Иди сюда, парень 14 страница

Кусок поморщился:

— Во-первых, мебель не из кожи. Во-вторых, я всё это взял в кредит во Владике. Будешь кофе?

— Я не пью кофе.

Телка на экране между тем залезла на стол и трясла титьками. Пела она паршиво, но фигурка у нее была что надо.

— Ты, говорят, теперь великий писатель, — ухмыльнулся Кусок. — Кто бы мог подумать.

Да никому в голову прийти не могло, что маленький Таме с левобережья станет известным писателем. Бред собачий! Должно быть, я спятил, а окружающие потворствуют моему безумию. Как Дон Кихот, хотя подбитый БТР не ветряная мельница. И мертвые грузины в натовской форме возле перевернутой «Кобры» реально воняли. А тот бедолага, который в трусах валялся в луже напротив церкви? Он лежал на боку, подтянув к животу ноги в грязных носках, и его смуглое молодое тело было сплошь в колотых ранах. В черных, красиво постриженных волосах парня я заметил кровь. Но меня больше поразил его взгляд — он как будто просил о пощаде. «Это был грузинский снайпер», — произнес рядом со мной толстый мальчик и швырнул в него камнем. «Ты точно знаешь?» — спросил я и, повернувшись к трупу спиной, зашагал прочь…

Телка на экране не унималась, пищала про любовь и то бросалась в объятия мускулистого танцора в трико, то вырывалась и бежала к рэпмену в спадающих штанах.

— Прости, я не зашел к твоей матери, — извинился я, кивнув в сторону стенки, за которой послышался скрип кровати. — Не хочу тревожить. Как она?

— Ничего. Намаялся я с ней восьмого. Она же не встает с постели. Пришлось закинуть ее на спину и тащить по лестнице вниз, в подвал. И тут снаряд попал в дом, потом второй, третий... Стены трясутся, пылища кругом, у матери опять приступ астмы... Упал я, она кувырком по ступенькам, но обошлось — старой закалки люди живучие. Все-таки дотащил ее до подвала. Смотрю, а там уже соседи сидят. Неплохо, между прочим, устроились: свечки, вода, еда, постель разостлана по углам, телевизор на аккумуляторе. Ядерную войну и то пережили бы. Знаешь, что меня взбесило? Они в подвале вторые сутки прятались, и хоть бы кто-нибудь поднялся узнать, живы ли мы...

Кусок вытянул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Я не удержался и тоже задымил.

— Ты же не куришь, — удивился он.

— Иногда до смерти хочется.

Телка исчезла. На экране появились Иракли с Дино MC и запели про звезды и про луну.

— А утром я вышел на улицу, — продолжал Кусок. — Вижу, на площади возле фонтана танк стоит, и грузины пьют из бутылок шампанское.

— Сколько их было?

— Четверо. Один в дорогом таком костюме.

— В дорогом костюме, говоришь? Может, Ираклий Окруашвили? Помнишь, он грозился захватить Цхинвал и выпить на площади бокал шампанского?

— Может быть.

— Мать твою, и ты не убил их?

— Из чего? — усмехнулся Кусок. — У меня не было оружия.

— Как это не было, когда оно под ногами валялось! Я с двумя автоматами бегал, об третий споткнулся и даже не поднял.

— Почему ж ты не пришел ко мне? Я так ждал тебя.

— Извини, брат, но я не забыл, как в две тысячи четвертом умолял тебя пойти со мной на Присскую высоту. Ты сказал тогда, что больше не возьмешь в руки оружия. «Пусть воюют те, кто нахапал» — это твои слова. Но, если честно, мне было не до тебя. Я думал о своей заднице и о ребятах, которые шли за мной...

«Раз, и мы взлетаем, — заливался Иракли, — два, в объятьях таем, до утра нам не уснуть...» Хорошая песня, надо будет скачать на мобильник. Я открыл сумку и, вынув одну из книжек, протянул Куску.

— Это тебе. Нет, погоди, дай ручку, подпишу.

Я немножко подумал и написал: «Моему брату по оружию от автора. Цхинвал, 01.03.2010. Будь счастлив».

ОБ УХОДЯЩИХ В БОЙ СЫНОВЬЯХ

Отряд наш после бомбежки распался, нас осталось всего двое, было страшно, и мы решили найти остальных. Только из-за обстрелов передвигаться было очень трудно, приходилось прятаться и ждать конца апокалипсиса. Так мы добрались до корпуса, под которым находится магазин «Спартак», вошли во двор и возле одного подъезда заметили брошенный кем-то автомат и порванный, в пятнах крови разгрузочный жилет. Товарищ мой поднял оружие с погнутым, как крючок вешалки, стволом и покачал головой. Из подъезда вышла женщина моих лет и спросила:

— Он был с вами? Вы пришли за его оружием?

— Нет, — сказал мой попутчик, — мы ищем своих. А вы случайно не видели высокого лысого красавца?

— Нет, но знаю отца парня, — она кивнула на разгрузочный жилет.

— Вот как?

— Вы его тоже наверняка знаете, его зовут Пупуш... футболист...

Мы его, конечно, знали. Опустили головы и молчали до тех пор, пока

по городу не забил «Град».

ЗАТМЕНИЕ

В Богири солдаты грабили универмаг. Докурив сигарету, я перемахнул через разбитую стеклянную витрину, протолкался к лестнице и, придерживая рукой автомат, взбежал по каменным ступенькам на второй этаж.

«Надо было прийти пораньше», — подумал я, шаря взглядом по пустым полкам.

Солдат, примерявший в углу кроссовки, спросил:

— У тебя какой размер?

— Сороковой.

— Хочешь, возьми эти, — предложил он. — Мне малы.

Я не стал отказываться и, скинув свои рваные, с осколком в подошве, влез в новые.

«В самый раз», — подумал я, всё более проникаясь чувством благодарности к русским, спасшим жизнь мне, слегка впавшей в детство матери, брату, беременной невестке, неженатому другу, который вчера подбил натовский БТР. Эх, жалко, выстрелов не осталось, а то бы пробили броню и второго. Потом собирай себе трофеи: телефоны с наворотами, пистолеты, автоматы М-16, доллары США...

Завязав шнурок на правой кроссовке, я хорошенько ругнул Кондолизу Райс. Проклятая черная сука, тебя бы сюда с твоими детьми, если они у тебя есть. Вчера забегаю с увязавшимся за мной ополченцем в дом и вижу: на полу валяются трупы бабульки и маленькой, похожей на куклу с оторванной рукой, девочки. Справа в стене зияла пробоина величиной с хороший арбуз, комната вся была испещрена осколками, удивительно, что телевизор остался цел и работал. Должно быть, бабушка с внучкой смотрели новости, надеясь на помощь, как и все, кто остался в городе. Отнесли мы трупы в соседнюю комнату, накрыли одеялами и тоже решили узнать, что говорят о нас в мире. Смотрю, Кондолиза Райс выходит на трибуну и вещает, что Россия напала на Грузию. Я чуть не спятил, а ополченец так вообще притащил мертвую девочку, показывает ее телевизору и причитает:

— Посмотрите, что Грузия делает с нами! Ваших детей бы так, сволочи! Не дайте совершиться геноциду, мать вашу!

— Они тебя не слышат, — говорю. — Положи лучше девочку на кровать.

Ополченец немного успокоился, отнес в другую комнату мертвого ребенка, вернулся и сказал:

— Они всё прекрасно видят со спутников, даже вшей на твоей голове.

— У меня нет вшей, и вообще, это всё сказки, насчет спутника.

— Сказки? Попробуй позвонить со своего телефона, нас через секунду обнаружат и накроют!

Я вынул из кармана телефон и, пока ополченец переключал каналы, набрал номер друга, который утром подбил натовский БТР, но он был вне зоны. На грузинском канале диктор радостно сообщил, что Цхинвал наконец-то взят.

— Мы пушечное мясо! — заорал ополченец и начал палить из пулемета в телеведущего.

В общем, расстреляли мы телевизор и хотели свалить, но тут «Град» забил по городу. Мы бегом в подвал. Переждали там бомбежку и только собрались выйти из подземелья, как шум от топота множества ног заставил нас замереть. Я чуть не обделался от страха, когда услышал:

— Осебо гамодит ткуени бози деда …![49]

Грузины остановились возле окошка подвала, и мне хорошо были видны их обутые в берцы ноги. В отчаянии я открыл огонь, один из них свалился и закрыл каской оконце. Пока я менял магазин, ополченец проделал в ней одну большую дырку очередью из пулемета. Вспышка, и меня отшвырнуло куда-то за бочки. Очнулся я во дворе дома.

— Ты живой? — спросил ополченец, возясь с рацией.

— Как будто, — ответил я, ощупывая себя. — Посмотри, нет ли на мне дырок?

— Одна, в заднице. Как тебя зовут?

— Гуча.

— Меня Вале.

— Откуда у тебя рация, Вале?

— Трофей. Возле подвала взорвался снаряд... Там теперь столько мяса.

— А я думал, они гранату к нам закинули.

Вале приложил палец к губам:

— Тсс, слышишь?

— Нет, — говорю, — у меня в голове сейчас бабочки порхают. О чем там?

— Грузины приказывают своим убраться из Цхинвала. Кричат, что русские рвутся в город и долбят их во все дырки.

«Бедный Вале, — подумал я, притопывая ногами в новых белых кроссовках, — не дождался помощи». Кто же мне рассказывал, как он погиб? Убей не помню, в голове какая-то каша, не забыть бы сходить на его похороны. Возле «скорой помощи» перевернулся подбитый каким-то пацаном БТР и задымил. Оттуда вылезли четверо и вбежали в дом напротив. Ребята окружили их и предложили сдаться. Те молодцы — начали отстреливаться. Завязался бой, слишком неравный для осажденных. Наши палили по ним из автоматов, пулеметов и гранатометов. Хата загорелась. Один из экипажа крикнул, что ранен и хочет сдаться. Вале хотел его вывести, открыл дверь в охваченную огнем комнату и увидел целившегося в него парня в натовской форме. И они изрешетили друг друга...

Не переставая любоваться своей новой обувкой, я пританцовывая поднялся на третий этаж и увидел на прилавке джинсы. Тьфу ты, бабские, хотя теперь не отличишь женское от мужского — унисекс. Тут я вспомнил про Алму, схватил валявшийся на полу баул и сгреб туда всё, что было. Набив до отказа сумку, сел на нее и закурил. Вряд ли Алме нужна одежда, тем более в Голландии. Там бывают такие распродажи. Я, когда поехал туда на форум, накупил себе шмоток по самое не хочу. Суперские рубашки стоили два, ну три евро, джинсы, правда, купил за тридцать восемь, ветровку... Так здорово было бродить по вечернему Амстердаму. Все тебе улыбаются, и сам начинаешь поневоле скалиться. «Гуд монинг, и вам того же». Надо будет выучить английский. На каждом шагу кафе, люди сидят за столиками на улицах, пьют пиво, неторопливо закусывают. У меня слюнки текли, так жрать хотелось, ребята тоже облизывались, но денег ни у кого не было — потратились на шмотки. Вдруг откуда-то появился булочник с лотком, полным выпечки. Смотрю ему в глаза и осторожно тянусь к лотку. Он улыбается: «Бери-бери». Хватаю несколько булок с сыром, оглядываюсь, а за мной уже очередь стоит.

Я поднял баул и начал спускаться по лестнице. На втором этаже опять переобулся в свои старые, а новые положил в черный полиэтиленовый пакет. На войне, говорят, лучше носить старье. Выбравшись из универмага, я едва не столкнулся с батюшкой и поздоровался с ним. Тот благословил меня и тех, кто защищал город, затем, предав анафеме сбежавших в Джаву предателей, исчез за углом.

Я тоже повернул в сторону дома, но тут возле меня притормозила четырехдверная «Нива», внутри сидели полностью экипированные ребята. Я заметил, что форма на них чистенькая, без единого пятнышка. «Наверное, в Джаве отсиделись, суки», — подумал я и, поставив сумку, потянулся к автомату.

— Салам, Гуча, — сказал впередисидящий. — Что у тебя в сумке?

— Шмотки, — осипшим голосом ответил я и большим пальцем руки снял автомат с предохранителя. Указательный дрожал на спусковом крючке.

— Оттуда? — спросил экипированный, кивая на универмаг.

— Может быть.

— Положи обратно, ты же не мародер.

— Мать их, сбежавших в Джаву, — прохрипел я, отступив на шаг, пакет с кроссовками выпал у меня из-под мышки.

— Не дури, Гуча.

— А кто вы такие? Откуда взялись, такие чистенькие?

— Ладно, поехали, — обратился экипированный к водителю. — Запомни, Гуча, всё, что ты сказал.

— Валите отсюда, пока я не положил вас тут всех.

«Нива» уехала, а я поднял пакет с кроссовками, пнул ногой сумку и, перейдя дорогу, направился вниз, в сторону площади. Возле афиш сел на лавочку, снова переобулся и, вырвав осколок из кроссовки, положил в карман. Меня не покидало чувство, будто сейчас происходит солнечное затмение. Посидев немного, я встал и прошелся по площади. Мне вдруг захотелось стрелять в снующих туда-сюда людей в военной форме с белыми повязками на рукавах. Цирк. Делают зачистки, после того как русские выбили неприятеля из города. Вспомнились Вале и маленькая девочка с оторванной рукой. Я зашел в сожженный еще до войны, загаженный театр, сел на корточки и зарыдал. Наплакавшись вволю, вернулся на площадь и опустился на скамью возле друга, подбившего вчера натовский БТР.

— Твои все живы? — спросил друг.

— Кажется. А твои?

— Тоже, слава богу.

Мы помолчали.

— Ты не раздумал перебраться в Голландию? — спросил друг.

— Нет конечно, надоело быть пушечным мясом...

Мимо проехали танки, совсем низко пролетел вертолет, потом стало тихо, только люди в военном как тени шныряли по городу.

— Так ты познакомился с Алмой в интернете? — спросил после продолжительного молчания друг.

— На сайте знакомств. Я, как увидел в ее анкете «Голландия», сразу же написал.

— У тебя есть деньги? Как ты к ней поедешь?

— Продам трофеи, может, наскребу на дорогу, а там видно будет.

— И «Стечкин» свой продашь?

— Плюс еще «Беретту» и два М-16.

— Ни фига себе, где ты их взял?

Я рассказал где.

— Тут ребята приехали из Владика, — сказал друг. — Скупают стволы. За «Стечкин» готовы отвалить кругленькую сумму. Я сейчас позвоню им.

— Звони.

Месяца через два Гуча позвонил другу, подбившему натовский БТР.

— Салам, — сказал Гуча.

— Здоро́во, — обрадовался друг.

— Как поживаешь?

— Дерьмово... Как там, в Голландии?

— Супер.

— Ты еще с Алмой?

— Нет, она сейчас в больнице.

— А что с ней? Надеюсь, ничего серьезного?

— Очень серьезно. Ей сделали операцию.

— Черт, у нее рак?

— Нет, у него был член.

— Нифига не пойму, ты случайно не в кофешопе завис?

— Ты не будешь смеяться?

— Нет.

— Короче, Алма был мужик, и теперь ему сделали операцию по изменению пола.

— Вот как, — засмеялся друг.

ПАЧКА «МАЛЬБОРО»

На лавочке возле памятника Васо Абаеву сидел Гамат и смотрел на подметавших площадь пленных. Поерзав, он вынул из кармана пачку сигарет и, бросив хитрый взгляд на Васо, у которого вместо головы над бронзовыми плечами торчал кусок ржавой арматуры, спросил:

— Не хочешь покурить, дядька? Чего молчишь, это тебе не какая-нибудь дешевая подделка, а самое настоящее «Мальборо». Друг мой, Гуча, привез из Голландии целый блок и пару бутылок виски в придачу. Я его, подлеца, еще кепку натовскую просил купить, но он выбрал мне в полосочку, как у зека. — Гамат свободной рукой снял с себя бейсболку-немку, с сомнением осмотрел ее и, снова нахлобучив, рыгнул. — Извини, старик, я с утра хлебнул этого самого виски и намерен болтать, даже если это кому-то не нравится. Усек? Ну вот, теперь можешь слушать либо на хрен валить...

Так как возражений со стороны знаменитого ученого не последовало, Гамат продолжил, крутя в руке красную пачку:

— Знаешь, в Лейдене было так клево, что Гуче взбрело на ум остаться там. Он даже представил себе, как ясным зимним утром выходит из своего красивого голландского дома на улицу и с улыбкой говорит соседу: «Гут морнинг, Рупрехт, а не выпить ли нам винца?» А в Амстердаме вообще было супер, Гуча сказал, что в этом городе какой-то особый воздух, от которого человек буквально шалеет, хотя, вполне возможно, мой друг втихаря надрался виски, потому что как сумасшедший орал на набережной: «Я урод, моральный урод! Эй, ребята, вы даже не представляете, в какой чудесной стране живете! Я только здесь почувствовал себя человеком, хотя полжизни воевал за эту самую треклятую свободу и схоронил кучу друзей!» Он, дурак такой, даже на колени упал и просил прощения за свою кровожадность, а потом взял да и поперся на улицу красных фонарей, где в витринах вместо манекенов голые телки всевозможных мастей заманивали прохожих. Гуче приглянулась одна итальянка, хотя ему ужасно хотелось попробовать негритянку, но чернокожие проститутки были толстые и какого-то пенсионного возраста, а итальянка была писаная красавица. Вот он и зашел к ней, и она, задернув занавеску на витрине, потребовала пятьдесят евро за минет. Гуча отдал деньги и хотел повалить ее на кушетку, но та дала ему по рукам и, показав на промежность, объяснила на пальцах, что за такой секс надо еще пятьдесят монет. Гуча не хотел отдавать сто евро, к тому же боялся СПИДа, и только мямлил: «Ноу мани фак»; итальянка, конечно, не стала с ним церемониться и вытолкала за дверь. Но он еще долго торчал возле ее витрины, чувствуя себя околпаченным, пока рассерженная проститутка не показала ему средний палец, а когда Гуча и после этого не пожелал убраться, пошепталась с товаркой из соседней витрины, открыла дверь да как гаркнет: «Дурак, дурак!»

Васо Абаев, сидевший спиной к дому правительства, откуда только что выплыл президент в камуфляже, с многочисленной охраной, не проронил ни слова. Гамат тоже замолчал, с удивлением взирая на главнокомандующего, который ночью восьмого августа удрал из горящего Цхинвала в курортную Джаву...

— Чудеса, — сказал Гамат, торопливо пряча сигареты в карман, как будто боялся, что президентская охрана отнимет у него пачку. — Ребята говорили, что не пустят его обратно... Эх, дурачки, дурачки, теперь он за свое бегство будет мстить оставшимся в городе… Точно тебе говорю, Василий, житья от него не будет, вот увидишь! Он и до войны всех недовольных крестил предателями и сажал за решетку даже женщин, да что там, целые семьи загорали на нарах. Гуча вон всю свою долбаную жизнь воевал, а как съездил на какой-то гражданский форум в Голландию — его тут же объявили изменником...

Гамат замолчал и снова полез в карман за пачкой. Вытянув сигарету, он поднес к ней невидимую зажигалку и, прикурив понарошку, понарошку затянулся.

— А знаешь, как теперь зовут президента? — спросил Гамат, выпуская из ноздрей воображаемый дым. — Да ты, наверно, слышал уже… если нет, скажу: назагинаг[50]. Ему бы клоуном в цирке работать, и морда подходящая, жабья, а как начнет на пресс-конференциях вякать, так даже чертям в аду становится тошно. Позорит нас перед всеми, а шушера вокруг умиляется каждой его глупости и хлопает в ладоши: браво, браво. Говорят, он и в Джаве представление давал: выскакивал из своей будки с автоматом, будто в атаку бросается, и просил киношников заснять его на камеру. А потом, когда подошли войска, встал на дороге с полосатой палкой и регулировал движение...

Гамат закашлялся от невидимого дыма и, затолкав сигарету с обслюнявленным фильтром в пачку, посмотрел на часы.

— Ну, мне пора, — вздохнул он, вставая. — Одноклассника моего убило во время бомбежки, мы его тогда в саду за домом закопали, а теперь на кладбище снесем и похороним как следует. Хороший был человек, царство ему небесное, хоть и пил как сапожник...

Гамат еще раз взглянул на президента, дававшего интервью обступившим его журналистам, и спросил Васо, почему нам не везет с президентами, вон какие хорошие и мудрые у других, — и, не получив ответа, двинулся вверх по улице Сталина в сторону почты. Он остановился на перекрестке близ пустого журнального киоска, пропустил трофейный джип, набитый пьяными ополченцами, и, перейдя дорогу, оказался на площади возле афиш. Спиной Гамат почувствовал тепло: угловой четырехэтажный дом сталинской постройки всё еще тлел, и он вспомнил о своих друзьях, живших в нем.

Пленные всё еще чистили мостовую вокруг давно не работающего фонтана. Гамат, подобрав осколок с острыми как бритва концами, приблизился к ним. Проныра журналист уже разговаривал с одним из них, а охрана, отвернувшись, делала вид, что не слушает. Но внимание Гамата привлек другой, высокий, похожий на хиппи, пленный в рваных грязных джинсах, кидавший в кузов самосвала куски асфальта, металла и отстриженные войной ветки. Гамат подошел к нему и, показав осколок, спросил:

— Ты мне объясни, ничего личного: зачем вам это надо было?

Хиппи выпрямился и развел руками:

— Ты не по адресу, брат, я тут совсем ни при чем, просто приехал на каникулы к родителям в село...

Гамат хотел сказать: тамбовский волк тебе брат, но, увидев избитое лицо пленного, пробормотал «прости» и закинул осколок в кузов.

— Как ты тут, не обижают?

— Сначала, конечно, били, но сейчас всё нормально... А у тебя не будет покурить, брат?

— Конечно, будет, — улыбнулся Гамат и потянулся к карману за сигаретами. — Настоящее «Мальборо», друг мой из Голландии привез. Да возьми всё, я не курю. Зовут-то тебя как?

— Мераб.

— Меня Гуча, — сказал Гамат. — А знаешь, что случилось с моим приятелем в Голландии? Он хотел искупаться в Северном море, разделся на пляже, как дурак, но вода была холодная, и он решил побродить босиком по песку, как вдруг подбегает маленькая, похожая на мультяшку собачка, обнюхивает его кроссовки, поднимает ножку и отливает на его новую обувку.

— Смешно, — сказал пленный, закуривая.

— Ты бы посмотрел, что творилось на пляже: девушки, выгуливавшие собачку, так и покатились со смеху, а мой друг ржал больше всех... Но знаешь, я вижу в этом знак.

— Какой?

— Друг вернется в Голландию и, может быть, возьмет меня с собой. А ты вот возьми мою кепку, а то в такую жару недолго и солнечный удар получить...

ПОЛИЭТИЛЕНОВЫЙ ГОРОД

Как это прекрасно

что всё так прозрачно и ясно

что всё так светло

что можно вот так поглядеть

сквозь крупицы песка

сквозь большое стекло...

Жак Превер

Конечно, продавать другу оружие свинство, но я не просил покупать у меня пистолет. Маир первым заговорил о деньгах.

— У тебя же есть ствол, — говорю. — Зачем тебе два?

— Коллекционирую, — отвечает. — Отдашь за четыреста баксов?

— Я бы и так подарил тебе эту игрушку.

— Дарить ничего не надо, но звякни, если надумаешь продавать.

— Это будет не по-дружески.

— В самый раз будет, брат...

Мужской разговор, ничего не скажешь, но всё дело в том, что Маир знал, откуда у меня пистолет.

Восьмого августа из местной тюрьмы бежали заключенные, в числе которых был и сосед Маира — вор-рецидивист Каха. Мы как раз выбрались из подвала девятиэтажки, куда нырнули во время обстрела, и тут белая «шестерка» завернула во двор и тормознула в сантиметре от меня, из машины вылез Каха в рваных резиновых шлепанцах на босу ногу. Поздоровавшись, он почесал впалый живот, осмотрел тачку, протер затемненное лобовое стекло и, заглянув под бампер, начал выгружаться. Я глазом не успел моргнуть, как возле машины оказались три телевизора, компьютер и меховая шуба с симпатичной шерсткой. Кроме нас с Маиром никто особого внимания на Каху не обратил, жильцы корпуса, воспользовавшись затишьем, перетаскивали из своих бесстекольных квартир в подвал матрасы, одеяла и подушки. По большому счету мне тоже было насрать на рецидивиста, но, с другой стороны, было любопытно, как такой дохляк перетащит в свою берлогу на восьмом этаже всю эту хрень. Маир молча подошел к Кахе, взял его за плечо и отвел в сторону низеньких деревянных сараев. Я не слышал, о чем они толковали там, но друг мой возвратился довольный, поигрывая пистолетом.

— Не знаю, откуда у этого козла пушки, — зашептал он мне в ухо, — но у него их шесть штук, возьми себе тоже.

Легко сказать возьми. А вдруг Каха пошлет меня куда подальше или врежет? Придется тогда застрелить его в собственном дворе. Такой ход событий мне не нравился, однако я подошел и мягко взял Каху за локоть. Тот чуть яйцо не снес от неожиданности, захлопал общипанными крыльями и закудахтал:

— В чем дело, тебе чего?

Я подмигиваю ему обоими глазами, снимаю автомат с предохранителя и умоляющим голосом прошу:

— На хер тебе столько пушек, дай и мне одну, ты же чуть не сбил меня!

Каха обчесал себя от грязных пяток до лысины на макушке и сказал:

— Хорошо, я дам тебе пистолет. Но за это ты донесешь телевизор в мою квартиру.

— Ладно.

Проклятый наркоман выбрал самый тяжелый телик, и я чуть не сдох, поднимаясь по лестнице с этой ношей, но все-таки взобрался на восьмой этаж, положил долбаный «Самсунг» возле выбитых дверей квартиры Кахи и получил от него новенький «Макаров», правда, без обоймы.

Про себя я, конечно, обрадовался предложению Маира — мне не терпелось убраться из города, где на окнах оставшихся домов ветер по-прежнему трепал полиэтилен — хлоп-хлоп, — хотя со дня окончания войны прошло больше года. Народ от всех этих войн и потрясений потихоньку сходил с ума и ударился в пьянство. Я как непьющий чувствовал себя изгоем, а тут еще мода пошла стрелять друг в друга.

У Киры сегодня был выходной, и после обеда мы поднялись в лес Чито. Ей захотелось трахнуться на лоне увядающей природы, но при виде кладбища, потеснившего лес и поле, у меня всё отвисло. Черт, сколько знакомых лиц я увидел на могильных плитах! Вон с тем я работал на таможне и знал, что у него денег куры не клюют, до того бойко он обделывал свои делишки. Бывало, он и мне подкидывал тысчонку-другую. Совсем недавно я хотел пойти к нему домой и попросить деньжат, а парень уже год как сюда переселился... У меня закапали слезы, а Кира расстегнула мне ширинку и принялась за минет.

— Зря стараешься, — вздохнул я, гладя мелированные волосы Киры. — Всё равно не кончу, лучше постреляем, пока светло. Хочешь?

— Хочу, — говорит она. — Только куда стрелять, по банкам?

— Ну не по могильным же плитам...

После пальбы, разгоряченные, спускаемся в парк и пробираемся в сумерках к нашему дереву возле обрыва над Лиахвой, но под плакучей ивой уже сплелась парочка, и мы осторожно отступаем к выходу. Пройдя мост, Кира опять затянула волынку:

— Я так больше не могу, мне надоел этот дурацкий парк, квартира твоего брата и пещера, в которой ты живешь со своей полоумной матерью...

— Полегче с матерью, — говорю.

— Что полегче? Мы встречаемся три года — и никакого толку.

— Тебе что, плохо со мной?

— Да при чем тут это?! Я хочу детей, собственный угол, понимаешь? Все знакомые смеются надо мной, и правильно делают... Послушай, ты уже старый и скоро никому не будешь нужен. Забыл, как на коленях умолял меня стать твоей женой? Я-то, дура, поверила! Но после этого ты замолчал и больше не хочешь жениться...

Ну и так далее. Насилу отвязался от нее, психопатки, и потащился домой, отбиваясь от собак. Звякнула эсэмэска. Я вынул телефон и обрадовался сообщению Анны: «Привет, любимый. Почему не пишешь? У тебя всё в порядке? Я ужасно беспокоюсь. Приезжай скорей, покажу тебе осенний Киев. Целую».

В ответ я послал какие-то пошлые стихи, написанные моим младшим братом. Он у нас поэт. Публикуется. Лауреат какой-то премии, сейчас в Москву перебрался, учится там в Литинституте. Мне его верлибры — язык сломаешь — совсем не нравятся, но Анна от них в восторге. И познакомились мы в интернете благодаря стишкам брата, которые я бессовестно выдавал за свои.

Опять эсэмэска от Анны, никак не угомонится моя панночка: «Когда обниму тебя, любимый? Ты уже целый год обещаешь приехать и не едешь. Может, дуришь меня? Если у тебя нет денег, я вышлю. Жду ответа».

Я задумался: Анна на фото была просто отпад! Такая телка по мне сохнет, а я сижу тут как пень. Помнится, она писала, что у нее свой бизнес и дела, мол, идут весьма успешно! Еще пани вывесила на своей страничке фотографию, где она сидит за рулем роскошной иномарки. Круто: днем я буду кататься на ее тачке, а ночью Анна будет кататься на мне. Черт, до чего заманчиво! Ну а если обманывает и на самом деле золушка? Тогда вернусь обратно, женюсь на Кире, да еще дельце одно есть — с соседом надо будет разобраться.

Этот рассукин сын, когда переберет, становится опасным для общества. Он набросился на меня с кулаками прямо на похоронах одноклассника. Я схватил полено и довольно умело оборонялся, даже в контратаку бросался, нанося противнику сумасшедшие удары по голове. Думал, вырублю гада. Но не тут-то было. Он оказался намного крепче, и я пожалел, что не захватил с собой пушку. Я кричал: «Где ты, такой сильный, был восьмого, а?! В подвале прятался, мать твою? Надо было пришить тебя там! Но ты сидел в углу такой смирный, что, ткни я тебе хреном в рыло, облизал бы!» Сосед после этих слов совсем озверел и попер на меня с разделочным ножом. Я уже приготовился дать стрекача, но тут появилась моя матушка и с криком: «Тебе чего нужно от моего сына?! Смотри-ка лучше за своей шлюшкой-женой!» влезла между нами. Вечно она сует нос не в свои дела! Так этот подонок поднял ее и швырнул, как тряпичную куклу. Мать только ойкнула и, перелетев через большой черный котел, в котором варилось мясо, упала на накрытый поминальным угощением стол. Слава богу, нас растащили. Сосед с тех пор не попадался мне на глаза, а я сделал вид, будто проглотил обиду. Брата тоже решил не впутывать в это дело, и мать, выйдя из больницы, согласилась со мной, только попросила научить ее стрелять из ружья...

Ответ я послал Анне такой: «Завтра выезжаю. До встречи. Кохаю, цилуваю».

Потом позвонил Маиру.

— Алё, — говорю. — Как ты?

— Ничего, — отвечает. — Заходи.

— Уже иду.

Было довольно темно, и мне пришлось включить подсветку в телефоне, а то переломал бы себе ноги, столько было ям и колдобин на мостовой. Но меня больше разозлил водитель иномарки. Не отскочи я в сторону, он проехался бы по мне, как по бездомной собаке. Мерзавец еще притормозил и грозился оторвать мне яйца. Я выстрелил в него не целясь, и машина, забуксовав, исчезла за поворотом.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!