда он смотался на кухню и принес шоколадные конфеты.

— Угощайся.

— Ого, чернослив в шоколаде, спасибо.

Маир сел на диван и начал играть пистолетом.

— Что слышно в городе? — спросил он, нажимая на спуск.

— Ничего особенного, — отвечаю. — Вчера убили этого… блин, забыл, как его звали… Ну да черт с ним. Завтра хочу уехать.

— В Киев?

— Ну да, к Анне. Мне, конечно, неудобно продавать тебе пушку, друзья как-никак и воевали вместе. Но в кармане ни гроша.

— Всё нормально. Утром придешь и получишь бабки.

Вот уж от кого не ждал подлости! Значит, деньги он отдаст в лучшем случае через неделю! Анна тоже расстроится или найдет себе другого. Черт, до чего неприятно. Если уж на то пошло, на черном рынке меньше чем за тысячу баксов он пушку не купит. Я бы давно продал, да пока найдешь клиента на ствол, то да сё, пройдет черт знает сколько времени. Постой-ка, я знаю одного барыгу, завтра же смотаюсь к нему!

— Ладно, — хриплю и проталкиваю пальцем застрявший в горле чернослив. — Утром так утром, пойду я.

— Посиди, куда так торопишься, поболтаем. А насчет денег не беспокойся, завтра рассчитаюсь с тобой… Ты правильно делаешь, что уезжаешь, — сказал он, немного помолчав. — Здесь ничего хорошего не будет. Посмотри, что творится вокруг: пьянство, воровство, ложь, убийства. Народ ни во что больше не верит, мы обречены на вымирание. Нас спасет только одно — принять ислам! Мулла сплотит нас, мы построим мечети, будем молиться Аллаху и возродимся...

Маир еще долго говорил, но мне, крещеному, слушать его речи было не больно-то приятно. К тому же по сути своей я человек светский — люблю волочиться за девками, пить хорошее вино, курить дорогие сигареты, носить модные шмотки и смотреть порнуху.

Маир не умолкал, и мне вспомнился Аслан, ваххабит, с которым воевали в одной роте летом две тысячи четвертого. Родом он, кажется, был из Панкиси и пробрался в Цхинвал пешком через горы. У него, как у Паниковского, не было документов, но в отличие от сына лейтенанта Шмидта Аслан был молод, силен и отважен. Еще он называл себя моджахедом и говорил, что был в отряде самого Гелаева. Может быть, поэтому ему не нравилось сидеть в окопе, и, когда он предложил нашим спуститься с горы к траншеям противника и перерезать глотки неверным собакам, ребята, чтобы скрыть свою трусость, обозвали его сумасшедшим. Однажды во время сильнейшей бомбежки Аслан вылез из окопа и заявил, что сорок хороших моджахедов сдержали бы всю грузинскую армию.

— Ложись! — крикнул командир. — Или я выгоню тебя из роты к чертовой матери!

Аслан только усмехнулся:

— Напугал. Да я сам собрался уходить. Просто объясни мне, почему мы каждый раз поднимаемся на эту высоту?

— Как почему? Будем стоять тут до утра, пока не придет смена...

— Посмотри, сколько тут деревьев, они тоже стоят и ничего не делают. Зачем ты мне дал этот пулемет, зачем нам гранатометы, минометы? Надо отвечать противнику, гасить их огневые точки! Я пришел сюда воевать, а не прятаться! Нет, это не моя война, поеду-ка лучше в Ирак мочить америкосов!

Не знаю почему, но я проникся к Аслану симпатией и даже спустился с ним вниз, где грузины рубили лес, но никого там не оказалось. Подложив мины под свежесрубленные бревна, мы потихоньку убрались.

После войны я встретился с ним во Владике, он уговаривал меня перейти в ислам. Даже в мечеть меня повел. Но, выйдя оттуда, я спросил:

— Вот ты, мусульманин, принял бы из-за меня, своего друга, христианство?

Он только улыбнулся и ответил:

— Ладно… Но запомни: скоро весь Кавказ будет мусульманским.

Я пожал плечами, и мы разошлись. С тех пор я не видел Аслана. Может, он в самом деле подался в Ирак и стал воином Аллаха...

Я посмотрел на часы: ого, уже полночь.

— Мне пора, — говорю. — А то мать будет беспокоиться. Удивительно, что она еще не позвонила.

Маир не стал меня удерживать и проводил до дверей. Я снова включил подсветку в телефоне, спустился по лестнице и осторожно, чтобы не привлекать внимания выпивающих во дворе парней в форме, выскользнул из пахнущего мочой подъезда и быстрым шагом направился в сторону своего района. В конце улицы мне попался пьяный, который, пошатываясь, отливал на забор. Я прошел было мимо, но остановился, услышав грязную ругань: по голосу узнал соседа. Вот так удача! Развернувшись, я приблизился и направил ему в лицо луч подсветки. Он приподнял руку, защищаясь ладонью от света. Я дважды выстрелил ему в голову и зашагал в сторону вокзала.

ВЕРТОЛЕТ

Звезда грузинской литературы интеллектуал Лаша встал со своего председательского места, вышел на середину конференц-зала и, сверкая стеклами очков, начал вещать:

— Если вы не устали, даю вам еще одно упражнение: вы должны разбиться на пары и рассказать друг другу истории о войне, где сами были непосредственными участниками, понимаете? — Он обвел взглядом все три стола, за которыми притихли абхазские, грузинские и осетинские писатели, и продолжал: — Потом каждый из вас напишет новеллу другого.

Тут, конечно, писатели зашумели, ибо всех волновал вопрос, сколько времени отпустит маэстро на создание такого произведения.

— Думаю, дня вам хватит, — отвечал Лаша. — Но у вас еще целый час до обеда, и, может быть, кто-то успеет написать...

Я был в паре с Гундой, абхазской поэтессой — кстати, очаровательной блондинкой. Она сидела рядом и рассказывала мне про сбитый в девяносто втором году вертолет. Добрую половину ее повествования я не слышал, так как немного оглох после той контузии в августе две тысячи восьмого. По правде говоря, мне самому не терпелось поведать ей, как это случилось. Но с чего начать, думал я, смотря на шевелящиеся губы Гунды.

Пожалуй, надо будет обрисовать место, куда я просочился вместе с отрядом из семи человек. Впрочем, наша группа распалась в ту же ночь. Печально, конечно, но к утру я никого из ребят не нашел, кроме здоровяка Марка, обитавшего в пятиэтажном корпусе. Он-то и привел нас в свою квартиру и даже накормил ужином, хотя его прятавшиеся в подвале соседи не ели вторые сутки и вконец отощали. Оно и понятно, ведь люди во время бомбежки впали в депрессию и в ужасе пожирали свои запасы, а в затишье поднялись наверх, к свету, и с надеждой взирали на меня и Марка, парня молодого и весьма энергичного. А тот всё время был на ногах, бегал туда-сюда, при этом обильно потел, однако форму не снимал, да еще намотал на себя километр утыканной патронами ленты. Чем-то он напоминал меня в девяносто втором, только я был тогда худой как черт и всё время стрелял по поводу и без. Марк же пока не опробовал свой пулемет, хотя постоянно возился с ним, чистил, сдувал с рифленого ствола пылинки и таскал с собой. Даже когда у нас появилась серебристая «девятка», Марк сначала тянулся на заднее сиденье к своему смертоносному оружию и уже потом глушил мотор. Вот такого друга я обрел восьмого августа и, признаюсь, был не в восторге от его откровенных разговоров...

— Гунда, а я рассказывал, как жители корпуса направили к нам делегата с двумя пустыми мешками и он, козлиная душа, умолял меня и Марка сгонять в пекарню за хлебом?

— Нет, — пролепетала Гунда.

Похоже, она решила, что я псих. Но я не мог остановить себя, так же как и «девятку», в которой мы мчались по горящему городу, а за нами гнались взрывы. Стекол в машине не осталось, и ветер дул в лицо — хорошую мишень для снайпера. Впрочем, в машину мог залететь и снаряд или осколок бомбы — да что угодно — и превратить нас в мясо. Чуть выше кинотеатра «Чермен» Марк затормозил, крикнул: «Всё, я больше не могу!» — схватил пулемет и выскочил из машины.

Он бросился в ближайший двухэтажный недостроенный дом, коих в Цхинвале было великое множество. Я кинулся за ним и немного успокоился, заметив, что потолок в прихожей бетонный. Надеюсь, он не рухнет на нас при первом же попадании, подумал я, и, скинув автомат, положил на низенький, грубо сколоченный из досок стол. Однако взрывы приближались, и я не понимал, что происходит,пока Марк не обратил мое внимание на автоматную очередь, прозвучавшую совсем рядом. Проклятье, опять наводчик! Вот бы поймать гада и хорошенько расспросить, уж я бы вытянул из него все секреты. А тот знал свое дело: сначала стрелял в воздух трассирующими, а через несколько секунд место, откуда он жарил, накрывало «Градом».

Я поискал в доме подвал или какое-нибудь другое укрытие, ничего не нашел и вернулся, а Марк побежал в комнату с окном на улицу и давай высматривать наводчика, который опять стал активным и щекотал нервы короткими очередями. В какой-то момент всё стихло, и вдруг вдалеке послышались звуки тамтама. Черт, это «Град»! Ну всё, хана нам с Марком... Нет, тихо. Кажется, пронесло, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Не успел я обрадоваться своей мысли, как хата затряслась от взрыва и гребаный потолок обрушился вниз. Меня будто по голове молотком тюкнули.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очухался. Я крикнул Марка, но парень не отзывался. Должно быть, его похоронило в той комнате, с окном на улицу. Самого меня не так засыпало, а вот автомат мой вместе со столом оказался под обломками. Я схватился за ремешок оружия, потянул на себя и вытащил «калаш» с погнутым стволом. Эк его, подумал я. Ну да черт с ним, найду другой, а сейчас надо шкуру спасать. Выбрался я на улицу, а там полный апокалипсис: под ногами куски асфальта и металлолом из осколков, невдалеке рухнул охваченный огнем особняк, а на струнах поверженных столбов дьявол наигрывал сводящую с ума музыку. Я немного пошатался, не зная, куда себя деть, потом все-таки решил спрятаться в сточной канаве. Но только я устроился поудобней, как кто-то навалился на меня сверху, будто хотел трахнуть — надо сказать, что лежал я на животе, задом к небу.

— Это я, Марк, — донеслось до меня. — Знаешь, я нашел логово наводчика. Давай после обстрела убьем его!

— Давай! — обрадовался я и попытался скинуть его с себя. — Слушай, а ты бы не мог с меня слезть, я ведь тебе не подстилка!

— Так вы привезли хлеб? — спросила нетерпеливо Гунда.

— Конечно, целых два мешка, но есть я не мог, только блевал, и кровь шла из ушей... Так всегда и бывает: кто-то жрет хлеб, который ты добыл, а сам ходишь голодный...

Гунда всё записала. Надеюсь, к утру она приготовит из этого материала потрясающий рассказ. Интересно увидеть себя со стороны. Ты, например, себя представляешь этаким героем, а другой при виде тебя только руками разводит и плюется: вот болван, ну просто кретин. А я же еще глухарем притворяюсь, и слышу про себя вещи не совсем приятные. Конечно, слух мой поврежден контузией и в голове будто рой цикад поселился, но если навострить уши, то легко могу передать, о чем, например, говорят за соседним столом два блестящих прозаика Дато Турашвили и Роин Агрба. Симпатичные ребята, дай Бог им здоровья! Они все-таки успели написать за час по новелле! Это ли не талант? Черт, мне бы так наловчиться.

А я вот пытаю вопросами Гунду:

— Значит, вертолет сбили? И внутри были люди?

— Да, — кивает печально Гунда, — там было много людей, всё больше женщины и дети.

Я придвинулся к ней поближе, чтоб не пропустить ни слова. Жаль, диктофона с собой не взял. Гунда, пожалуйста, не так быстро, я не успеваю за вами записывать. В школе я был двоечник, посмотрите, какой у меня ужасный почерк. Не факт, что потом разберусь в своих каракулях.

— А какой был день?

— Зимний, — ответила Гунда. — Я сидела дома в тепле и уюте и смотрела в окно на кружащиеся белые хлопья. И вдруг мне захотелось услышать, как хрустит под ногами снег, оглянуться на свои следы и снова пройтись по ним, как в детстве. Я оделась, взяла пустое ведро и вышла на улицу к водопроводной трубе. Да, забыла вам сказать, что я была беременна.

— Вы шутите?

— Да нет, какие шутки.

— А где был ваш муж? — спросил я, оглянувшись на ее супруга, Роина, который уже сидел на стуле в центре конференц-зала и читал новеллу, записанную со слов Дато Турашвили.

— На войне, где же ему быть еще? Впрочем, это неважно, просто настроение в то утро было чудесное, и под журчание струи я танцевала босиком на снегу. Вдруг какой-то мальчик в желтой лыжной шапочке кинул в меня снежком, я в него — в общем, поиграли. Такой забавный, с румяными щечками, без передних зубов, он сам решил донести ведро до дома, но по дороге расплескал всю воду и промочил ботинки. Я стала уговаривать мальчишку зайти к нам и посушить обувь, носочки, но он сказал, что вертолет улетит без него, и убежал, сорванец. А я еще посидела у окна, потом попила чаю с айвовым варением. Включила телевизор, села на диван послушать новости, да так и уснула. Разбудил меня муж. Он метался по комнатам и что-то искал. Я хотела его обнять, и вдруг увидела его лицо. Он был такой потерянный...

Роин Агрба закончил читать свою новеллу, встал со стула и вернулся на место под аплодисменты. Гунда, зардевшись, улыбнулась мужу.

— А что потом? — спросил я Гунду.

— Он нашел свой бушлат и убежал. А вечером по телевизору показывали, как взлетает тот самый вертолет, в него попадает пылающий снаряд, он взрывается, теряет управление и, дымясь, падает. Но мне почему-то запомнился винт, как будто к его лопастям были прикреплены пулеметы, и они вертелись и поливали огнем людей, набившихся в нутро вертолета... Потом еще показывали разложенные для опознания обгорелые трупы на снегу, и люди подходили к ним, плакали и не могли найти родных. А я вот узнала в маленькой черной кляксе на белом того мальчишку...

По щекам Гунды покатились слезы, больше она не могла говорить.

Я вышел из конференц-зала, поднялся на лифте к себе в номер, скинул пахнущую потом одежду и посмотрел в окно на улицу с красивыми постройками под еще зелеными, несмотря на октябрь, деревьями. Я порадовался хорошей погоде и решил надеть голубые мокасины, серые брюки и синюю в полоску льняную рубашку...

Зура вчера жаловался, что организаторы форума поселили нас в гостинице на окраине Стамбула. Но мне тут нравилось, особенно небоскребы. Люблю современную архитектуру, хотя мне и старая нравится. Я прошлепал босиком в ванную, пустил воду над раковиной, помылся и вытер тело белым накрахмаленным полотенцем. Одевшись перед большим зеркалом в прихожей, я взял сумку, проверил, всё ли на месте, вышел из номера и спустился на лифте вниз со здоровенным негром с сережкой в ухе. Мы улыбнулись друг другу, потом я отвернулся к зеркалу и смотрел на себя до тех пор, пока не распахнулись двери кабины...

Я вошел в столовую и увидел наших за длинным столом возле окна. Набрав еды в тарелку, подгреб к ним и протиснулся к пустому стулу возле Зуры. Дато Турашвили напротив нахваливал айвовое варенье. Пожелав всей честной компании приятного аппетита, я принялся за еду. И вот тарелка моя опустела, в стакане с апельсиновым соком ни капли, и я, откинувшись на спинку стула, думал, чего бы еще поесть, как подошла официантка в коротенькой юбочке с кофейником в руке и предложила:

— Кафи, сэр?

— Ноу, сенкью, — ответил я.

Она улыбнулась и поспешила к другому столу, за которым громко разговаривали два араба.

После обеда корреспондент грузинского телевидения, не помню какого канала, попросил дать интервью. Я вздохнул и пошел за ним. В холле он усадил меня в кресло и, пока его обритый наголо коллега настраивал камеру, просунул через мою синюю рубашку маленький, похожий на баранью какашку микрофон и пробормотал:

— Знаете, Тамерлан, восьмого августа я тоже был в Цхинвали.

— Вот как? — сказал я и, покосившись на микрофон, дунул в него.

— Да, представьте себе, и заблудился там во время сильнейшего обстрела. Я стрелял сигнальными в воздух, чтобы привлечь внимание наших. И тут совсем близко от меня серебристая «девятка» врезалась в дерево, оттуда выскочили два осетинских ополченца и бросились в двухэтажный особняк напротив. Я дал еще несколько очередей трассирующими наверх, залег в кустах и стал ждать помощи. Но вместо этого на улицу, где я прятался, обрушился «Град». Каким-то чудом я остался жив, и когда рассеялась пыль, заметил, как из разрушенного снарядами жилища шатаясь вышел ополченец и свалился в сточную канаву. Другой, здоровый такой, с пулеметом, выпрыгнул из окна, побежал к арыку и накрыл своего товарища сверху, как будто собирался его трахнуть. Забыв обо всем на свете, я встал и хотел заснять на мобильный двух гомиков, но здоровяк заметил меня, вскочил на ноги и открыл огонь… только его пули скосили вишню надо мной, а я вот не промазал, и он упал...

— Тамерлан, вы готовы? — спросил лысый оператор и прицелился в меня камерой.

— Марк остался жив, — прохрипел я, вытирая ледяной рукой испарину со лба.

Киношники в изумлении переглянулись.

— Вам плохо, дать воды? — испугался лысый.

— Марк под камуфляжем носил бронежилет, и мы привезли хлеб...

ПОДЪЕМ

Лестница была крутая, и подниматься по ней с рюкзаком, набитым журналами и каталогами Каннского кинофестиваля, было довольно тяжело. Я всё время боялся, что у меня лопнет сердце. Сереге с его больной ногой тоже приходилось несладко. Насчитав в темноте двадцать ступенек, я, задыхаясь, говорил «стоп». Мы останавливались и садились на искусанные временем каменные ступени передохнуть. Серега клал возле себя кинокамеру и пакет с бутылками вина, закуривал. Я бубнил, чтоб он поберег дыхание и не травил себя никотином, ведь нам еще пилить и пилить, но он не слушал и продолжал смолить. Тогда я вставал, брал у него камеру, и мы продолжали карабкаться наверх, к нашему отелю.

КАННЫ

Памяти режиссера Сергея Зезюлькова

У меня боязнь лететь самолетом, и если есть возможность добраться до места наземным транспортом, то с радостью беру билет на поезд или автобус. Но сейчас я на борту самолета, его трясет в зоне турбулентности, и меня терзает страх. Невидимый, он шепчет мне в ухо:

— Минут через пять ваш самолет потерпит крушение, и ты вместо Канн попадешь в ад...

— Почему в ад, а не в рай?

— Потому что за тобой числятся грешки. Перечислить?

— Не надо.

— Слышишь, как барахлит справа двигатель? Слева мотор тоже работает с перебоями, того и гляди заглохнут оба. И стюардесса смотри как нарумянилась. Это для того, чтобы скрыть бледность. Уверен, что командир сообщил ей о предстоящей катастрофе, а она ведь человек и тоже боится смерти. Скоро ее сексуальное тело превратится в кусок шашлыка... Да ты не волнуйся, ваши горелые останки найдут и покажут в вечерних новостях.

— Отойди от меня, — говорю своему страху. — Будь ты существом из плоти и крови, знаешь что бы я с тобой сделал? Я подвесил бы тебя как грушу и бил бы с утра до вечера!

— Ух ты, мне это нравится, должен сказать, что я склонен к садо-мазо...

— Я бы из тебя дух вышиб, но всё равно молотил бы дохлого!

— Ты драться, что ли, со мной хочешь?

— Просто мечтаю об этом!

— Легко могу это устроить.

Верно, нас подслушали, потому что несколько чернокожих пассажиров вскочили со своих мест, сорвали кресла и соорудили из них ринг в центре салона лайнера. Стюардесса тоже скинула униформу и, оставшись в одном купальнике, забралась на ринг — и, ослепительно улыбаясь, подняла над собой табло с надписью «первый раунд». Командир самолета в микрофон объявил о предстоящем поединке. Сергей, мой секундант, вместо того чтобы дать совет, как вести бой, навел на меня камеру и начал снимать. А я стою в своем углу и разминаюсь. Чернокожий судья Бардак подходит ко мне и, мило улыбаясь, говорит:

— Ты, это самое, не церемонься, забей своего соперника до смерти!

— Хорошо, сэр.

— Если выиграешь бой, самолет приземлится и все останутся целы, так что жизнь этих несчастных пассажиров в твоих руках.

— Сэр, я сделаю всё, что в моих силах.

— Удачи, сынок!

Пока я разговаривал с Бардаком, Ужас и Кошмар притащили гроб на ринг, вскрыли крышку, и оттуда выпрыгнул Клетчинский.

— Скотина, — пробормотал Сергей.

— Вы его знаете? — обернулся к нему Бардак.

— Ну конечно, знаю! Он хотел нас надуть и лишить прав на фильм.

— Как так? — удивился Бардак. — За это у нас в Америке по головке не гладят.

— Он обещал представить наш фильм на фестивалях Америки и Канады. У нас не было денег на поездку в Канны, и Клетчинский посулил нам три тысячи баксов, но за это я должен был подписать с ним договор…

Вдруг снаружи послышался скрежет: кто-то царапал обшивку самолета, и я заметил примерзшего щекой к стеклу иллюминатора Диму.

— Клетчинский подсунул нам липовый договор! — крикнул он. — В тюрьму его, киномошенника!

— А это еще кто? — спросил Бардак.

— Друг и реактивный продюсер нашего фильма.

Дима между тем разбил стекло иллюминатора, блеванул на пассажира и уже вползал в салон, как на него налетел Клетчинский и, поколотив, вытолкнул обратно в пустоту.

Послышался голос командира:

— В страшном углу в серой ветровке и синей шляпе стоит Таме из Цхинвала. Он летит на Шестьдесят восьмой каннский кинофестиваль, чтобы представить там свой фильм. Рядом его секундант и режиссер фильма Сергей. Деньги на поездку в Канны они собрали в соцсетях посредством краудфандинга.

Покончив с Димой, Клетчинский схватил крышку гроба и начал гоняться за мной по рингу. Я спрятался за Бардака и умолял его спасти меня. Чернокожий судья кивнул: мол, не беспокойся, откинул полу пиджака и, вытащив из кобуры здоровенный кольт, метким выстрелом сшиб с плеч голову мошенника.

Самолет благополучно приземлился в Ницце. Пассажиры отстегнули ремни и повалили к выходу, а Сергей все еще снимал меня на камеру. Я думал, что снимать в самолете нельзя, и пытался сказать об этом Сергею, но он слушать ничего не желал и продолжал свое дело.

— Расскажи про фильм, — потребовал он.

— А нельзя тебя просто послать?

— Нет.

— Ну ладно. Я автор сценария короткометражного фильма «Родник», который будет показан на Шестьдесят восьмом каннском кинофестивале, куда, собственно, мы и направляемся сейчас...

— Ты рад этому?

— Конечно.

— Скажи еще несколько слов.

— М-м-м, я надеюсь встретиться с Квентином Тарантино и предложить ему свои сценарии. Думаю, он будет в восторге от них и подпишет со мной контракт. В Голливуде ведь сейчас нет хороших сценариев, а мои одобрены Арабовым, а он, сам понимаешь, величина в мировом кинематографе. Ну как, нормально?

— Хорошо, только помоги мне упаковать камеру.

С удовольствием, тем более что на борту самолета, кроме нас и экипажа, никого не осталось. Странно, что никто не вызвал полицию за противозаконную съемку. Хотя вполне возможно, что такого запрета нет вообще.

В аэропорту Ниццы мы с Сергеем забрали багаж и после небольшого совещания решили поехать в Канны на автобусе. Желание добраться до Дворца кинофестивалей на такси оказалось слишком дорогим...

Там, за облаками, я совсем замерз и надел ветровку, купленную в секонд-хенде. Очень хорошая шмотка и совершенно новая. Жалко ее прятать в рюкзак, но, пожалуй, придется, потому что сейчас май, плюс двадцать пять и пальмы. Бог ты мой, я таких роскошных еще не видел. Вот эта лохматая особенно хороша. Сергей, сними-ка меня на телефон, так чтобы пальмовая ветвь касалась мой шляпы. Спасибо, друг. А давай сделаем селфи вдвоем. Ну, не хочешь как хочешь. Хорошо бы привезти домой пальмовую веточку и контракт с Тарантино! Я стянул куртку, запихнул в рюкзак и, закинув его на спину, потащился за Сергеем.

Я ковылял за ним, и вдруг мне показалось, что я иду за пандой. Он и в самом деле похож на небольшого ленивого медведя, который жил себе на дереве, но однажды спустился, поел галлюциногенных грибов и стал снимать кино. И по-английски выучился говорить. Медведи — умные животные, на мотоциклах гоняют в цирке. А этот вон полгода жил в Америке. Не по деревьям же он там лазил, в самом деле. Правда, это было лет пятнадцать назад, и всё же. А я так жалею, что не зубрил в школе иностранный язык...

Мимо прошла чернокожая женщина — до чего сексуальная! Я обернулся на ходу и посмотрел ей вслед, и чуть не сбил другую — эта вообще была секс-бомба. Я начал извиняться перед ней, путая русские слова с родными осетинскими. Она, конечно, ничего не поняла, но кивнула: дескать, прощаю тебя, белый ублюдок, и пошла себе дальше, перекатывая под юбкой мячи. Сергей ее тоже заметил и сказал, что французы прутся от негритянок, потому что у них попы оттопыренные. Но ничего такого я не заметил, попа как попа, просто другого, более темного цвета. Правда, теперь при виде чернокожей девушки я искал в ее округлостях оттопыренность, но потом смекнул, что у панд на все предметы свой особый выпуклыйвзгляд.

На остановке возле своих громадных чемоданов на колесиках стояли люди и ждали автобуса. Первые три направлялись в Монте-Карло. Затем подъехал наш, в Канны, и мы с Сергеем забрались в почти пустой салон и сели впереди, за водителем в белой рубашке. Кондиционер тут работал отчаянно, так что я снова надел куртку и, втянув голову в плечи, попытался уснуть.

В Каннах мы сошли на конечной остановке, на набережной Круазет, отыскали Дворец кинофестивалей и предъявили охранникам приглашения. Нас направили в подвал. Мы спустились вниз и встали в очередь за аккредитацией. Было очень душно, а народ всё прибывал. У меня закружилась голова, и, чтоб не упасть, я сел на свой рюкзак и принялся щупать пульс на шее. Я сделал это совершенно незаметно — долгая практика, знаете ли. Удары сердца были частые и мощные, значит, поднялось давление, хотя, вполне возможно, и понизилось. Тут не угадаешь, пока не измеришь. Я закинул под язык таблетку валидола и, ощутив во рту мятную прохладу, оглянулся по сторонам. Здесь собрались киношники со всего мира: китайцы, корейцы, японцы, испанцы, англичане, американцы, французы, голландцы, марокканцы, мексиканцы. И среди них я, единственный осетин. Почти все они говорили по-английски. Сергей куда-то исчез, и я совсем приуныл, как вдруг услышал русскую речь. Вскинув голову, я увидел в углу громадных размеров человека в красной футболке, уставившегося в свой мобильный телефон. Он перекидывался фразами с маленькой, хрупкой, одетой в прозрачное белое платьице девушкой. Я бросился к ним, представился и попросил помочь с регистрацией. Великан, не отрываясь от своего гаджета, пожал свободной рукой мою потную ладонь и пробубнил:

— Меня зовут Матвей, я продюсер, а это Джулия, она говорит на трех языках.

— На пяти, — поправила Джулия. — А что вы волнуетесь, Тамерлан? Всё очень просто: надо дождаться своей очереди к одному из окошек, и вам выдадут волшебный бейджик.

— Да, но тут много окон, и я могу запутаться. К тому же я совершено не знаю английского языка.

— Не беда, — улыбнулась Джулия. — Зато у вас есть приглашение на кинофестиваль.

Появился Сергей, уже с бейджиком на груди, и я представил его моим новым знакомым. Пока мы говорили о том о сём, подошла моя очередь, и я умоляюще взглянул на полиглота Джулию. Она схватила меня за руку, и мы вдвоем ринулись к окошку, просунули в лунку в стекле приглашение с загранпаспортом и вытянули за ленточку красивый пластиковый бейджик.

Вчетвером мы выбрались на улицу, где к нам присоединился худенький невзрачный мужичок в шортах и застиранной оранжевой футболке. Он был ужасно похож на Джулию, и я ничуть не удивился, когда моя спасительница назвала его папой. Мы с ним познакомились и пошли вместе, разговаривая. Звали мужичка Никитой.

— Вы, наверное, режиссер? — спросил я Никиту и посмотрел на его грязные, когда-то белые кроссовки на босу ногу.

— Нет, я отец Джулии, — сказал он скромно.

— А, значит, ваша дочь режиссер? Она сняла гениальный фильм, и вы приехали за нее поболеть?

— Нет, к кино мы никакого отношения не имеем, просто у Джулии с Матвеем любовь, и мы пришли сюда из-за него.

Дочь Никиты шла в обнимку с Матвеем и, похоже, слышала, о чем мы толкуем. Она обернулась к нам со счастливой улыбкой и еще крепче прижалась к своему гигантскому парню.

По выговору я узнал в Никите хохла, и мне стало не по себе, ведь сейчас на его родине война, и, вполне возможно, он со своей деткой-конфеткой вынужденно переселился в Канны. Мужичок как будто прочитал мои мысли и сказал, что родом он точно с Украины, но покинул страну года два тому назад и с тех пор путешествует с дочей по миру. Чего-чего? Доча? Какое ужасное слово. По-моему, отец, который называет своего ребенка дочей, подлец. По крайней мере я знаю двух таких папаш, и оба мерзавцы.

— О, как здорово! — воскликнул я, но уже без всякого уважения к Никите. Лучше бы он назвал Джулию как-то иначе. — Но, простите меня за прямоту, вы ни в чем не нуждаетесь? Ведь для такого длительного вояжа нужно как минимум иметь толстый кошелек.

— Доча неплохо зарабатывает, — потупился Никита. — Она работает риелтором и свободно говорит на пяти языках, а теперь учит еще и китайский.

— Знаете, я вам ужасно завидую! Ваша дочь просто чудо!

Про себя же я подумал, что Джулия, скорей всего, зарабатывает на панели, а папочка, должно быть, ее сутенер. Впрочем, это всего лишь поверхностная версия, и она могла не соответствовать действительности, ибо сейчас я смотрел на мир глазами драматурга и во всем искал сюжет для будущего фильма, который принес бы мне «Золотую пальмовую ветвь».

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 45; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!