Иди сюда, парень 12 страница

— Давай жарь, чего ты ждешь! — орет Хюрик.

— Заело! — кричу и перезаряжаю. На этот раз я услышал голос своего пулемета — красиво поет, ничего не скажешь.

Длинной очередью стригу кусты и всё, что за ними, потом прочесываю местность. Не могу остановиться, до того мне хорошо, только бы сердце выдержало такой кайф. Щупаю пульс: нормально. В пристегнутом бачке кончаются патроны. Напарник помогает ставить другой. Кажется, за той порослью трепещет жизнь, гашу ее, враждебную. Солнечный свет пробивается и к нам. Что за хрень, и так жарко. Смотрю наверх: над головами порядочная прореха, а ветки сыплются не переставая. Интересно, это наши косят макушки деревьев или грузины? Хюрик, как встревоженная ящерка, выглядывает из окопа и кричит:

— Не стреляй, ствол раскалился! Патроны береги!

С горки тоже орут:

— Остынь, не стреляй! Мы уже их трахнули!

Какие герои, думаю, а я во время боя онанизмом, что ли, занимался?

Второй бачок тоже опустел. Жалко, не взял запасной ствол с боеприпасами. Сколько же патронов я потратил? Сто пятьдесят было в пристегнутом, двести в ящичке — всего триста пятьдесят. Неплохо, рифленый ствол раскалился докрасна. Вдруг правая линза вдребезги. Хватаюсь за глаз, ладонь в крови. Сердце забило тахикардию. Я лег на пустые ленты и гильзы рядом с пулеметом и прошу напарника:

— Посмотри, что с моим глазом.

— Ты ранен? — тревожится тот. — Под бровью у тебя что-то блестит, кажется, стеклышко. Не дергайся, сейчас я его вытащу. Ну вот… А хорошо мы вздрючили кеклов[43].

Приступ проходит, но я всё еще лежу, боясь рецидива. Телефон начинает звонить. Смотрю на дисплей: жена... Опять будет мучить. Прошу Хюрика сказать ей, что меня убили.

— Нет, ты что! — восклицает он. — Даже думать не хочу о том, что будет с моей женой, когда ей скажут такое...

— А ничего не будет, все они шлюхи.

— Не смей так говорить! И вообще поднимайся, кажется, смена пришла...

КАРТЕЖНИК ГАРСОН

Кто-нибудь помнит картежника Гарсона? Крутой был тип. И совсем не жадный. Бывало, выиграет бабла, а потом делится со всеми. Многим он помог, царствие ему небесное. Остроумный был и весельчак. Но только до тех пор, пока не выпьет. Тогда он становился невыносим. В него будто бес вселялся. Видели сумасшедшего, ну, которого связывают? То-то. Лично я старался держаться от пьяного Гарсона подальше. Да что там я, все от него убегали, честное слово. Потом его все-таки убили в Авневи. Продал там бензин грузинам, возвращался с баблом и попал в засаду. Изрешетили его, бедного.

А так он был славный парень и умел рассказывать — ну, когда не пил. Как-то на площади он мне говорит:

— Знаешь, что со мной случилось сегодня?

— Нет.

— А ты мне купишь пиво? Умру, если не опохмелюсь.

— Гарсон, клянусь, я без копейки.

Врал я, конечно. Были у меня деньги, но как ему дать на выпивку? Нажрется, а потом смотри на него, сумасшедшего.

— Таме, скажи мне, пожалуйста, зачем ты работаешь в таможне, если у тебя нет даже на пиво?

— Ты же знаешь, что я не в доле.

— А курить хоть есть?

— Нету, сам хотел у тебя стрельнуть.

— Тьфу ты, мать твою. А знаешь что, бросай-ка ты свою таможню и айда со мной в Авневи.

— А что там, в Авневи? Играть будешь?

— Да нет, бензин контрабандный толкнем грузинам.

— Хорошее дело, — говорю. — А что с тобой случилось сегодня?

Гарсон сел на корточки.

— Утром мне вообще было херово, вышел я в парк подышать свежим воздухом, добрел до выхода и стал на студенток смотреть. Ох, какие у нас красавицы, глаз не оторвать. Я и про похмелье забыл. Одна меня особенно поразила, маленькая такая, хорошенькая и беременная. Улыбнулся я ей, она в ответ тоже показала свой жемчуг за алыми губами — и цок-цокает навстречу красивыми ножками. Как поравнялась со мной, я не удержался и ляпнул: «Эк тебя раздуло! Что с тобой, детка?» Она остановилась и, ничуть не смутившись, ответила: «Вот как ты сейчас свой рот похабный открыл, так же однажды я раздвинула ножки, и какой-то ловкач закинул мне...»

Я долго смеялся, потом все-таки купил Гарсону две бутылки пива, и одну он разбил о мою голову...

МОГИЛА АНГЕЛА

Веселись, юноша, в юности твоей,

и да вкушает сердце твое радости...

Из книги Екклесиаста

Пети по кличке Чети увидел на площади своего приятеля Черчи, глубокомысленно грызшего ноготь на мизинце, подошел:

— Дружище, перестань, пожалуйста, смотреть противно...

— А что еще тут делать? — возразил Черчи, вынув изо рта перст, и сплюнул.

— В Писе сегодня Жуары бон[44], давай махнем туда и напьемся!

— А кто зовет-то?

— Как кто, Сталкер... Мы вчера с ним в кафе сидели, помнишь?

— Не очень.

— Он еще смеялся над твоим большим носом.

— Э, так это был не Сталкер, а Спикер.

— Да хоть Триппер... У него вино славное!

— О, тогда конечно, — промолвил Черчи и, вычистив спичкой грязь под ногтем другого пальца, отгрыз кончик.

Мимо проезжала развалюха с шашечками наверху, Чети, который Пети, вскинул руку зиг хайлем, и машина остановилась. Приятели залезли через заднюю дверцу в душный, пахнущий бензином салон и, усевшись на обжигающее зад сиденье, в один голос бросили: в Пис. Похожий на матадора водитель с подозрением смотрел через зеркальце заднего вида на своих пассажиров, как будто предчувствовал недоброе, и, покачав головой, со вздохом переключил скорость, отпустил сцепление и нажал на газ. Машина развернулась и помчалась в сторону Богири, на перекрестке она свернула направо, спустилась вниз к новому мосту над Лиахвой, проехала через него, обогнула парк с новым стадионом, огражденным высокой стеной, которая тянулась вдоль трассы и обрывалась напротив здания суда через дорогу...

— Можно покурить? — обратился Пети к водителю и уже поднес зажигалку ко рту с сигаретой.

— Валяй, — ответил тот и повернул на Згудерское кладбище, однако подъем здесь был крутой, и матадор врубил первую скорость. Машина взвыла и, подпрыгивая на ухабах, потащилась в утыканную могильными плитами гору. Черчи перестал грызть ногти и, притихший, вглядывался в надгробия, как будто искал кого-то, но, заметив свежую могилу, побледнел, стал бормотать молитвы и истово креститься.

— Эй, ты чего? — Пети толкнул приятеля в бок локтем. — Все там будем.

— Это ты точно сказал, — прошептал Черчи и, опустив грязное стекло окошка, подставил ветру блестевшее от пота белое лицо. Захватившее поле кладбище исчезло в пыли позади, и развалюха, сопровождаемая сворой заливающихся лаем собак, въехала в село Пис. Пети, высунувшись из окна, выкинул окурок и дразнил псов, корчил рожи, но только они отстали, крикнул:

— Останови!

Матадор нажал на тормоза, и приятели, не заплатив, выпрыгнули из машины посреди немощеной деревенской улицы и, перемахнув через колючую зеленую изгородь, скрылись за ней. Таксист тоже выскочил из своего драндулета и, подобрав булыжники, стал швырять их вслед беглецам. В ответ в него полетело несколько зеленых помидоров и небольшая тыковка, которая попала в лобовое стекло, и оно треснуло.

— Мать вашу! — схватился за голову таксист. — Ну погодите, вы за всё запла...

Он не договорил, потому как сзади на матадора с шумом налетел большой рыжий петух и клюнул его прямо в затылок.

Приятели уже не слышали воя и проклятий таксиста, так далеко продвинулись они в чей-то сад и бросили якорь возле аккуратно сложенных под виноградником чурок, чтобы передохнуть. Пети принял лежащего в траве пузатого человечка за мешок, сел на него и, посмотрев в сторону каменного двухэтажного дома с приоткрытой дверью, предложил:

— Давай зайдем туда. Сегодня праздник, и хозяева примут нас как дорогих гостей.

— А если не примут?

— Тогда спросим, где живет Сталкер.

— Не Сталкер, а Спикер.

Мешок под Пети зашевелился и сказал:

— А чего это вы ругаетесь в моем дворе?

Пети подскочил и уставился на человечка, который встал и, шатаясь, направился к дому, бормоча:

— Сейчас я вам покажу, как по чужим огородам лазить.

— Тьфу ты, черт, — промолвил Пети. — Он, наверное, за оружием пошел, так его нельзя отпускать..

— Давай убежим.

— Нет-нет, посмотри, какой здесь виноградник, думаю, в подвале у него хранится доброе вино.

Пети выхватил из кучи чурку, погнался за хозяином райского сада, замахнулся и жахнул его по голове, и, когда пузан обмяк, подхватил под мышки и потащил к крыльцу, наступив при этом на коровью лепешку...

На шум из дома выбежала хорошенькая женщина лет тридцати в коротком халатике и, увидев Пети с бесчувственным человечком, заголосила:

— Убили, убили мужа моего ненаглядного!

— Да не орите вы, — Чети взглянул на красотку и расплылся в улыбке. — Земфира, мать твою за ногу, что ты тут делаешь?

— Чети, милый Пети! Я вышла замуж за этого ушлепка.. А ты с ним ничего такого не сделал?

— Ну что ты, — Чети выронил ее супруга и незаметно вытер об него ботинок. — Мы подобрали его на улице, он там с таксистом каким-то дрался.

— Так ему, окаянному, и надо! Он как выпьет, на всех бросается, я, наверное, разведусь с ним — надоел... Ну ладно, проходи. А это кто прячется под виноградником?

— Друг.

Приятели, захмелев, сидели за столом, угощались, хвалили пироги и пили за здоровье Земфиры. А она подливала гостям, себя тоже не забывала, чокалась с ними и, осушив свой стакан, бежала к дивану, на котором лежал муж, щупала ему пульс и, обливаясь пьяными слезами, вытирала платочком кровь с плешивого темечка. За окном между тем становилось темно, и Черчи забеспокоился:

— Слушай, уже поздно, давай домой...

— Хорошо, только выпьем из большого рога.

— И не проси, не осилю.

Однако Пети наполнил громадный рог вином из глиняного пузатого кувшина и, передав собутыльнику, сказал:

— Пей за хозяйку дома! От такого тоста нельзя отказываться!

— Мы же только и делаем, что пьем за нее!

— Пей и не прекословь!

— Ну ладно, но только один раз.

— Там будет видно.

— За тебя, Земфира!

— Спасибо, милый...

Черчи осушил рог и замертво свалился под стол. Теперь уж точно никто не помешает, подумал Пети и принялся целовать Земфиру в лицо, шею, грудь; дрожащими, нетерпеливыми пальцами он расстегнул на женщине халат и, обнажив ее, пришел в восторг: уау, какая ты сисястая и как божественно пахнешь! Она, конечно, тоже отвечала на его страстные поцелуи и, уже готовая отдаться нежданному гостю, не видела, как супруг ее зашевелился на диване. А он приподнялся, вытер окровавленную голову, взглянул на покрасневшую ладонь, облизнул и, причмокивая, потянулся к висевшему на стене ружью. Пети, тяжело дыша, уложил Земфиру на пол, скинул с себя футболку и джинсы и, когда та раздвинула ноги, заметил ее мужа. Быстрее молнии он вскочил на подоконник и, выбив раму со стеклом, голый сиганул в сад. В кромешной тьме Пети выбрался из сада и, очутившись на улице, невидимый, бормотал:

— Ох, как больно! Проклятая роза! Я, наверное, все колючки с нее собрал. Погоди-ка, и член в шипах. Черт!

Сзади его осветило фарами. Оглянулся он, а на него уже такси мчалось с клюнутым в затылок матадором. Пети, конечно, наутек, и хотя у него был первый разряд по легкой атлетике, однако возле кладбища беглец почувствовал на своей волосатой заднице холодную сталь бампера. Тогда он свернул с дороги и свалился в яму. Я в могиле, ужаснулся Пети и давай карабкаться наверх, но тщетно — слишком глубоко, да и земля рыхлая, не за что уцепиться. Он сделал еще несколько попыток, увы, безуспешных, выбился из сил и решил передохнуть, как вдруг сверху на него упал луч фонарика. Пети в надежде вскинул голову, увидел таксиста и крикнул:

— Эй, помоги! Я тебе заплачу, только до дома доберусь!

Но тот даже не ответил. Он просто положил фонарик на край могилы, ухватился обеими руками за валун, поднял над головой и стал целиться в дневного пассажира, внимательно за ним следившего. Таксист с силой кинул вниз камень, при этом сам потерял равновесие и полетел в яму. Он сразу же вскочил и, прижавшись к стенке могилы, соскреб прилипшую к лицу грязь. Ничего не увидел — такая была темень вокруг, зато почувствовал на своих плечах ноги, босые и волосатые, как у черта. Матадор схватился не то за правую, не то за левую щиколотку невидимки и даже пытался укусить, но получил за это несколько мощных ударов по голове и, разжав руки, завалился набок. Очнулся таксист от лившейся на него сверху жидкости, на вкус как просроченное пиво. Открыв глаза, он увидел Пети на краю могилы с фонариком.

— Живой, — обрадовался босяк. — Извини, что нассал на тебя, но здесь нет воды, а как проверить, живой ты или мертвый? Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон! Ты не будешь против, если я возьму твою машину? Умница, а это тебе луч света в темном царстве. Лови! — Размахнувшись, Чети швырнул фонарь в матадора с такой силой, что тот застрял у него во рту и потух вместе с сознанием.

А Черчи так бы и проспал до утра под столом, если бы не грохот в комнате. Он открыл глаза и увидел, как голая Земфира бегала вокруг стола, а за ней гонялся муж с ружьем. В какой-то момент он остановился и пальнул, но попал в люстру, и света не стало. Черчи воспользовался темнотой и выскользнул из дома. Он пулей вылетел из села, добежал до кладбища, но, увидев желтый огонек такси, испугался, свернул с дороги и спрятался за большим памятником. Машина, сверкая фарами, уехала, а Черчи заблудился и плутал в темноте между холодными мраморными плитами до тех пор, пока не свалился в могилу. Парень завыл от страха, полез наверх, сорвался и упал на таксиста. Тот открыл глаза, зашевелился, от движения во рту включился фонарик, луч света упал на Черчи, и бедный таксист принял его за ангела. Но почему он не улетает, подумал клюнутый рыжим петухом матадор, он бы и меня вытащил отсюда, а может, даже взял на небо. Таксист на корточках подполз к Черчи, коснулся его рукой и, выплюнув изо рта треснутый фонарь, прошептал: «Ангел, ангел, возьми меня с собой!»

Черчи от ужаса стал совершенно белый, он взмахнул руками, будто крыльями, и вылетел из ямы. С тех пор его никто не видел.

АНДЖЕ

Из Цхинвала во Владикавказ я езжу на такси. Извозчики обычно сажают меня сзади, а там не повернуться. Особенно если с боков тебя сдавливают толстые пассажиры. Но в тот раз водитель открыл переднюю дверцу и предложил сесть рядом. Тут же его коллега со зверским выражением лица схватил меня за локоть и потащил в свою машину. Я вырвался, но попал в объятия еще одного стоявшего в очереди за пассажирами таксиста, и тот, обрадовавшись мне как родному, зашептал:

— Давай со мной, я недорого возьму, прямо до дома довезу...

— Нет, пусти, у тебя в салоне мочой пахнет!

— А я тебе платочек надушу одеколоном, и нюхай на здоровье, ну пожалуйста, не упрямься, голубчик. Как зовут-то тебя?

— Таме...

— Эй, Таме, — крикнул кто-то из очереди. — У меня уже два клиента есть, ты будешь третий, дождемся четвертого и тут же поедем!

— Ха, ты будешь ждать этого самого четвертого клиента до второго пришествия!

— Таме, дружище, это я, Тутки! Я был твоим начальником в таможне, помнишь? Поехали со мной, денег с тебя не возьму, просто заправишь машину по дороге!

— А что случилось, почему ты здесь?

— Дело на меня завели, хотели посадить, но я откупился и теперь таксую вот.

— Ну и шило тебе в зад! И до тюрьмы ты не доживешь...

— Почему это я не должен дожить до тюрьмы? — спросил Тутки с обидой в голосе.

— Потому что ты сократил нас, сто сорок душ, а после, когда мы пухли от голода, ты воровал нашу зарплату.

— И он смеет стоять возле нас! — закричали кругом. — Сто сорок вилок ему в глаз!

Таксисты оглянулись на моего бывшего начальника, на этого лысого подонка, и начали над ним смеяться, а один так даже влепил ему пощечину. Я воспользовался сумятицей, запрыгнул в машину с приоткрытой передней дверцей, и мы наконец-то выехали с автовокзала. Я посмотрел назад и, увидев, что нет погони, немного успокоился. Но даже если бы за нами кто-то вздумал гнаться, всё равно отстал бы, с такой скоростью мы мчались по трассе Транскама сквозь сожженные села. Меня вдавило в кресло, и я схватился за поручень над головой. Взглянул на водителя и понял, что шансов доехать целым до Владикавказа у меня практически нет. Тут он еще музыку врубил на полную мощь, и, стараясь перекричать убогий шансон, травил бородатые, времен СССР, анекдоты. Должно быть, он считал себя выдающимся рассказчиком, хохотал после каждой своей дурацкой шуточки, раскачивал машину и едва не сорвал руль от восторга.

Впрочем, я его понимал. Сзади такие телки сидели. Просто цветы из киоска. Я всю дорогу пялился на эту дивно пахнущую рассаду и немного повредил шею. Одна была особенно хороша, в коротком платье, с длинными светлыми волосами и грудями величиной с мою голову каждая. Губами она тоже была богата: пухлые, чувственные! А посмотрели бы вы на ее ножки... Оф-оф-оф! Тц-тц-тц! Я вот часто задаю себе вопрос: почему женщина в черных колготках так желанна? Ведь бегают же девчонки в красных, зеленых и даже розовых, но это всё не то...

Красотка угостила всех конфетами, а я ей книжку свою подарил и, прежде чем черкнуть автограф, спросил ее имя. Звали ее Андже.

Я тогда не стар был еще и собой пригожий. Просто рано поседел. Хлебнул горя во время войны — с кем не бывает, впрочем, нет, мой одноклассник умотал из города, переждал мясорубку за границей, потом вернулся как ни в чем не бывало и стал насмехаться надо мной:

— Таме, это Дед Мороз насрал тебе на голову?

— Ужасно остроумно, — заскрежетал я зубами. — Просто подохнуть можно от смеха. Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Пока ты, сука, в Сочах и Москве отсиживался, я на баррикадах и в засадах гнил. Что таращишься? Из твоего дома хоть один мужчина остался в Цхинвале, когда нужно было?

Одноклассник после таких слов обиделся и перестал со мной общаться. Зато сейчас на хлебное место устроился. Купил себе джип, дом, квартиры в разных городах. Жена его ходит в норковой или как ее там шубе и при виде меня начинает плеваться. Такие всегда выживают, но речь не о них...

Доехали мы до Владикавказа. Я у кинотеатра сошел и, томясь желанием, попрощался со своей дорожной знакомой. Потом звонил Андже, много раз в день, пока не уломал ее сходить вместе в кафе. Я думал, мы там кофейку попьем или чаю, но не тут-то было. Андже, полистав меню, заказала шашлык, шампанское и выпила целую бутылку самого дорогого. Пока она угощалась, я нервно курил, прикидывая, хватит ли у меня денег расплатиться.

Вечером, когда зажглись огни на улицах, я проводил домой упившуюся сладким вином Анджелину. По дороге я пытался поцеловать свою прелестную спутницу, но она сделала строгое лицо, выставила вперед руку, и вместо нее я обнял густую темень в подворотне...

Я долго не звонил ей, хотел забыть, но потом все-таки не выдержал и набрал:

— Привет, Андже.

— Привет. Кто это?

— Таме.

— А, это ты...

— Да... Всё о тебе думаю... Как ты?

— Нормально.

— Я рад. А где ты? Совсем тебя не видно.

— М-м-м, я на речке загораю... в бикини.

У меня пересохло во рту, а в груди сделалось тесно.

— Андже, можно прийти к тебе?

— Знаешь что?

— Что?

— Перестань разговаривать со мной по телефону!

— А так, без трубки если?

Но Андже уже выключила свой мобильный.

ДОБРОВОЛЬЦЫ

После моста мы шли крадучись и остановились передохнуть на улице Тельмана.

Когда-то здесь жили евреи, и всё дефицитное можно было купить у них. Светловолосый Моше, любитель рока и торговец аудиокассетами, был моим приятелем и одним из первых кооператоров конца восьмидесятых. На Богири у него была железная будка с надписью «Звукозапись». Низенький некрасивый Моше был удачлив не только в бизнесе, он женился на красавице осетинке и вскоре после этого купил дом в центре города. В то время я частенько приходил к нему. В тесной будке мы восторгались тяжелым роком и ругали легкомысленную попсу. Первая волна войны в девяносто первом смыла евреев из Цхинвала. Жена Моше погибла в одном из обстрелов, но вдовец не торопился уезжать.

Как-то летом я навестил его. Он жаловался, что все-таки вынужден уехать.

— Что делать? — говорил он, расхаживая по пустой комнате. — С грузинами понятно, мать их, но кто защитит меня от мародеров?

Он повел меня в другую комнату, где были сложены вещи. Ловко, как фокусник, извлек из картонной коробки двухкассетный магнитофон.

— Я оставлю тебе «Шарп», — предложил он, — если поможешь сохранить остальное.

— Хорошо, — согласился я.

— Вы все пожалеете об этом! — выкрикнул Моше.

— Ты о чем?

— Да так... Забудь. Я дам тебе еще коробку кассет и туфли из натуральной кожи.

Два дня я с обрезом охранял добро еврея. На третий с согласия Моше пошел домой. Вечером вернулся и постучал в дверь. Она не открывалась. Не желая верить своей догадке, стал барабанить. Из окна соседнего дома выглянула женщина и спросила, не Моше ли я ищу.

— Вот именно, — ответил я.

— Он уехал еще днем.

— Не понимаю…

— Чего тут непонятного? Загрузил свои вещи в грузовик и уехал.

— Он ничего не оставил? — спросил я, чуть не плача.

— Ничего, — подтвердила соседка.

— Твою мать, — сказал я, не веря собственным ушам...

— Твою мать, — сказал я семнадцать лет спустя, глядя на руины и не веря своим глазам. — Неужели грузины ничего не оставили от города?

Я подошел к желтым воротам обескровленного дома.

Железная дверь была открыта. Знал и чувствовал: внутри никого, но всё же крикнул:

— Темо, ты дома?!

В ответ чирикнул воробей и вспорхнул с инжира.

— Там кто-то есть! — крикнул один из моих спутников и вскинул гранатомет на плечо, целясь в здание бывшего Облпотребсоюза, вернее, в то, что от него осталось. Длинные худые ноги юнца, одетого в натовскую форму, тряслись. Он был весь мокрый от пота, и казалось, сейчас растворится в жаре. Парень был из Владика, как и эти трое добровольцев, ждущих от меня чуда. Но я не волшебник, вашу мать, хоть и выжил после стольких войн. Какого хрена вы приехали сюда? Кому нужно ваше геройство? Мы пушечное мясо, понятно? Молитесь, молитесь, чтоб умереть мгновенно, без мучений. А ради чего? Кто-нибудь может объяснить?!

Еще вчера я мог драпануть во Владик, но вместо этого рано утром, как резервист Пятого батальона, пошел на базу получать оружие. Только расписался за автомат, и началось. Вернее сказать, закончилось. Наши, не выдержав обстрела и натиска грузинских танков, оставили высоты и стали стекаться вниз, как ручейки весной, превратившись в одну большую смрадную лужу. Но страх прорвал плотину, и мы отхлынули назад, в сторону старого моста. Все, у кого было оружие, собрались в парке у разрушенного здания школы бокса. Женщины и дети набились в подвал военкомата. Связь прервалась, и мы, потерянные, слушали, как бомбят город по ту сторону Лиахвы. Какой-то урод предложил организовать круговую оборону и стоять насмерть. Мать твою, красивые слова! Сам-то в них веришь, ублюдок? Когда тебя разнесет в клочья, я разыщу кусок твоей испитой морды и суну в собачье дерьмо — если, конечно, не лягу прежде тебя.

Но до того хотелось бы увидеть брата. Может, он успел выехать? Вряд ли. Последняя эсэмэска от него пришла прошлой ночью, когда на Цхинвал обрушился град огня, и мать умоляла: «Позвони, узнай, что с ним». Но я не смог дозвониться — только теперь оценил «удобство» и «качество» сраной связи. Тогда мать вылезла из-под кровати, куда забилась в страхе, и, проклиная отца, не сумевшего вырыть подвал, когда строил дом, начала одеваться: «Я пойду в город. Пусть в меня попадет “Град”...» Насилу успокоил старуху, пообещав, как только закончится обстрел, разыскать ее младшего сына.

Грузины бомбили город всю ночь и всё утро, и перестали лишь час назад. Но радость наша была недолгой. С той стороны приполз ополченец и сообщил: «Всё кончено. Я был в центре. На площади грузинские танки. Еле ушел от них».

Не поверить было невозможно, и, проглотив пол-листа транквилизаторов, я стал уговаривать ребят, бывших со мной на прошлой войне, сделать вылазку в город и самим узнать, что там творится. Они вроде бы соглашались, но потом растворялись в зеленой массе ополченцев. Храбрые за столом, а на деле дерьмо. Да пошли вы!

Вызвались совсем не те, на кого рассчитывал. Их было четверо: два автоматчика, пулеметчик и гранатометчик с одним выстрелом. Чтобы внушить камуфляжной шпане уважение, я первым пересек простреливаемый с кладбища деревянный мост. Шел не спеша над шумевшим водопадом и смотрел на радугу в водной пыли. Говорят, если перешагнуть через нее, исполнится любое желание. Хочу остаться в живых! Вода подо мной была почти изумрудной. Если б не грузины, я бы сейчас загорал на горячих камнях и смотрел на попки купальщиц… Боже, ослепи тех, кто хочет продырявить мне спину! Оказавшись на другом берегу, я взял под прицел холм над городом, где покоились останки цхинвальцев, и дождался четвертого, с пулеметом. Он был коренастый, с кривыми ногами, и чем-то напоминал бычка. Такой в рукопашной схватке забодал бы не меньше дюжины врагов.

Сейчас все они, кроме перепуганного гранатометчика, стоявшего рядом, прятались за сожженной «газелью» и оглядывались на меня. Я прислонил автомат к воротам и, сняв очки, протер вспотевшие линзы рукавом маскхалата. Снова нацепил их, поправил на плечах лямки десантного ранца с боеприпасами, взял пукалку. «Калаши» против авиации, «Града» и танков. Смешно, не правда ли?

— Опусти гранатомет, — сказал я, вытирая пот со лба. — Под развалинами подвал. Скорей всего, там прячутся наши. А этот выстрел прибереги для танка. Как тебя зовут?

Он сказал. Не расслышав, я кивнул. В моем положении задавать один и тот же вопрос дважды не полагалось, это я понял. Чтобы еще раз показать, насколько мне всё безразлично, медленно двинулся к подвалу. Приблизившись к бетонной площадке под навесом, наступил на простыню в красных пятнах и остановился. Кровавый след вел по лестнице вниз, к черному ходу, откуда веяло сыростью.

— Мы осетины! — крикнул я. — Не бойтесь!

Молчание.

— Может, пальнуть туда? — предложил подошедший малый с пулеметом. — Там наверняка грузины.

— Нет, — сказал я. — Грузинам незачем прятаться, они взяли Цхинвал и празднуют победу. И вообще, как тебя зовут?

Он сказал. Я не расслышал, но кивнул. Наконец к нам поднялся пожилой небритый мужик в дешевых спортивках. От него несло перегаром.

— Салам, — сказал он. — У нас там мертвые. Вы не поможете донести их до морга?

— О каком морге ты говоришь? — ответил я, не скрывая раздражения. — От города камня на камне не осталось! Ладно, извини... Как погибли эти бедолаги?

— Мы живем вон там, — всхлипнул мужик, махнув рукой в другой конец улицы, где дымились дома. — Ночью во время обстрела я с женой и дочкой побежал к соседям. У них подвал большой. Хотели спрятаться там... Но ворота были закрыты. Пока стучались и кричали, всё начало взрываться… Почему, почему я не погиб вместе с ними?!

Мужик заплакал. Я почувствовал озноб и опустил голову. Еще несколько пожилых мужчин поднялись наверх и, степенно поздоровавшись, просили нас спрятать оружие и переодеться в гражданку. Грузинская пехота прочесывает соседнюю улицу. Скоро придут и сюда. Если они увидят вооруженных людей в камуфляже, никого не пощадят. А внизу полно женщин и детей.

— Вы хотите, чтобы мы ушли? — спросил я.

— Да, — сказал лысеющий мужик с брюшком. — Не в обиду вам будет сказано, но так лучше для всех.

— Это вряд ли, — возразил кривоногий пулеметчик. Он хотел застрелить лысого, но я встал между ними.

— Мы вернемся, и, Богом клянусь, я пришью тебя! — бычился кривоногий.

— Ладно, — сказал я. — Пойдем отсюда.

— А может, у них есть выстрелы? — спросил худой гранатометчик.

— У них больше ничего нет, — усмехнулся кривоногий.

— Позавчера, — пояснил гранатометчик, — когда мы приехали, я видел этого лысого в форме, с такой же бандурой, как у меня, и тандемными выстрелами…

Мы подошли к «газели», за которой прятались автоматчики. Они сидели на корточках и курили.

— Покурить, что ли, — сказал я и присел на теплый кирпич. — А как вас зовут вообще? Да-да, к вам обращаюсь.

Автоматчики представились. Я не расслышал, но кивнул.

— Так вот, — начал я, докурив сигарету. — Я иду к своему брату. Он живет около вокзала. Чтобы добраться туда, надо пройти через весь город. Фактически это невозможно, но у меня нет другого выхода. Я здесь родился, знаю каждый закоулок, и мне всегда везло. — Костяшками пальцев я постучал по прикладу и раздавил окурок носком кроссовки. — Если вы со мной…

Желтые ворота и бывшая еврейская улица остались позади, как ненужные воспоминания. Теперь мы продвигались вверх по улице Исаака, которая пересекалась выше с улицей Сталина. Перешагивая через поваленные деревья и столбы с оборванными проводами, вдруг поймал себя на мысли, что судьба брата безразлична мне, как, впрочем, и собственная. Наверное, устал. Еще бы. Прожить в Цхинвале восемнадцать лет тебе не шутки, и будет обидно после смерти угодить в ад. Хотелось бы в рай. Но вряд ли страусы попадают на небеса. Да, мы живем как эти птицы, зарыв головы в песок, и не хотим знать, кто нас имеет, свои или чужие. Так зачем цепляться за жизнь? По привычке, должно быть. Ведь всегда остается надежда, что завтра будет лучше. А не завтра, так послезавтра. Остановившись, оглянулся: четверка исчезла. «Струсили, что ли? — подумал я, отмечая струйкой лежащий поперек улицы столб. — Нет, кажется, зашли в тот уцелевший дом». И стряхнул капельки. Через минуту догадка подтвердилась: добровольцы появились с банками.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 50; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!