Иди сюда, парень 8 страница

— Христа из себя корчишь, а сам небось людей расстреливал на дороге!

— Никого я не убивал, мы просто ехали в Россию на заработки, а ваши ребята высадили нас из поезда в Орджоникидзе, затолкали в багажник и привезли сюда.

— Не Орджоникидзе, а Владикавказ! Сукой буду, если сейчас не врежу ему! Ну-ка скажи, где вас сцапали наши орлы?

— Во Владикавказе...

Внезапно в комнату ворвался Сумасшедший Махар с бутылью вина. Поставив бухло на пол, он уселся на корточки, как будто хотел посрать, и замахал руками на Боту.

— Уйди, уйди отсюда, мать твою! — зарычал он. — Ну, чего вылупился, шлюха бункерная?

— Ты это мне говоришь?! — побледнел Бота.

— Тебе, мудак, тебе! — Махар вскочил и, сжав кулачищи, заскрежетал зубами. — Давай вали и не порть здесь воздух, а я потолкую с Иисусом! Ты разве не видишь, перед кем стоишь? — Махар снова повернулся к курчавому пленному. — Позволь обнять тебя, брат мой, а этому усатому пидарасу я однажды порву зад!

Бота осторожно снял автомат с предохранителя — похоже, он решил завалить Махара. И тут, чтоб я сдох, светлокудрый пленный встал между ними и начал успокаивать обоих, а я тем временем нащупал задницей дверь и, взявшись за ручку, осторожно приоткрыл ее.

— Махар, — просипел Бота, — завтра я приду сюда, и если трезвый ты скажешь то, что произнес сейчас, я сделаю из тебя сито!

Но Сумасшедшему Махару было уже не до него, он повис на шее худого пленного, который оказался ростом чуть ли не под два метра, и причитал: будет утром лить дождь — ты не узнаешь, а выглянет солнце — не увидишь, не погреешься в его теплых лучах, не искупаешься в Лиахве — ты ведь любишь купаться в Лиахве? Он и вправду Христос! Слышишь ты, усатая свинья?

Ну их всех к дьяволу — с меня хватит этого безумия! Я вылетел из комнаты с пленными, ни говоря ни слова обогнул стол с пьяными типами, на ходу стибрив с подоконника пачку сигарет для Куска, и осторожно, чтоб не сломать себе ноги, спустился по скрипучей лестнице на улицу. Дождь всё еще лил, и я немного остыл под его прохладной слюной. Этой ночью сон мой будет слаще груш, решил я, и, закинув в рот таблетки, попер в сторону дома, где жил Кусок. «Таме, подожди!» — послышалось сзади. Опять Бота, никак не отвяжется, черт бы его побрал. Он догнал меня, и какое-то время мы хлюпали по лужам молча. Возле разграбленной аптеки напротив МВД мы наткнулись на небольшой отряд во главе с Колорадо. Я обнялся с ним, потом пожал мокрые ладошки его увешанных оружием бойцов.

— Я слышал, вы сдали левый берег, — сказал Колорадо голосом, от которого у меня появился озноб, как при гриппе. — Мы как раз идем проверить...

Он не в курсе, подумал я в ужасе, значит, и Парпат не знает о сдаче левобережья! Б..., я как чувствовал, что надо было остаться, а не бежать через старый мост, как баран в стаде! Сказать правду Колорадо я не решился, потому что за такую весть мог схлопотать пулю в рыло или прикладом по голове. Черт, как всё плохо… и зачем Седоголовому было предавать нас? У меня ноги подкашивались от страха, однако я сгреб себя в руки и как можно небрежнее сказал:

— О чем ты, Колорадо? За мостом всё в порядке, Андрейка расставил посты, а мы вот спать идем. Апчхи!

— Будь здоров, — пискнул Бота.

— Живи долго, — сказал Колорадо.

— Спасибо. Апчхи.

— Ты простыл, что ли? — спросил Колорадо. — Чаю липового попей, она как раз цветет сейчас.

— Фигня, пройдет. Я вот что хочу сказать, Колорадо: в такую темень ребята на позициях могут принять вас за грузин и открыть огонь. Апчхи!

— Ты прав, — сказал он, немного подумав. — Я приду к вам утром, и если слухи подтвердятся, я сам расстреляю вашего командира, и не только его! Ну, не болей, пока...

Колорадо со своим отрядом повернулся и ушел, а у меня с Ботой возникли небольшие прения о том, как быть дальше. Он считал, что надо рвать когти из города, ведь, как ни крути, утром всё прояснится, и тогда нам кранты. Он уже хотел бежать, но я схватил его за рукав: «Ну-ка подожди, вестник несчастья! Принес нам этот говенный приказ, а сейчас хочешь смыться? Нет, брат, так не бывает». — «А что ты предлагаешь, намазать жопу вазелином, поискать в аптеке баночку?» — «Не надо вазелина, мы просто вернемся на левый берег!» — «Ты точно спятил, там же сейчас полным-полно грузин, наших задниц им только не хватает!» — «Не всё так плохо, Бота, ты просто послушай!» — «Ну давай, говори, только побыстрей, мне еще до Владика надо добраться!» И я рассказал ему, как однажды до войны познакомился с одной очаровательной туристкой. Она загорала с компанией на поляне леса Чито, как раз там, где сейчас окопались враги, и читала книжку. Я подсел к ней и заговорил о литературе, кино, всяких таких интеллектуальных вещах, и она клюнула! Ну да, черт возьми, и через каких-то полчаса мы были уже жених и невеста и, взявшись за руки, полетели в лес искать ручей, которого там в помине не было. Зато мы нашли кусты под большой лохматой сосной и набросились друг на друга. И только я запустил руку ей в трусы, как начался ливень! Представляешь, нас снесло грязевым потоком прямо на трассу, и мы чуть не погибли. Это я к тому, что в такой дождь опасно спускаться с высот, и левый берег сейчас пустой.

Бота бросился мне на шею:

— Что же ты молчал, пидор Македонский?!

Минут через пятнадцать мы уже были в подвале большого недостроенного дома напротив музея, и Андрейка, поигрывая револьвером, весьма недружелюбно разговаривал со мной. Вокруг все замерли, даже храп прекратился. И крутые и чмошники слушали, о чем я толковал с командиром.

— Хочешь вернуться? — усмехнулся Андрейка. — В героя решил поиграть? Почему же ты не остался, когда мы уходили?

— Минуту назад я встретился с Колорадо, подумай, он не знает, что мы сдали левый берег, и шел сюда проверить посты..

— Почему же он не пришел?

— Я сказал ему, что у нас всё в порядке, он поверил мне, но только до утра...

— Кто такой Колорадо, мать его, и почему он суется не в свое дело?! Не он, а Седоголовый отдает приказы!

— Ты сам знаешь, что Седоголовый тут никто, здесь всё решают Парпат, Хубул и Колорадо.

— Ну и поцелуй их в зад! — Андрейка покрутил барабан нагана и будто невзначай направил на меня ствол. — Иди и делай что хочешь!

Дальше говорить с Андрейкой было опасно, он нечаянно мог нажать на спуск и проделать во мне дырку, поэтому я закинул пулемет на плечо, взял большой бачок, а Бота схватил ящики с патронами. Мы вылезли из подвала, повернули в сторону старого моста — и тут за спиной я услышал голоса. Я остановился, скинул с плеча пулемет, повернулся и стал ждать. Похоже, Андрейка все-таки решил меня замочить. Сам он, конечно, руки марать не станет, просто шепнет крутым, и те мигом исполнят его приказ, потом бросят трупы на старый мост, а утром скажут, что Таме и усатый тип из города погибли в бою за левый берег. От страха сердце упало в живот и, пульсируя, продвигалось к заднему проходу. Только бы не высрать его! И зачем я только солгал Колорадо? Сказал бы всё как есть, но тогда он отобрал бы у меня пулемет, ведь оружие я получил благодаря ему. Или шлепнул бы. А всё из-за этого Боты! Кстати, куда он делся? Похоже, он успел перебежать на другой берег. Молодец, сообразил! Крутые мочить меня одного на станут, а моего товарища им уже не достать — побоятся сунуться за мост. А это еще что за хер? Старик какой-то в цилиндре и плаще изъявил желание пойти со мной на левый берег. Понимаешь, дед, там сейчас опасно... Хочешь взглянуть на свой дом? Ну это пожалуйста, только будь осторожен и, если заметишь в хате посторонних, прячься или... в общем, ты сам знаешь, на вот тебе сигареты. Трое из ближнего окружения Андрейки подошли ко мне и сказали, что присоединятся, но чуть позже...

Заминированный старый мост над пахнущей гнилью Лиахвой мы с дедом прошли спокойно, не дергаясь, и остановились возле военкомата. Я тихонько свистнул. Бота вылетел из темноты и кинулся мне на шею. Уж не гей ли он скрытый? Да похер, сейчас не до таких тонкостей! Меня тревожило другое: дождь перестал лить, стало быть, противник легко мог спуститься с высот и захватить левый берег, будь он проклят! А старик всё не уходил, трындел про то про сё. Шел бы ты отсюда, дедушка, нам не до тебя сейчас! Нет, мы не нуждаемся в твоей помощи. Ну давай, пока. Да не ходи за нами, мать твою...

Мы с Ботой вошли в городской парк, нащупали дорожку и, стараясь не шуметь, двинулись по ней вглубь. Товарищ мой плохо ориентировался в темноте и всё беспокоился, правильно ли идем. «Доверься мне, — шепнул я, — сейчас с тобой проберемся к насыпи и засядем там до утра». — «А что мы будем делать на этой насыпи?» — «Яйца чесать, вот что». — «Слушай, Таме, а ты уверен, что грузины не спустились? Просто я ничего не вижу, надо было захватить прибор ночного видения, давай я сбегаю за ним домой, а?» — «Зачем нам прибор, я тут каждое дерево знаю, ты просто заткнись и не ной...»

Вдруг Бота сошел с утрамбованной дорожки и завяз в грязи. Выбрался он оттуда уже без обуви и, тихо ругая колючки под ногами, шлепал за мной босиком. Мы свернули направо и по мокрой, по пояс, траве дошли до лохматой насыпи, остановились. Я скинул с плеча пулемет, взобрался наверх и залег в траве. Бота, наверное, подумал, что я его бросил, и шепотом начал звать меня: «Таме, ты где?» — «Да тут я, не ори, лучше отмерь от меня двадцать шагов вдоль насыпи и спрячься за деревом...» — «Тут нет деревьев». — «Как это нет, там старый орех с дуплом должен быть, я в нем в детстве прятался». — «Хочешь, чтоб и я в дупло залез?» — «Это ты уже сам решай… ну как?» — «Я в дупле уже». — «Тогда жарь!»

Наступила тишина, и хотя я весь напрягся в ожидании пальбы, всё равно вздрогнул — так страшно прозвучала первая очередь из дупла. Бота послал трассирующие в сторону дороги за площадкой аттракционов, которая находилась в трехстах метрах от нас и откуда начинался подъем к лесу Чито. Ответ не замедлил себя ждать, и ночь наполнилась огнем и стрекотней автоматов.

— Они спустились! — кричал Бота отстреливаясь. — Мать вашу, сейчас вы получите у меня!

Я насчитал с десяток огневых точек ближе к трассе и начал гасить этот фейерверк из пулемета. Давно уже не было такой славной перестрелки, с воплями раненых! Иногда пули попадали в Чертово колесо или в качели за насыпью, тогда они, светясь, с визгом рикошетили в сторону, вниз, взмывали вверх — этакое веселье, черт подери! Свист над головой усилился, я даже заметил, как яркие светлячки запутывались в тополином пуху неподалеку. Пожалуй, надо поменять место, пока враги не вычислили меня и не потушили. Я сполз вниз, встал, сделал десять шагов вдоль насыпи, снова взобрался наверх, залег и почувствовал, как меня всего обожгло крапивой — хорошо еще в колючки не забрел. Я дал длинную очередь, поменял позицию и, чтоб успокоить вырывавшийся из тела дух, проглотил еще несколько таблеток седуксена. А Бота, как вылез из дупла, переменился на все сто. В него будто бес вселился. Он бегал вдоль насыпи,матерился, и останавливался только затем, чтобы открыть огонь или поменять пустой магазин на полный. В какой-то момент он подполз ко мне на брюхе и задыхаясь спросил:

— Таме, нас ведь не бросят, правда?

— Конечно, нет. Колорадо, наверное, уже спешит сюда! Ты куда патроны дел?

— В дупло всё сложил.

— Тащи их сюда, сейчас будем ленты заполнять...

Ящики с патронами были пустые, огневых точек тоже стало меньше, и они переместились наверх — противник отступал на исходные позиции, в лес Чито. К утру я совсем успокоился, да и таблетки начали свое усыпляющее действие, глаза слипались, и вдруг мне послышался смеющийся женский голос. Я вскочил на ноги и увидел на качелях под насыпью красивую девушку, одетую в белое платье. Она стояла в лодочке, держась за прутья, улыбалась и, казалось, была не прочь, чтоб я раскачал ее. Я быстренько спустился к аттракционам, подбежал к качелям и застыл от ужаса: вместо лодок на прутьях висели обитые алым бархатом гробы. «Бота!» — крикнул я и проснулся. Протерев глаза, я увидел, что уже совсем рассвело и небо очистилось от туч. Я сполз вниз, взвалил на плечо пулемет и подошел к сидевшему на траве товарищу, потрепал его по голове: молодец. Тот смотрел на свои окровавленные босые ноги и молчал. Я сел рядом, прислонившись спиной к старому трухлявому ореху с дуплом. Хорошо, когда ты никому ничего не должен, подумал я, сейчас дождусь Колорадо и пойду спать к Куску, может, курну еще...

— Таме, почему к нам не пришли на помощь? — всхлипнул Бота. — А если бы нас убили?

— Не убили же. Зато мы вдвоем отбили левый берег.

Бота встал и медленно побрел прочь.

— Ты куда?

— К пленным.

— Зачем?

— Попробую освободить их.

Он, наверное, знал, на что идет, и я не стал его удерживать. К тому же меня начало знобить, и я залез в дупло, чтобы хоть немного согреться.

СУАДОН[34]

Плоды в листве уже круглятся ало,

как губы ангела исходят сладким соком,

сникают тихо нимфы над потоком

и смотрятся, любуясь, — время встало.

Зелено-золотое время встало.

Георг Тракль

Сделав двадцать отжиманий на кулаках, Алан бодро вскочил на кривые ноги и, подойдя к пыльному трюмо возле окна, стал рассматривать свое рельефное тело. Чем я не Брюс Ли, подумал он и, пройдясь по комнате и отдышавшись, снова принял упор лежа. Вошедшая в комнату мать поставила ведро с водой на пол и задвинула его под стол, накрытый клеенчатой скатертью.

— Родниковая? — спросил Алан, не переставая отжиматься.

— Из Мамисантубани принесла, — пробормотала мать и устало опустилась на стул.

— Двадцать, — рявкнул Алан, поднимаясь. Снова походив по комнате и отдышавшись, он остановился возле своей кровати с неубранной постелью, лег и, натянув на себя одеяло, изрек: — Не ходи туда, я тебя миллион раз просил.

— Толстого Гочу у родника видела, — продолжала задумчиво мать. — Он сказал, чтобы ты больше не ходил в Мамисантубани, они тебя там ждут и убьют, как только появишься.

Она медленно встала со стула, прошлепала босыми ногами к дивану в углу и тоже легла.

— Пойду когда захочу, — зевнул Алан. — Пусть они сами поберегутся...

Алан проснулся от собственного храпа, встал и начал одеваться. Завязав шнурки на кроссовках, он вытащил из-под кровати пулемет и направился к двери, однако не спешил выйти.

— А с кем был Гоча? — спросил он, возясь с пулеметом. — Черт, опять патрон застрял в патроннике...

Мать, вздрогнув, приподняла всклокоченную голову и забормотала:

— Не знаю, они все были в форме. Дай мне поспать...

— Ладно. Сегодня, так и быть, я не пойду в Мамисантубани, а вот завтра нагряну туда с ребятами.

Алан резко отдернул затвор, и застрявший патрон, вылетев из патронника, покатился по полу. Он не стал его поднимать, просто перезарядил пулемет и, выпив кружку воды, исчез за дверью.

Опять очки забыл, подумал Алан, щурясь на готовое расплавить его солнце. Вернуться, что ли, за ними? Нет, разбужу мать, и потом, сегодня ведь я не иду в Мамисантубани. Вот где надо быть начеку и смотреть в оба, а на Лиахве на хрен они мне нужны. В прошлый раз вылезаю из воды, хочу протереть линзы и щупаю пустоту на переносице. Не сразу дошло, что их волной смыло. Обидно было и смешно до чертиков.

Алан закрыл за собой дырявую створку ворот и зашагал по немощеной, будто вымершей улице. Свернув за угол, он двинулся вверх по асфальтовой дороге в сторону города. Возле заброшенного двухэтажного дома напротив поминальной плиты Алан увидел желтую «шестерку» с затемненными стеклами и остановился в тени абрикосового дерева. Не спуская взгляда с автомобиля, он подобрал падалицу, разломил пополам перезревший плод и, выбив щелчком из сочной мякоти абрикоса извивающегося червячка, отправил половинку в рот, из другой он выдавил косточку большим пальцем и тоже съел. Стекло машины спустилось, и оттуда выглянул одноклассник Алана, Мита, с которым они дрались в школе из-за Ирмы, вышедшей потом замуж за Толстого Гочу.

— Смотреть на них не могу, — рыгнул Мита, — так объелся...

Алан взглянул на веснушчатое, светлое, как абрикос, лицо одноклассника, затем потянулся к ветке, однако сорвал только листья, плюнул и, поправляя на плече ремень пулемета, направился к машине.

— Ты на этой тачке сюда приехал? — спросил Алан, открывая дверцу и садясь на заднее сиденье рядом с черным мускулистым человечком по кличке Ку́ку. Тот, взглянув на нового пассажира, отодвинулся в самый угол и, завалившись набок, не то плакал, не то трясся от смеха. Салон насквозь пропах анашой, пóтом и еще какой-то дрянью, и Алан, закашлявшись, оставил дверь открытой. Пулемет он положил на колени. Сидящий за рулем Мита повернулся к нему и, стараясь быть серьезным, сказал:

— Мы прилетели сюда на летающей тарелке, землянин.

— С Марса, — пропищал Куку, дрыгая ногами. — Мы марсиане...

Мита, отвернувшись, уронил голову на руль и корчился от смеха.

— Мост заминирован, — сказал Алан. — Неужели на посту вам не сказали об этом?

— Говорили, — бормотал обнявший руль Мита. — Но я послал их. Мы просто везучие, понимаешь? У меня вчера родился сын, а неделю назад мы украли девушку вот этому коротышке.

— Поздравляю, — улыбнулся Алан. — Но у меня к вам большая просьба: идите обратно пешком.

Куку перестал смеяться и строго спросил:

— А на чем мы вернемся на Марс?

Алан немного подумал и произнес:

— Если так, дайте и мне курнуть.

— Нету, — Мита, оторвавшись от руля, повернул к Алану абрикосовое лицо. — Все запасы скурили, потому и заехали в этот зачуханный район. Не знаешь, кто тут торгует анашой?

— Был один, — вздохнул Алан, — да недавно умер от передоза.

— Опоздали, значит, — огорчился Куку. — А жаль, заработал бы деньжат или по морде.

— Памятник ему поставили? — спросил Мита, кивнув в сторону поминальной плиты.

— Соседке, — ответил Алан. — В нее ракета попала. Сгорела вся, одну только ногу нашли от бедной и похоронили в саду в маленьком гробике.

— Ни хрена себе, — присвистнул Мита. — Не повезло ей. А вот нам прет. Ну-ка, Куку, давай наган.

Куку достал револьвер, покрутил барабан и, приставив ствол к виску, спустил курок. Мита выхватил у него оружие и быстро, как будто боялся спугнуть удачу, проделал то же самое. Четыре глаза уставились на Алана. Дрожащей рукой он потянулся к револьверу и, поднеся холодный ствол к голове, чуть выше уха, зажмурившись, трижды нажал на спусковой крючок.

Взмокший Алан бросил наган на сиденье и вылез из машины со счастливым, но бледным лицом. Закинув пулемет на плечо, он зашагал в сторону малого моста над каналом и даже не обернулся, когда за его спиной раздался выстрел и крики. Алан повернул налево в узкий проулок и спрятался за угловым деревянным домом, в открытом окне которого виднелась голова старушки в черном платке. Мимо на бешеной скорости промчалась желтая «шестерка», и Алан не сомневался, что с ней будет, когда она достигнет малого моста, но все-таки вздрогнул от взрыва, согнулся и, закрыв голову руками от посыпавшихся на него сверху ошметков, подбежал к вывалившейся из окна старушке.

— Черт, — пробормотал Алан, закрыв нос ладонью, — она же мертвая, и уже давно, судя по запаху.

Он отошел от трупа и, выглянув из-за угла дома, увидел за мостом охваченную пламенем перевернутую машину. Деревья вокруг были увешаны автомобильными и человеческими фрагментами и напоминали новогодние елки. Вдруг Алан насторожился. Ему показалось, что кто-то смотрит на него, и, глянув наверх, он встретился взглядом с Митой, вернее, с его оторванной головой, застрявшей в ветвях цветущей липы. Надо убираться отсюда, пока никого нет, а то сейчас прибегут с поста и достанут вопросами, что да как и почему. Он быстренько вышел из тесного проулка и очутился над пахнущей рыбой и дерьмом Лиахвой, проносящей свои мутные воды вниз через Мамисантубани.

Тропинка, спрятанная в акациях, привела Алана к пустому каменистому берегу возле старого деревянного моста. Он уселся на большой нагретый солнцем валун и уставился на воду. Жаль безголового Миту, царствие ему небесное, жена ему сына родила, а он... Эх... Куку тоже докуковался... А могли бы послушаться и спокойно вернуться в город пешком, и черт с ней, с машиной. Впрочем, они всё равно доигрались бы в русскую рулетку. Сначала я думал, они на понт меня берут и крутят пустой барабан, а потом увидел патрон, но уже не захотел идти на попятную. Сумасшедшие. Только я оказался безумнее и трижды спустил курок у виска. Черт, после этого так жить захотелось. Нарочно бросил наган на сиденье: а так вам слабо? Интересно, кто был следующий? Похоже, Мита, он ведь был без царя в голове. Двоечник. В школе к Ирме клеился, хотя прекрасно знал, что я люблю ее. Тоже мне товарищ. И подрались из-за нее, а Толстый Гоча спокойно стоял в сторонке и вместе со всеми наблюдал, как два дурака размазывают друга друга по камням и песку. Ирма тоже смотрела на драку с моста. Хитрый гад этот Толстый Гоча. Никто и не догадывался, что это он ее дрючит. Только в девятом классе, когда уже нельзя было скрыть пузо под школьной формой, всё прояснилось: учителя подняли скандал, и Толстый Гоча увез Ирму на красной «девятке» в свой большой дом в Мамисантубани. Теперь там руины. Интересно, он знает, кто поджег его особняк? Плевать. Надо будет убить Толстого Гочу. Тогда Ирма вернется к родителям, и кто помешает мне женится на ней, Мита?

Алан заметил на другом камне обмылок и встал. Как кстати, сейчас освежусь. Осторожно, чтобы песок не попал в механизм пулемета, он прислонил оружие к валуну, скинул одежду, взял мыло и, обжигая о песок ступни, подошел к воде. Отсюда хорошо был виден высокий берег Мамисантубани, где Толстый Гоча с дружками поджидал его в засаде. Алан вошел в реку в том месте, где течение было не очень сильным, и, нащупав ногами песчаное дно, остановился. Здесь вода была ему по пояс. Окунувшись с головой, он принялся намыливать себя, пока не стал похож на глазированную фигурку. Шум реки приглушил звук выстрела, и мыльная пена на груди Алана стала розовой. Он попытался выбраться на берег, но потом как будто раздумал и, махнув рукой, погрузился в воду...

Толстый Гоча, поборовшись с течением, выплыл на берег и, тяжело дыша, опустил свое волосатое брюхо на раскаленный песок. Он посмотрел на сидящего рядом Кучу и попросил прикурить ему сигарету.

— Курить вредно, — сказал Куча и полез в нагрудный карман камуфляжа. — Не надо было говорить матери Алана, что мы поджидаем ее сынка.

— Не хочу его убивать, дурака, — вздохнул Толстый Гоча и, перевернувшись на спину, попытался смотреть на солнце открытыми глазами.

— Он же твой дом поджег.

— Знаю. Всё равно не хочу, мать его...

Куча протянул прикуренную сигарету Толстому Гоче, и тот, затянувшись, блаженно улыбнулся.

— Куча, скажи, почему вы, маленькие, такие злые, вонючие и кровожадные, а?

Куча собрался ответить, но тут прогремел взрыв, и сигарета выпала изо рта Толстого Гочи прямо на волосатую грудь. Запахло паленой шерстью.

— Горю! — крикнул Толстый Гоча, хлопая себя по животу и ляжкам. Тлеющий окурок, искрясь под ударами Гочиных лап, скатился вниз и прожег его семейные трусы.

— Ныряй, в воду ныряй, дебил! — орал Куча, катаясь по песку, перебирая ножками, обутыми в тяжелые солдатские ботинки. — Ох, не могу, сейчас сдохну от смеха!

Толстый Гоча бросился в реку, поплавал немного и вылез на берег. Он внимательно осмотрел трусы и, подмигнув приятелю, просунул палец в дырку.

— Я же тебе сказал, что курить вредно, — сказал Куча, берясь за винтовку с оптическим прицелом. — Пойду погляжу, что там случилось.

— Зря не пали, — предупредил Толстый Гоча.

— Ладно.

Куча скрылся в зарослях ивняка, а Толстый Гоча, сняв трусы и отжав их, подошел к кусту, где в тени лежала примятая сверху автоматом форма с нашивками солдата грузинской армии. Он уже оделся, когда раздался выстрел, и через минуту из кустов вылез взволнованный Куча. Положив винтовку на плоский камень, он стал снимать с себя форму.

— Я подстрелил осетина, он был очень далеко и мылся... Думал, не попаду с такого расстояния, а он бултых в воду. Сейчас его сюда принесет.

Толстый Гоча первым увидел труп и, как был, в одежде, бросился в воду и вытащил его за волосы на берег.

Вечером к роднику в Мамисантубани пришла старушка с бидоном и, набрав воды, хотела уйти, но грузная фигура преградила ей путь.

— Гамарджоба, бабо Оли, — сказал Толстый Гоча.

— А, Гоча, это ты? — пролепетала испуганная старушка. — Салам, гамарджоба, сынок. Как поживаешь?

— Как можно жить во время войны... Конечно, плохо.

— Да, хорошего сейчас мало, — согласилась старушка. Она хотела еще что-то добавить, но Толстый Гоча перебил.

— Алан лежит в моем доме, — сказал он, показав рукой на руины, где уцелела одна из комнат. — Пусть приходят за ним и забирают, похороны я беру на себя...

— Хорошо, сынок, — всхлипнула старушка, — я всё передам.

— Алан был моим другом... И скажи его матери, что мне очень жаль...

КРОВЬ И ВИНО

Как-то в Ачабети или в Тамаресе убили наших. Причем во время перемирия. Наши ехали по дороге через эти села, и какие-то ублюдки открыли по их машине огонь. В Чребе, конечно, начался шухер. Каждый почел своим долгом отомстить. Я, Кумпол и Алмар тоже решили взять кровь[35] и пошли в Мамисантубани. По дороге мы забрели в какой-то заброшенный дом, и там Алмар нашел бутыль вина и банки с соленьями. Сели мы за стол и начали пировать. Я сначала не пил — боялся, что хозяева, убегая, могли подсыпать в вино отраву. Но потом все-таки не сдержался и выпил стакан, потом другой, третий. И тут мне стало так хорошо, что уже сам себе наливал, не слушая тостов. Вдруг слышу шум во дворе. Я сразу же за пулемет, и в дверь целюсь. Входит хозяин дома, мужчина лет сорока, может, больше. Он, как увидел нас, хотел убежать, но я дал короткую очередь под ноги, и он замер на месте. Алмар и Кумпол привели его в чувство, уговорили опустить руки и сесть с нами за стол. Хозяин дома был напуган и поначалу не мог есть, но после третьего стакана расслабился и очень робко попросил не убивать его. Алмар успокоил его, сказал, что мы не звери. Выпили за дружбу и вспомнили, как хорошо жили до того, пока этот пидор Гамсахурдия не начал мутить воду. Хозяин дома расчувствовался и стал проклинать Белого Лиса с Гамсиком[36] и Джабу Иоселиани. Потом он повел нас в потайной подвал, показал целую бочку настоящего вина и сказал: вы тут не церемоньтесь, заходите и пейте в моем доме сколько хотите, только, пожалуйста, не жгите его. Мы успокоили его и выпили вина уже из бочки. Оно действительно было отменное. Уже глубокой ночью мы проводили хозяина дома до Эргнети и там с ним попрощались. А когда возвращались, нас обстреляли, и тогда мы вспомнили, зачем пришли сюда, и завязали бой.

НА АБХАЗСКОЙ СТОРОНЕ

Памяти Косты Казиева

В мае девяносто третьего я и Худой Бакке решили рвануть в Абхазию. Мы не на отдых туда собрались, хотя почему бы и нет. Море, солнце, телки... Проклятье, опять я о женщинах. Ох, погубят они меня, нутром чую, погубят. И поехал-то в Абхазию на войну опять же после жуткой ссоры со своей девушкой. Перед тем как укатить, я позвонил Светке и сказал: моя смерть будет на твоей совести. Она, конечно, бросила трубку, но, думаю, в ту ночь ее подушка промокла от слез. Какой, однако, получился славный стих:

В ту проклятую ночь,

когда небо сверкало от звезд,

подушка милой промокла от слез...

Надо будет развить тему, дописать стих и положить в нагрудный карман. А когда меня привезут из Абхазии, как и положено герою, в цинковом гробу, Худой Бакке вскроет крышку, вынет пробитую пулей окровавленную бумажку и прочтет пришедшей на мои похороны публике, ради кого я погиб... И как Светка будет жить дальше? Хотел бы я посмотреть на нее с того света.

Подушка Лиды, думаю, тоже не останется сухой. Уж эта мне волосатая дура с мохнатой, как у мужика, грудью. Встречалась со мной, а замуж выскочила за другого. Он меня похитил, оправдывалась Лида, когда мы с ней совершенно случайно встретились во Владике. Знаю я эти похищения. Попробуй-ка украсть девушку без ее согласия! В тюрьму упекут лет на пять, не меньше. Лида умоляла простить ее. Всё, мол, произошло совершенно неожиданно. Подкатил он ко мне на крутой тачке и засунул, проклятый, в машину. Тебя сунут, как же. Я не верил ни одному слову, однако сказал, что прощаю. «Ты хоть счастлива с ним?» — спросил я Лиду. Она как заревет. Оказывается, ее муженек теперь бегает к своей бывшей и деткам. Я обнял ее и начал целовать. Она не очень сопротивлялась, хоть и просила:

— Не надо, Таме, пожалуйста, не надо.

— Я тебя люблю, — шептал я, слизывая с ее губ помаду.

— Что ты делаешь? На нас люди смотрят...

— Пусть смотрят, — бормотал я, щупая под юбкой влажные трусики.

— Только не здесь, только не здесь... — заладила Лида.

— Давай в подъезд.

Холодной когтистой рукой в царапающихся кольцах Лида неловко сжимала мой горячий в сухостое конец. Я едва не кричал от боли, а она всё шептала:

— Опозорить меня хочешь, мерзавец?

— Да нет, что ты, я жениться на тебе хочу...

Потом мы с ней все-таки побежали в подъезд, где она уже не сдерживалась и запрыгнула на меня, как в голливудском фильме. И только тут я допер, почему Лида всё время сидела на диете. Она весила целую тонну, хотя на вид такая стройная девушка. А размер обуви у нее был сорок первый, если не больше. Одним словом, я не выдержал Лиду и повалился с ней на загаженный кафельный пол подъезда...

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 53; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!