Иди сюда, парень 5 страница

Хута считал себя воином по двум причинам: он уже побывал в бою и у него имелся трофей — револьвер системы Нагана. Правда, патронов в барабане было всего три штуки, но ничего, он их побережет, будет стрелять только в исключительных случаях. А на войне иногда такое привалит! Просто надо быть настырным и не зевать. Вот, например, когда брали Тамарашени. Хута увязался за ребятами Колорадо. Те не хотели брать на дело такого малолетку, но он показал характер и на насмешки огрызался, словно пес бешеный, пока наконец кто-то не сказал, чтобы пацана оставили в покое: если мальчишка решил умереть, так тому и быть, но за такую честь он понесет ящик с патронами. Хута, конечно, согласился и, несмотря на то что его навьючили как осла, не ныл, как некоторые из взрослых, и дотащил боеприпасы до самого Кернета.

— Оттуда мы спустились в Тамарашени, но перед этим пустили в село штук двадцать НУРСов, — рассказывал Хута в сотый раз своим одноклассникам Бобе и Гугу, стоявшим на пикете возле нового моста. — Неформалы отстреливались из автоматов, и многие из наших повернули обратно. Тьфу, мать их. Эти уроды считались до войны крутыми, чуть ли не отцами города, а тут наклали в штаны у всех на глазах...

Гугу в черной вязаной шапке, нагнувшись, подбросил сучьев в потухший костер и раздул огонь. Потом выпрямился и, скрестив руки на груди, смотрел на пламя слезящимися от дыма глазами.

—...Но те, кто остались, были настоящие тигры, и мы почти захватили село. Знаете, сколько мы убили там неформалов?

Гугу и Бобе переглянулись.

— Сколько? — спросил Гугу.

— Я насчитал сорок с чем-то трупов.

— В прошлый раз было двадцать, — сказал Бобе.

— А я помню, ты говорил десять, — засмеялся Гугу.

— Вы что же, не верите? — возмутился Хута. — Пойдемте спросим Колорадо, он скажет то же самое.

— Достал уже со своим Колорадо, — нахмурился Бобе. — Колорадо то, Колорадо сё. А я слышал, что он убийца и мародер, понял? А до войны занимался рэкетом.

— Рот свой промой керосином, прежде чем говорить о нем! — вспылил Хута и выхватил револьвер. Бобе попятился к мосту над застывшей Лиахвой, а силач Гугу перехватил руку приятеля.

— Совсем рехнулся! — заорал он. — Если сейчас же не уберешь пистолет, клянусь, искалечу тебя! Я не шучу, мать твою! Сделаю из твоей худой задницы парашют!

— Ладно, ладно, только отпусти, — сморщился от боли Хута, пытаясь вырваться.

Гугу разжал тиски и насмешливо смотрел на одноклассника, который, дрожа всем телом, старался воткнуть ствол под брюшной ремень.

— Нам мост доверили охранять, — сказал Гугу и подбросил еще сучьев в костер. — А вы собачитесь. А если бы ты застрелил друга, а?

— Да пошутил я, отвали, — отмахнулся притихший Хута.

— Ну вот что, сейчас же помиритесь, — велел Гугу приятелям. Те обменялись не совсем дружелюбными взглядами. — Ну же, пожмите друг другу руки. Мы всегда держались вместе, как три мушкетера... — Он повернулся и, подставив огню широкую спину, увлеченно продолжил: — А давайте соберем отряд. Найдем еще ребят. Вот, к примеру, Аца — надежный пацан. Отгрызет башку кому угодно, и Туго такой же... Чего лыбишься, Хута? Я не соседа твоего имею в виду. Помните, он чуть не застрелил нас, мать его?

— В его районе, — кивнул Бобе в сторону Хуты, — одни маньяки живут. Ему бы тоже не мешало обследоваться в психбольнице. Ты на самом деле хотел меня пришить?

— Да пошутил я, запарили, — отмахнулся Хута. — А сосед мой трус. Кишка у него тонка, чтоб убить. Вот насчет отряда ты здорово придумал, Гугу. И ребята подходящие. Тот, другой Туго ведь тоже был в Тамарашени. Этот пистолет я взял с замоченного им неформала. Меткий такой: из обреза убил ублюдка. Только вряд ли Туго присоединится к нам, да и Колорадо не отпустит такого бойца.

— Знаю, о ком вы, — сказал Бобе. — Он, говорят, на игле сидит, и очень плотно. Еще говорят, на его совести не один осетин.

— Для тебя все, кто воюет, либо убийцы, либо наркоманы, — с плохо скрываемой злостью прошипел Хута.

— Заткнись! — осадил его Гугу. — Наше дело предложить, а если кто откажется, найдем других и раздобудем оружие.

— С этого бы и начинал, — одобрил Бобе. — Будут стволы, желающих повоевать палкой не отгонишь.

Помолчали чуть-чуть, покурили, благо из взрослых рядом никого. Наверно, похмеляются после ночных попоек на пикетах.

— Это кого же к нам несет в такой ненастный день? — удивился Гугу.

Три одноклассника посмотрели в сторону Богири, откуда спускался какой-то тип в капюшоне и с сумкой в руке. Он шел посередине дороги, с которой ветер поднимал снежную пыль, и стремительно приближался к мосту.

— Сразу видно, нездешний, — определил Бобе.

— По-моему, тоже, — встревожился Хута и полез за револьвером.

— Так уверенно ходить по городу может только наш, — прищурился Гугу. — Чужака бы схватили на посту в Богири.

— Сегодня же митинг на вокзале, — вспомнил Бобе. — Народ туда повалил за лапшой на уши...

Человек в капюшоне приблизился к пикету и, остановившись, обратился к приятелям на чистейшем русском:

— Здорово, братки. Не подскажете, как добраться до ТЭКа?

Подозрительный взгляд Бобе сразу же остановился на оттопыренном кармане куртки прохожего. Не зря, не зря он там греет руку.

— Хута ай да лыстаг мады б..ы фехсай неформал у! — крикнул вмиг прозревший Бобе. — Джиппай ыхсы бози йа мады ф...йа![15]

У потухшего вечного огня напротив памятника дважды Герою Советского Союза Иссе Плиеву с отбитым носом прогремело три выстрела.

Ночью Туго приснились неформалы. Бородатые изверги схватили его и повели на какую-то птицеферму, где кукарекали петушки и кудахтали курочки. И там, насадив на свисающий с бетонного потолка огромный крюк, жгли его тушку паяльными лампами. Он проснулся в страхе и не мог уснуть, да и боялся: вдруг сон повторится и сердце, не выдержав напряжения, разорвется? Бывали такие случаи. Может, матушку разбудить? Лучше не надо, ведь у нее бессонница, и, прежде чем постелить на полу у печки, она глотала снотворное. Недаром говорят, что старость к огню тянет, будто бабочку. Туго нащупал под кроватью обрез карабина и положил рядом. Холодный ствол успокоил его, и он подумал о тезке. Этому дерзкому и, несомненно, опасному человеку Туго подражал буквально во всем. Тезка, например, носил черный пуховик, спортивные адидасовские штаны и кроссовки той же фирмы. Такие же шмотки приобрел и он. И оружие у них было почти одинаковое... Правда или нет, но говорили, будто однажды тезка из обреза сбил летящую ворону. Все, кто был рядом, стали рассуждать о случайности, да сразу притухли, когда вторая каркуша шлепнулась рядом с первой. Колорадо, говорят, снял с плеча автомат и протянул Туго: «Дау у»[16]. Но тезка так и не расстался со своим обрезом, из которого, по слухам, убил с десяток неформалов.

А он ни одного. И в бою еще не был. Но в следующий раз он обязательно пойдет. Вспомнил, как сосед Хута, совсем еще мальчишка, недавно пришел к нему и умолял:

— Одолжи обрез. Клянусь, вечером верну!

— А зачем тебе? — удивился Туго.

— Ребята сегодня Тамарашени будут брать, и я тоже пойду с ними.

— Одолжу тебе, а сам попрусь туда безоружный? То есть я выну, а ты засунешь — так, что ли?

— А разве ты идешь?

— Конечно!

Мда, обманул пацана и два дня прятался дома. Потом всё же решился пойти в город и встретил в конце улицы Хуту в компании дружков — Бобе и Гугу. Ребята не поздоровались, только усмехнулись. «Да они всегда так скалятся», — утешал он себя и, споткнувшись, чуть не упал. Обрез выпал из-под куртки, и Туго, нагнувшись, схватил оружие, загнав патрон в патронник. Он был в ярости, готовый убить. И те, кажется, поняли это и насторожились. Туго выпрямился и с вызывающим видом прошел мимо притихших насмешников. Только за старым мостом у разграбленного магазина «Динамо» он остановился, чтобы перевести дух. Оттуда Туго пошел в гости к Тамрико и рассказал ей о случившемся.

— Эти малолетние ублюдки испугались и убежали, когда я прицелился в них, — бахвалился Туго. — Останься они на месте, я бы их шлепнул. Клянусь тебе!

Тамрико посмотрела на него как-то по-особому и поцеловала. Герой тут же возбудился и повалил девушку на диван.

— Не сейчас, — шептала она, отвечая на его страстные поцелуи. — У меня месячные, да и мама может зайти.

— А когда будет можно? — дрожал от нетерпения и желания Туго. Уже почти год они встречались, но, кроме поцелуев в щечку при прощании и откровенных разговоров о сексе, он ничего не добился.

— В субботу родители пойдут на сороковой день к дяде. Приходи тогда...

«Сегодня как раз суббота», — подумал Туго, сладко зевнул и закрыл глаза. Ему приснилось, будто они с Тамрико голые лежат на том самом диване и занимаются любовью. И он чувствует, как гладкое и нежное тело девушки постепенно превращается в нечто очень жесткое и волосатое. Он открывает глаза и видит под собой неформала...

Туго проснулся в холодном поту. Светло. Матушкина постель на соседней кровати. Он встал и босой прошлепал к окну. Отодвинул занавеску. Снег и пасмурно, воет ветер. Тоска. Уехать бы отсюда подальше. Вспомнил Тамрико и улыбнулся: «Женюсь на ней, если окажется целкой». На столе записка от мамы: «Я на митинге. Поешь хлеба с сыром, а вечером приготовлю плов. В дверь не стреляй!» Туго посмотрел на настольные часы: без пяти минут одиннадцать, свидание с Тамрико в двенадцать, значит, еще успею сходить к Аслану за патронами. Десять штук раздобыл. Молодец. Настоящий друг.

Он быстренько оделся. На остывшей печке чайник с отваром шиповника. Говорят, полезно, много витаминов. Налил в чашку густой коричневой жидкости. Выпил без сахара. Кисловато, но приятно.

Послышались выстрелы. Кажется, за новым мостом шалят. Интересно, кто так рано напился? Туго посмотрел на хлеб и сыр в тарелке. Есть не хотелось. Брать обрез или нет? «Возьму на всякий случай, хотя в патроннике всего два патрона. С теми, что Аслан даст, будет двенадцать. Хорошее число». Он повесил замок на дырявые двери. Так и не попал в нарисованную углем голову Хуты. А мать хваталась за сердце. И соседи пугались, проклинали. Что пожелали мне — вам же на голову. Туго спрятал ключ в карман и вышел за ворота. На улице ни души. «Только ве-етер гуди-ит в провода-ах», — пропел он и, натянув вязаную лыжную шапочку на уши, двинулся в город. Но не успел и двух шагов сделать, как заметил незнакомца с сумкой, идущего навстречу. Человек со скрытой под капюшоном головой — виднелся лишь полумесяцем подбородок — приблизился к Туго:

— Здорово, братка. Не подскажешь, как выйти на трассу?

— Дойдешь до конца улицы, — просипел Туго, со страхом косясь на карман незнакомца, откуда сквозь дыру торчал ствол пистолета. — Потом перейдешь дорогу и поднимешься на гору. Трасса там.

— Спасибо, братка. Удачи тебе!

«Неформал, — угадал готовым разорваться сердцем Туго, прислушиваясь к хрусту удаляющихся шагов. — Но как он прошел через столько постов? Ах да, сегодня же митинг. Весь город там. И какой у него здоровый пистолет. Это, наверное, он стрелял на новом мосту. Убил кого-то из наших и сейчас спокойно уйдет».

Туго вынул обрез, стараясь не шуметь, зарядил его и повернулся. Прицелившись в темно-синюю фигуру на фоне горы, покрытой белым ковром, подумал: «Промахнусь — он спустится, пока буду перезаряжать, и убьет меня. Тезка бы не промазал. И вообще в спину стреляют одни подонки...» Холодным, дрожащим пальцем Туго дернул спусковой крючок. Выстрел вспугнул стаю голодных ворон. Каркая, они закружились над ТЭКом. Незнакомец пошатнулся, но всё же продолжил путь, а потом, вдруг поскользнувшись, упал в куст шиповника и замер.

ДЖОНДЖОЛИ

Тот, кто дрожит войны, шипя навстречу

моим хвалам, — уж у того не пурпур

течет по жилам.

Эзра Паунд

Рябой зашел за мной в половине десятого утра. К тому времени я почистил карабин и прикрепил оптический прицел от СВД на салазки. Парочку лимонок положил в карман штанов. Обмотавшись пулеметными лентами в патронах, посмотрел на себя в зеркало и чуть не испепелил свое худое тщедушное отражение бешеным взглядом: сегодня уж точно кого-нибудь пришью.

И пошли мы с Рябым в Мамисантубани собирать джонджоли[17] для его беременной жены. Ей, видите ли, захотелось солененького. Кому скажу, не поверит, но чтоб я сдох: в одной руке Рябой держал автомат, в другой — большую корзину. Не иначе как под каблучок своей молоденькой жены угодил. Пропал, пропал он для ратного дела. Не стрелять ему больше во врагов из засады и не поджигать дома. И одет как смешно.

Слушай, Рябой, форма пожарного не к лицу полевому командиру, к коим ты себя причисляешь. И подсумок на боку — вчерашний день. Такие носят солдаты срочной службы, а уважающие себя ребята щеголяют в разгрузочных. А ведь до женитьбы ты считался воякой каких поискать, и я многому у тебя научился... Признаться, мне твоя Кохана сразу не понравилась. А ты заладил: «Блондинка с голубыми глазами... Такая редкость в Цхинвале... Она обещала поцеловать меня, если добуду розовый куст. Здесь в городе какие-то не такие, а в Мамисантубани их полно. Принесешь?» — «А может, она поцелует тебя за сирень? У меня в саду растет белая...» — «Нет, что ты, ей розы нравятся». — «Ладно, принесу, но за такую службу твой карабин останется у меня еще на месяц. Ну как?» — «По рукам».

И я один шел в село, рискуя нарваться на засаду, и откапывал розы. Затем дожидался темноты и, пробравшись во двор девушки, оставлял у дверей кусты с засохшей землей на корнях. Кохане такая романтика пришлась по душе, и я чуть ли не каждый день нырял в Мамисантубани за розами. Руки мои были в царапинах от шипов и кровоточили, но срок владения оружием был продлен, и я был несказанно доволен...

Рябой внезапно остановился и, протянув мне полиэтиленовый пакет, пробубнил:

— Нарви себе джонджоли, да побольше. Потом матери отдашь, чтоб засолила. От такой закуски даже святые не отказываются.

Не знаю, чем закусывают святые, а вон того, похожего на гиену, я бы с удовольствием угостил пулей. Сидит, гнида, на лавочке в тени тутовника и отдыхает. За три года войны ни разу не видел в его руке оружия. Он, видите ли, криминальный авторитет, и воевать ему западло. А по-моему, ты голубой, мать твою. А где, бози[18], твои дружки? Наверное, спят после ночной оргии...

Вчера у меня было романтическое свидание с Экой, беженкой из Кахетии. Завел ее в парк, и там при свете месяца мы обнимались и целовались. Запашок изо рта девушки не отпугивал, напротив, возбуждал меня, как стервятника дух падали. Хотелось, конечно, большего, но она не позволила. От ребят слышал, что пощечины в таких случаях просто необходимы. Девчонки, мол, только этого и ждут, чтоб раздвинуть ножки. Но в таком интимном деле, мне кажется, нужно больше брать лаской и обещаниями, а если не подействует — значит, не судьба. Я к ней на коленях, со словами и без слов, но Эка сказала: «После свадьбы делай со мной что хочешь». «Ладно, — говорю, — жди сватов», — а сам думаю: «Очень ты мне нужна, после того как грузины поимели тебя целой ротой». С другой стороны, жаль сиротку, Эка ведь чудом спаслась. Рассказала, как прошлой весной неформалы ворвались к ним домой и на ее глазах застрелили отца. Потом изнасиловали мать. «У мамы было больное сердце, — плакала Эка, — и она не выдержала. А я вот жива...»

Я проводил ее до дома родственников, приютивших бедняжку, и, возвращаясь, встретил на углу Садовой вот этого петушка в компании педиков. Пьяные, они набросились на меня. На их счастье, у меня не было даже ножа, а то бы выпустил им кишки, до того взбесился, когда какой-то из этих мужчинок укусил меня за руку. Но одному гомику я всё же попортил вывеску булыжником...

Гиена кивнула головой в нашу сторону и помахала хвостиком — наверное, опасность почуяла. Может, в натуре порешить его за вчерашнее? А труп можно с обрыва в Лиахву сбросить. Главное в таком деле — свидетели. А их нет. Лимонку к его ногам подкатить, что ли? Неплохая идея. Вынимаю гранату... Ты смотри: он уже начеку, наблюдает за мной исподлобья. Убежит и расскажет, как маленький Таме пытался убить его. Всех собак на меня повесят. Я и так притча во языцех после той истории...

Зашел я тогда к своей тетке, старой деве. Она, как увидела меня, сразу в слезы. «В чем дело?» — спрашиваю. А она: «Гоги ко мне приставал, хотел изнасиловать». У меня от удивления челюсть отвисла: «Ты говоришь про нашего соседа?» — «Да, будь он проклят!» — «Не верю. Он же недавно женился на красавице Алле...» — «Зачем мне врать на старости лет, — плачет тетка. — Пошла к ним намедни за спичками. Аллы дома не было, собачий член ей в зад. Мне не хотелось одной оставаться с мужчиной в комнате, и я хотела уйти, но Гоги вдруг запер дверь и набросился на меня. Как раз стрельба началась. От страха у меня пропал голос... К счастью, вернулась Алла и открыла дверь своим ключом...» Эх, думаю, лучше бы она опоздала. Может, после хорошей вздрючки ты бы перестала быть злой как ведьма и не колотила бы по утрам свою корову, дающую такое вкусное молоко. Но, как ни крути, Гоги дал мне пощечину, и надо было ответить. «Убью гада!» — закричал я страшным голосом. Тетка упала на колени и давай вопить: «Не убивай Гоги, я люблю его!» — «Поздно говорить об этом, дура старая! И помалкивай, что бы ни случилось!»

Я подкараулил Гоги на пустынной улице возле школы. Приставив карабин к виску соседа, спросил: «Зачем ты это сделал?» От страха тот посерел, и у ног его образовалась лужица. О нет, не мочой я собирался смыть позор. Крови, крови его я жаждал! О чем думал этот сукин сын, когда срывал с моей заплесневелой тетки трусы? Старый Казбек, ветеран Отечественной войны, помешал свершиться мести. «А я как раз тебя искал, — сказал он Гоги с ясной улыбкой, делая вид, будто всё на свете прекрасно. — Поможешь телевизор починить?» — «Конечно, поможет», — сказал я, в досаде покидая сцену...

И сейчас толстуха какая-то из окна углового дома выглянула и уставилась на мой карабин, я — на ее вывалившиеся груди. Кажется, она хотела, чтоб они подрумянились на солнце, и не спешила их убрать. А может, соблазняет? Пардон, мадемуазель, но мне больше по душе худенькие.

Мы прошли еще несколько улиц и дошли до Общества слепых. На бетонных ступеньках у входа в здание управления сидели голые по пояс мускулистые парни и пили вино. Эти мирные твари не были приспособлены к войне, хотя некоторые из них прошли службу в элитных войсках СССР. Джебо, например, побывал в ДШБ, и я помню, как в восемьдесят седьмом он вернулся из армии и чуть ли не месяц щеголял в яркой парадке десантника. Другой, мой одноклассник Кути, был водителем какого-то крутого генерала ВДВ. «Я трахал его дочку, — хвастался он. — Не верите? Как-нибудь покажу вам ее фотографии. Красивая была и любила меня, дурака. И почему я не женился на ней? Жил бы теперь в Питере на генеральских харчах...» А вон тот, с кривым носом и татуировкой на плече, крутил баранку в песках Афганистана. Вернулся оттуда с полной грудью медалей и похитил мою девушку. Это было неслыханное оскорбление. Но что делать? При коммунистах у таких вот были все права, а я, уволенный из рядов Советской Армии по статье 7б «психопатия», шел задворками, чтоб не столкнуться с ними. Но война быстренько всё расставила по местам, и сейчас во мне было столько адреналина, что я мог наступить любому из них на хвост и отстрелить башку. Нет, с ящерицами здороваться считаю ниже своего достоинства, и Рябому бы не следовало, но он приветствовал их задумчивым наклоном взъерошенной головы. Они закивали в ответ, кроме афганца, погрузившегося взглядом в недопитый стакан. Да, брат, в сумасшедшие времена психи доминируют, и я бы запросто увел твою жену, но не делаю этого отнюдь не из благородства. Просто недавно встретил толстую, дурно пахнущую женщину с двумя детишками и едва узнал в ней девушку своей мечты... Ты правильно сделал, что украл у меня это сокровище. Живите вместе долго и умрите в один день!

Сразу за большим садом Общества слепых, где обрывается асфальтное полотно дороги, начинается грузинское село Мамисантубани. Впрочем, здесь жили и осетины, но с приходом к власти Гамсахурдия грузины устроили соседям Варфоломеевскую ночь. В этой резне отличился некий Спартак — человек богатый, судя по развалинам его огромного дома и нескольких теплиц. Ярый звиадист[19] и сторонник идеи «Грузия для грузин!», он не скупился на оружие и, сколотив отряд из сельчан, не раз пытался захватить левобережье. В одной из перестрелок его убили. Потом пошли разговоры, будто мать Спартака собственноручно перерезала глотку пленному осетину и, наполнив стакан кровью, осушила бокал над гробом сына. Этот ритуал стоил ей жизни. Не прошло и двух недель, как наши захватили село. Вампиршу связали и, недолго думая, бросили в арх[20]. Многим из отряда Спартака удалось бежать. Некоторым повезло меньше, и изуродованные трупы, раздутые водой, поплыли по реке.

Мамисантубани вымерло. На месте богатых домов — руины, но попадались и целые, возле которых останавливался Рябой и говорил:

— Смотри, какая кровля!

— Обычная, из железа, — пожимал я плечами.

— Ты в этом ничего не смыслишь. Крыша из алюминия и двери почти новые, из дуба. Ты места-то запоминай. Такой стройматериал нынче в цене. И работы тут немного: два, от силы три дня, не больше. Разберем и продадим.

— В прошлый раз ты не отдал мою долю, хотя дом, который мы разобрали, был не хуже.

— Так я же на те деньги купил боеприпасы. Забыл?

— Ладно, а вывозить на чем?

— На трехосном «КамАЗе» моего двоюродного брата. Возьмем и его в долю.

— Разве эта махина проедет по такой узкой дороге?

— Здесь и танк пролезет.

— Танк и по арху против течения попрет.

— Не думаю… хотя почему бы нет...

После этого он заходил внутрь и справлял малую нужду. Но в одном особняке Рябой опорожнил кишечник. Это был дурной знак. Рябой нутром чуял опасность. Я надел очки и превратился в слух.

— А где вообще растет джонджоли? — спросил я.

— На краю села, — прокряхтел Рябой, подтирая задницу лоскутком шерстяного одеяла.

У меня аллергия на шерсть, а он смотри что делает. Мне стало нехорошо.

— Это же на границе с Эргнетом, — сказал я, стараясь справиться с охватившим меня волнением.

— Ну и что?

— Сейчас глупо туда соваться. В селе полно грузинских солдат и техники.

— Ты их видел?

— Ребята говорили.

— Можешь идти домой, если трусишь.

Дорога, по которой мы осторожно ступали, шла по насыпи вдоль канала. Справа за домами и заросшими сорняком садами доносился шум Лиахвы. Дуло карабина я направил на другой, высокий берег арха, делившего село на Нижний и Верхний Мамисантубани. На зеленом склоне за кустами ежевики и шиповника мне чудились засады. Наверняка за той кирпичной стеной притаились грузины. Но чего они ждут? Почему не стреляют? Думают взять нас живыми? Нет, в плен я не хочу. Паяльными лампами будут пытать, сволочи. И все из-за жены этого придурка. Сначала ей понадобились розы, теперь она хочет джонджоли. И ведь полакомится на наших похоронах. Может, повернуть обратно? Так далеко я еще не забирался. Угловой дом за ржавыми воротами, на которые я уставился как баран, был последним в Мамисантубани. А куда делся Рябой? Не может быть! Он уже перешел мост и направился в Эргнет.

— Эй, вернись, убьют ведь!

Мать твою, не слышит. Я прячусь за стволом ореха и сквозь оптический прицел наблюдаю за ним. Да он совсем спятил: нассал на побеленную стену крайнего дома. И в окно что-то закинул. Взрыв, и Рябой спокойненько возвращается.

— Мы пришли сюда собирать джонджоли, — спрашиваю его, — или воевать?

— Одно другому не помеха, — смеется Рябой и сходит с дороги.

Он исчезает в кустах, я как хвост виляю за ним. «Ну и влип же, — думаю. — Больше с этим ненормальным никуда не пойду! И карабин ему верну до срока... Подавись!» А Рябой прислонил автомат к забору и как ни в чем не бывало обдирает цветки с куста. Полкорзины уже набрал. Дрожащими руками помогаю ему, чтобы поскорей заполнить треклятую плетенку и убраться. За высокой травой ничего не видно, и я уже не сомневаюсь, что грузины окружили нас. Страх исполняет на моих натянутых нервах похоронный марш. Я почти не дышу из-за сердца, застрявшего в глотке, и открываю рот, как выброшенная на берег рыба. Еще минута такого напряжения — и жизнь умрет во мне. Я не выдерживаю:

— Пойду на дорогу гляну... Заодно отолью.

Губы Рябого кривятся в усмешке, но мне плевать.

Я снова за тем орехом и не верю своим глазам: трое вооруженных людей вышли из села и направились в нашу сторону. Присев на корточки, взял на мушку впереди идущего и подумал: «Почему, почему я не захватил автомат Рябого?!» Была же такая мысль в голове. Теперь бы уложил всех одной очередью и забрал бы трофеи. Может, вернуться за ним? Нет, поздно, заметят. А подкаблучник внизу не подозревает, в какой мы оказались жопе из-за его дурацкой выходки. Собирает чужой урожай да еще посвистывает: «Сада хар чемо Сулико»[21]. Женушке своей хочет угодить, мерзавец.

— Эй, — шепчу я, — поднимайся сюда, грузины...

Нет, не слышит соловей-разбойник. Что же делать? Гранату? Но тогда и Рябому достанется. Отпадает. Солдаты прошли мост и, подняв пыль на дороге, остановились у ворот. Они были совсем рядом и всматривались в шевелящиеся внизу кусты. Ближе всех ко мне стоял здоровенный малый в камуфляже; на его широкой груди набитый магазинами «лифчик». Он вскинул автомат на плечо и прицелился. Я в него. Линзы оптического прицела увеличили и без того большую голову детины со слипшимися светлыми волосами. Его круглое гладкое лицо было красным и напоминало только что вынутый из воды помидор. Страх уступил место отчаянию, и я выстрелил. Мать твою, промазал! Грузины пригнулись, не понимая, откуда в них пальнули, и, кажется, приняли Рябого за своего, потому что тот тоже замер. Один из солдат сдавленно крикнул:

— Гела шена хар?[22]

Я перезарядил карабин и, направив ствол на детину, бабахнул. Тот зашатался, выронил автомат и обнялся с деревом, а я бросился в кусты. Его товарищи открыли огонь. Ветки посыпались на меня, как лавры на победителя. Рябой куда-то исчез. «Наверное, удрал», — мелькнуло в голове, но всё же крикнул:

— Дергаем! Их больше сотни!

И побежал зигзагами, сопровождаемый свистом пуль, как вдруг кто-то схватил меня сзади. Ноги мои подкосились, и я полез в карман за лимонкой.

— Ты куда это намылился? — услышал я голос Рябого. — Что вообще произошло, черт побери?

— Знал бы ты, сколько там грузин, — стал оправдываться я. — Человек двадцать, если не больше. Они хотели убить тебя... но я опередил... завалил одного.

— Ладно, — проскрипел Рябой. — Уходим огородами. На, понесешь корзину. И смотри не рассыпь джонджоли!

ИДИ СЮДА, ПАРЕНЬ

На трассе близ села Мамисантубани, в ста метрах от нашей границы стоял молодой человек в черном пиджаке и смолил. А я, Кусок и Красавчик Асса сидели в кустах на краю поля, наблюдали за ним и гадали, за каким чертом он явился на нейтральную полосу.

— Наверное, наркоту хочет толкнуть нашим, — предположил Кусок.

Я тут же заспорил:

— Нет, он не похож на барыгу, смотри, какой здоровый, такие либо оружие продают, либо заложников.

— А по-моему, он сутенер, — улыбнулся Красавчик Асса, усаживаясь на сгнивший от сырости сук, который рассыпался под ним в труху, но он ловко, не выпуская винтовки из рук, вскочил на свои могучие кривые ноги горца. Я поймал его взгляд и, приложив палец к губам, прошептал:

— Тсс, не шуми.

Красавчик Асса зыркнул на меня и стал отряхивать от гнили штаны. А Кусок вынул из кармана кожаного плаща пачку сигарет и хотел закурить, но я схватил его за кисть:

— Не надо! Если задымишь, он нас заметит.

— Ну так сделай что-нибудь, — нахмурился Кусок и отдернул руку.

Мне стало страшно, я заскулил:

— Кусок, может, ты пойдешь к нему? Мне с ним не справиться.

— Он же дернет, как только увидит меня.

— Как это? Почему?

— Да потому что я похож на крутого чувака, а ты на крысенка...

— Пошел ты.

— Правда, — поддакнул Куску Красавчик Асса. — Из нас троих ты самый плюгавый. Никому и в голову не придет тебя испугаться.

— Ладно, — говорю. — Хватит. Пойду к нему, остальное как договорились.

— Гряди, — хихикнул Красавчик Асса. — И дьявол да поможет тебе..

Я отдал автомат Куску, выбрался из кустов и, сжимая в кармане лимонку, двинулся через заросшее сорняком поле к парню в черном пиджаке. Солнце слепило глаза, я едва передвигал чугунными ногами, но тащился вперед, оглядываясь на кусты, где засели два моих товарища.

Парень в черном пиджаке сразу заметил меня и насторожился. Он с пушкой, мелькнуло в голове, иначе удрал бы. Эта мысль чуть не разорвала мне сердце, однако не остановила, хотя идти стало гораздо трудней. Еще я почувствовал, как каменеет мое тело — того и гляди превращусь в мраморного болвана, утащившего в ад Дон Гуана. Но в любом случае надо пожать руку парню в черном пиджаке, и тогда Кусок и Асса выскочат из засады, наведут на него стволы, и он сдастся. Таков был план, по правде говоря, никуда не годный, если не сказать безумный. Странно, что он не палит в меня и не убегает. Должно быть, принял меня за своего. Ну, если так, я подыграю тебе, генацвале. Я немножко знал по-грузински и мог без акцента произнести «моди ака бичо»[23]. Уйдя одной ногой в рыхлую мокрую землю, я выдернул с хлюпаньем другую, приветственно поднял руку и, оскалившись, выкрикнул:

— Моди ака бичо, моди!

Парень в черном пиджаке приятно удивился и пошел мне навстречу. Он что-то говорил, но я ничего не понимал, только радостно кивал, изображая восторг от встречи. Однако на полдороге он сбавил скорость — видно, почуял неладное — и уже недоверчиво о чем-то спросил. Я не знал, что ответить, приблизился к нему и прохрипел:

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 53; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!