Иди сюда, парень 2 страница

По ночам, когда не очень сильно стреляют, я прихожу к дому, в котором она живет, и смотрю на ее окна. «Спит, наверное, — думаю я. — Греет своим роскошным телом холодную постель». А может, она боится и не смыкает глаз? У нее есть основания для этого. Во-первых, это девушка из богатой семьи и наверняка значится в списках мародеров, рыщущих по ночному замерзшему городу. Во-вторых, она красавица и сама по себе представляет лакомый кусочек для любого отмороженного. А эти твари ничем не гнушаются. Могут снять кольцо вместе с пальчиком. Два дня тому назад я столкнулся с ними ночью в ее подъезде. Пришел туда по старой привычке. Мародеры собирались взломать дверь квартиры под страшные крики ее матери. Отца не было дома. Да и что бы сделал этот старый казнокрад, окажись он там? Ровным счетом ничего. Соседи тоже все попрятались. Никто не пришел на помощь. Кому нужны неприятности? Связываться с мародерами опасно для жизни. Пришлось самому вступить с ними в разговор на узкой темной площадке третьего этажа. Их было трое, и все в масках. Таких дерзких я еще не встречал, хотя перевидал их немало. Они посмеялись надо мной и моим оружием и сказали: «Не суйся не в свое дело». Тогда я выстрелил в ногу одному, а второму засунул ствол карабина в рот через чулок, под которым тот прятал свою харю.

— Ну что, крутой! — я упивался своим бешенством. — Попробуй откуси то, что я засунул тебе в рот! — Но он, кажется, язык проглотил — только хрипел. — Пули на тебя, тварь, жалко!

Сорвав с него чулок, я харкнул в его гнусную рожу. Третий сбежал. За ним погнался братишка, следовавший за мной по пятам. Я застал обоих у развалин дома, куда прошлой ночью угодил снаряд. Мародер повалил брата на снег и, сидя на нем верхом, молотил чем-то тяжелым. Я вырубил отморозка, ударив прикладом по голове. Младший брат оказался на редкость живуч и, придя в себя, умолял одолжить ему карабин на один только выстрел.

— Ведь никого нет поблизости, — говорил он, ощупывая свое разбитое в кровь лицо. — Не бойся, никто ничего не узнает. Ты сам видел, как он убивал меня!

Но я не позволил ему, потому что был уверен: из окон пятиэтажек Жилмассива на нас смотрит не одна пара любопытных глаз. Тогда братишка подобрал обломок кирпича, которым ему чуть не раскроили череп, и начал крушить лицо мародера. Око за око, зуб за зуб. Такая жестокость младших меня уже не удивляла. Нет, не такой я представлял войну в самом начале. Думал, прославлюсь в жарком бою. А на деле собачий холод, нехватка патронов и еще много того, о чем даже говорить не хочется — подлость и мерзость. И один лишь Бог знает, когда всё это закончится.

Политикам я давно перестал верить. Да и разбежались эти болтуны, как только запахло жареным. А мы теперь расхлебывай кашу. «Наша сила в нашей правде!!!» Да я вот этой своей замерзшей задницей чувствовал, что правда, которая, как известно, даже в воде не тонет, без оружия бессильна. Жаль недальновидных политиков-пингвинов. Дальше своего клюва ничего не видят. Не толкают больше пламенных речей с балкона театра перед толпой правдоискателей на площади. Площадь захватили грузинские милиционеры. Как и весь город. Слава богу, половину Цхинвала мы уже отбили. С оружием в руках, между прочим. А сунься к какому вооруженному грузину со своей никому не нужной правдой — ей-ей, даже останков твоих не нашли бы. Хоронить было бы нечего во дворе пятой школы. А на кладбище и не мечтай попасть. Там грузины хоронятся, поджидают. Последних твоих родственников убьют, что за гробом пойдут, не поморщатся. И не пробуй даже. Проверено…

Ах, как хорошо на солнышке! Так бы и остался сидеть до скончания века, греясь в его ласковых лучах. На снег даже смотреть не хочется. Противно. Он стал черным от ночных костров. Угли всё еще дымятся и тлеют в память о ночном морозе.

Пацаны уже катят по улице покрышки, громко переговариваются, смеются. Для них война пока игра, в которую они играют без устали. Только грузином никто не хочет быть. Лучше быть фашистом. Это как-то привычней. Они уже верят, что отцы тех грузин, с которыми они сидели за одной партой в школе, хотят убить их отцов и старших братьев. Смерть уже постучалась в двери домов многих из этих ребят. Некоторые своих старших братьев видят теперь только на могильных плитах во дворе школы. Никак не поверят, что их больше нет. Плачут и просят вернуться домой. Стерпят от них любые подзатыльники, без всяких оговорок сбегают в магазин за сигаретами и не расскажут об этом родителям. Мальчишки повзрослее хотят отомстить. Они считают себя способными сражаться. Так и рыщут глазами в поисках ружья, хозяин которого заснул после ночного бдения. Живо умыкнут, попадись им такой вояка.

Вся баррикада ожила. Зашевелились цхинвальцы на перекрестке улиц Исаака — Сталина, заулыбались. А ведь враги недалеко: выше от нас, на следующем перекрестке — заслонились от пуль красным «Икарусом», выгнав его на проезжую часть улицы Сталина. Нас разделяет всего триста шагов этой улицы, будь она проклята. Серошинельные, наверно, тоже рады солнцу. Как-никак люди, хоть и оккупанты.

Наши разговорились.

— Одолжи, брат, патроны, — просит один.

— Да нет у меня патронов! — с отчаянием в голосе отвечает другой. — Один всего остался после ночного боя. Себе приберег, чтобы в плен не даться.

Третий, слушая разговор, презрительно смеется:

— Напоследок надо гранату оставлять, деревня. И сколько их учить уму-разуму? — обращается он к четвертому. Четвертый — плотного сложения, в телогрейке, с обросшей мордой — что-то мычит в ответ, копаясь в своей старой берданке.

— Ты ствол-то убери! — кричит на здоровяка щупленький паренек в синих спортивках. — Прямо на меня дуло направил, как будто мало было случаев, урод!

Здоровяк, не ожидавший от мальчишки такой дерзости, пришел в ярость.

— Ты это кому «урод» сказал, а? — рычит мордастый. — Да я тебя сейчас на мелкие клочья порву, сопляк!

И прет на паренька, чтобы исполнить свою угрозу.

— Стой на месте, твою мать! — срывающимся голосом кричит паренек и целится из пистолета. — Еще шаг, и я завалю тебя!

Он не шутит, это всем ясно. Мордастый трусит и останавливается. Все замирают в ожидании продолжения. Но я знаю, продолжения не будет.

— У меня же ружье было не заряжено, — говорит мордастый.

— В год один раз даже швабра стреляет, — отвечает парнишка. — Ладно, замяли. Но если еще раз увижу такое безобразие, засуну тебе твою пушку знаешь куда? Понял?

— Да, — вздыхает мордастый и, опустив голову, бредет на свое место. На него жалко смотреть. Нарвался на ровном месте, как говорится.

А тот, с гранатой, не унимается и показывает, как бы он поступил, окажись вблизи враги, когда патроны кончились.

— Вот так срываешь кольцо, — показывает он столпившимся вокруг него ребятам и вдруг как заорет: — Мать мою, сейчас рванет! Я кольцо вырвал!

Все попрятались кто куда. Многие залезли в сточную канаву. Я за дерево спрятался. А на того, с гранатой в руке, страшно смотреть — на него столбняк нашел. Эх, жалко парня, он не первый, кого мы по кусочкам будем собирать. Паренек в спортивках и тут оказался на высоте. Подскочил к горе-взрывнику, вырвал у него из рук лимонку и метнул в какой-то заброшенный дом; самого бабахнутого повалил на снег и упал с ним рядом. Целая вечность прошла в ожидании взрыва. Наконец кто-то высунул лохматую голову из сточной канавы и сказал:

— Граната, видно, учебная…

Вот тут-то и прогремело. Хорошо, что никого не ранило. Зато грузины на всякий пожарный открыли огонь. Правда, ненадолго. Патроны, видно, у них закончились, или просто утомились. Короче, опять всё стихло, и люди, покинув свои укрытия, вновь потянулись к теплым лучам солнца.

Двое мальчишек подбежали ко мне, и один из них, с черными кудрявыми волосами, давясь от смеха, выпалил:

— Тебя какой-то парень ждет вон за теми серыми воротами. Да отстань! — отпихнул он своего веснушчатого друга, который, смеясь, что-то пытался сказать ему.

— Хорошо, сейчас приду туда, — сказал я.

Мальчишки, подпрыгивая, убежали. Я встал и побрел по заснеженному тротуару вверх по Исаака. Вот серые железные ворота направо. Я толкнул ногой дверь посередине и вошел во двор старого кирпичного дома. Там никого не было. Я решил, что мальчишки меня разыграли, и тут свет погас в моих глазах.

Очнулся я на дощатом полу в небольшой комнате, единственное окно которой было задернуто грязной занавеской. Со стен свисали отклеившиеся, в пятнах обои зеленоватого цвета. Из мебели в этом холодильнике был всего лишь диван напротив окна. На нем сидел тот самый парень в кожаной куртке — с моим карабином в руках. Его маленький, похожий на шакала дружок, скрипя прогнившими половицами, беспокойно кружил по каморке. Он несколько раз перешагнул через меня, и каждый раз задевал мою голову своей вонючей ногой...

— Вот мы и встретились, — сказал парень в кожанке. — Два дня назад ты прострелил ногу моему родственнику. Припоминаешь? — Мне было трудно говорить, до того болела голова, и я промолчал. Разговаривать с мародерами — пустая трата времени. Они всё равно сделают по-своему. — Не хочешь говорить? Что ж, твое дело…

— Он мне в рот ствол карабина засунул! — затявкал шакал и, подскочив, начал бить меня ногами.

— Оставь его! — прикрикнул на него мародер. — Ты что, не понял?! — Шакал, косясь на меня, отошел. — Короче так. Мы отпустим тебя отсюда живым, но с одним условием, слышишь? Моргни, если не глухой. — Я моргнул. — Ну вот и хорошо. Условие простое: ты просто забудешь всё, как только выйдешь отсюда. Мне обрыдло здесь, — продолжал он. — Я хочу свалить в Москву. Война не по мне. Я понял это, как только приехал сюда. Да и грузин вам не одолеть. Твой карабин я продам одному дурачку, который так и рвется понюхать пороху. Половину денег отдам моему родственнику, другую часть возьму себе. Это будет справедливо. И скажи спасибо, что не шлепнул тебя.

— А мне? — забеспокоился шакал.

— Ну и тебе перепадет, конечно.

Вдруг послышались шаги, и в комнату ворвался мой младший брат. Не говоря ни слова, он набросился на шакала и повалил его на пол. Следом вошел Парпат, еще двое с автоматами остались стоять у двери.

— Какая встреча! — воскликнул Парпат, не обращая внимания на дерущихся. — По-моему, ты от радости язык проглотил.

Мародер как будто застыл. В ужасе он смотрел на вошедшего.

— А сколько я тебя искал! — продолжал с улыбкой Парпат. — Ты не поверишь, твою мать…

Я вышел за ворота злополучного дома и вдохнул полной грудью свежий воздух. В ушах звенело. Ничего, до свадьбы заживет. Пошатываясь, я направился к баррикаде. Мой карабин был снова при мне, и я был несказанно рад этому. Жаль, что Парпат не дал мне пристрелить ублюдков. Но думаю, смерть не самое страшное, что ждет этих двоих. Я оглянулся. Брат в своем белом плаще одиноко уходил в противоположную сторону. Белый волк-одиночка. Отбился от стаи и не хочет вернуться. Поберечь его надо. Карабин мой спас. Может, даже жизнь мою…

На баррикаде никто не заметил моего исчезновения, как будто я и не уходил вовсе. Мне даже стало немного обидно. Пропадешь — никто и не вспомнит, был ли ты вообще.

— Смотрите-ка, кто к нам идет! — крикнул кто-то. Мы все бросились к стене из мешков с песком и бетонных глыб.

Я увидел милиционера, идущего со стороны автобуса прямиком к нам. Длинная шинель его была расстегнута, а лысая голова блестела на солнце. Издалека он напоминал Наполеона. Он отчаянно жестикулировал, показывая, что у него нет оружия. Какой-то парень с двустволкой крикнул: «Подними руки!» Но милиционер, кажется, был слишком взволнован, чтобы слышать. Не переставая махать руками, он быстро приближался к нам. Никто ничего не понимал.

— Эй, ты! — снова крикнул парень с двустволкой. — Подними руки, если не хочешь смерти!

Милиционер наконец-то понял, чего от него хотят, и повиновался. С поднятыми руками он подошел к нашей баррикаде и остановился в нескольких шагах. С другой стороны пуленепробиваемого заграждения на него взирало несколько десятков пар изумленных глаз. Батоно[4] милиционер был чуть выше среднего роста, довольно-таки полный, с круглым красным лицом. Растительность вокруг его лысины была рыжей, как и щетина на круглых красных щеках. Большие, налитые кровью глаза с черными мешками под ними были полны слез. Он плакал, и пухлые губы его дрожали.

— Что вы делаете, а?! Вы понимаете, что вы делаете?! — кричал он, путая грузинские слова с русскими.

Наши ребята заволновались.

— Да пристрелить его надо! — раздалось со всех сторон. — Мы его как своего приняли, не убили, а он смотри что говорит!

— Застрелить его мы всегда успеем, — сказал высокий бородач в ковбойской шляпе. Он на самом деле был похож на героя вестерна и сейчас неплохо справлялся с этой ролью. — Мы защищаем нашу землю, — сказал ковбой, обращаясь к милиционеру. — Не мы к вам пришли с войной, а вы.

— Нет, нет! — кричал, содрогаясь в рыданиях, грузин. — Мы же люди! Неужели не понимаете? Мы стреляем друг в друга, убиваем! Ради чего, а? Это просто невыносимо! Я не могу больше это терпеть! Не хочу стрелять в вас! Не хочу, чтоб вы стреляли в нас! Мы же не звери, а? Посмотрите на солнце, на небо, разве мы не можем просто жить и радоваться, глядя на эту красоту?

Многие защитники расчувствовались:

— Хороший человек, хоть и грузин. Побольше бы у них таких душевных, и войны бы не было.

— Тогда иди обратно к своим и скажи им, чтоб уходили отсюда, — предложил плачущему милиционеру ковбой, взявший на себя обязанности парламентера.

— Я говорил им, — дрожа всем телом, ответил грузин. — Они тоже не понимают. Никто ничего не понимает. Все сошли с ума. А я так больше не могу. Не хочу больше этого…

И он опять заплакал. А рядом со мной кто-то засмеялся. Я в гневе посмотрел на человека, который мог веселиться в такую минуту, и оторопел. Мой бывший учитель рисования, которого я в школе ужасно боялся, до того он был строгий и щедрый на подзатыльники, вовсе не надрывался от смеха, как мне показалось, а, опустив голову, плакал. Да не он один. Многие тайком вытирали слезы.

— К нам опять гости! — крикнул паренек в спортивках.

Я посмотрел в сторону красного автобуса и увидел, как двое, подняв руки, нерешительно приближаются к нам. Они были похожи на двойняшек. Рослые, светловолосые, с короткими стрижками тяжеловесы. Большое гладковыбритое белое лицо одного походило на лицо другого. Даже дубленки на них были одного цвета и одинаковой длины: коричневые, чуть ниже колен. Один из «двойняшек» опустил руки и знаками показал, что хочет забрать своего сослуживца.

— Эти, наверное, из личной охраны самого Гамсахурдия, — заметил кто-то из ребят. — Не надо упускать такого случая. Убьем их, а?

— На них, должно быть, немало осетинской крови, — подхватил другой, перезаряжая карабин.

— Вы что, с ума сошли?! — возмущенно крикнул ковбой. — Они же с поднятыми руками к нам идут! Мы же не кто-нибудь, а осетины!

Милиционер оглянулся на своих и упал на колени.

— Вайме деда[5]! — закричал он так, что мои волосы встали дыбом. — Помогите мне, не отдавайте меня!

— Тогда лезь к нам сюда, — несмело предложил затравленному милиционеру один из наших и тут же осекся.

Мы все были до того изумлены происходящим, что не знали что и предпринять. «Двойняшки» между тем приблизились к милиционеру, схватили его под мышки и, нехорошо улыбаясь, потащили упирающегося ногами и руками отступника обратно к «Икарусу».

— Отпустите меня! — кричал несчастный, сопротивляясь изо всех сил. — Я больше не хочу участвовать в этом! Не могу стрелять в людей, слышите?! Да пустите же меня, говорю вам!

На минуту ему удалось вырваться. Он упал на колени и, подняв руки к безоблачному зимнему небу, воскликнул:

— Боже, разве тыне видишь, что тут творится?!

Но Бог, кажется, не видел, потому что «двойняшки» подхватили его и поволокли дальше.

— Мы что, так и отпустим его?! — возмутился один из наших. — Они же его убьют!

— Была бы у меня еще одна граната, — услышал я голос бабахнутого, — я бы взорвал их к чертовой матери.

— Опять за старое! — не сдержался паренек, спасший ему жизнь. — Ты, видно, не хочешь умереть своей смертью.

— Да при чем здесь граната! — крикнул кто-то. — Хорошего человека на казнь ведут, а мы сидим тут сложа руки. Бог нам не простит этого.

— Это не наше дело, — сказал авторитетно ковбой. — Пусть сами решают, кто из них прав, а кто виноват.

Все заволновались.

— Да пошел ты знаешь куда со своей шляпой! — крикнул седой бородач, целясь из револьвера в «двойняшек». — Нет, промахнусь, — он вытер пот со лба. — Зря мы отпустили с ними парня! Надо было взять их в плен.

— Так они тебе и сдались, — возразил усач с двустволкой, в свою очередь прицеливаясь. — Убьем тех двоих, а этого спасем!

— Да, да, правильно! — орали все.

Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Ну да, младший брат, кто же еще. Даже напрягаться не стоит, чтоб догадаться, чего он хочет. Я отрицательно покачал головой и посмотрел в его глаза, полные бешенства. В спину я не буду стрелять. Нет. И патрон всего один после ночного боя. Я его на всякий случай себе оставил. Братишка в досаде сплюнул и исчез.

— Нет, не стреляйте! — кричала между тем одна из женщин, приносивших нам вкусные осетинские пироги. — Вы можете попасть в того, хорошего! Да и поздно уже — они его за автобус затащили! Какие же вы после этого мужчины?!

Наступила зловещая тишина. Все смотрели на красный, весь в пробоинах «Икарус» и чего-то ждали.

КОЛОРАДО

В тот морозный вечер я стоял на перекрестке улиц Исаака и Сталина и смотрел, как наши, припав к амбразурам баррикады, лупили по грузинам из ружей и карабинов времен Бега Кошты[6]. Оккупанты в свою очередь мочили наших из автоматов и пулеметов, и пуль на это дело не жалели. Грохот от стрельбы был знатный, аж в ушах звенело, а толку никакого — из наших никто не пал, следовательно, потери у грузин были не больше. Это бескровное шоу с элементами пиротехники продолжалось довольно долго и закончилось внезапно с появлением Колорадо. Он довольно грубо оттолкнул меня, стоящего у него на пути, и прошествовал на баррикаду, к одному из шоуменов. У последнего был до того свирепый вид, что ужас охватывал всякого, на ком останавливался его взгляд. Но тут случилось нечто невероятное, не укладывающееся в моей, признаться, не очень смекалистой голове. Увидев Колорадо, «свирепый» как-то сник и стал до того жалок, что мне захотелось ободрить его мужественными словами, но я пожалел о своем намерении, ибо тот, отбросив винтовку, хотел сдаться грузинам. Только было уже поздно. Колорадо мгновенно очутился возле него и прикладом автомата ударил по лицу. Свирепый шоумен немедленно рухнул на гололед, и Колорадо ногами начал месить несостоявшегося предателя, словно тесто для пирогов. С нашей стороны стрельба прекратилась, все бросились смотреть на захватывающую дух драму, главный герой которой настиг проворовавшегося ублюдка и воздал ему по заслугам. Какая-то женщина бросила к ногам Колорадо свою грязную косынку, и тот, повинуясь древнему обычаю предков, отпрянул от своей жертвы.

Поправляя кепку-бейсболку на своей остроухой голове, Колорадо двинулся прямо на меня, и я порядком струхнул, хотя не чувствовал за собой никакой вины. Гроза прошла мимо, и я облегченно вздохнул — но преждевременно, как оказалось. Колорадо вернулся и бросил мне короткое, жесткое: «Пошли!» Я недоумевал, потому что не был знаком с ним, — но тем не менее пошел за человеком, о котором ходили такие слухи, что кровь стыла в жилах. Внезапно он остановился и, обернувшись ко мне, хриплым голосом спросил:

— У тебя есть оружие?

Я ответил, что есть, и, вытащив спрятанный под телогрейкой обрез двустволки, показал его чудо-воину. Увидев мой пугач, Колорадо усмехнулся и предложил: «Если хочешь увидеть грузин на самом деле, идем со мной». Я не хотел, но почему-то согласился.

Колорадо перелез через забор в сад заброшенного дома. Я последовал его примеру и, увязая по колено в лежалом снегу, двинулся за своим новым товарищем. Я, конечно же, был рад, что Колорадо взял на дело именно меня, и даже гордился оказанной честью. Но меня мутило от страха при мысли о том, что нас ждет там, куда мы так стремительно продвигаемся.

Насколько я понял, мы пробирались в тыл грузинам и, чтобы не засветиться, шли огородами. То и дело нам попадались пустые, брошенные хозяевами дома, которых еще не успела коснуться рука мародера. Меня невольно тянуло к этим жилищам одобычиться, и лишь присутствие Колорадо заставляло воздержаться от этого веселого предприятия. Но тут перед моим взором предстал великолепный особняк подпольного миллионера Боле, дочка которого отвергла моего друга Хряка и вышла замуж за какого-то недоумка-грузина. Брак по расчету, оба из богатых семей. Сучка, могла бы подать руку помощи Хряку, чей отец спился и в последнее время опохмелялся тройным одеколоном — самая низшая стадия алкоголизма в нашем городе. «Ну так погодите же! — думал я в благородном негодовании. — Я вынесу всё ценное, что найду, и подожгу ваш дом! Вот Хряк обрадуется». Будет и на нашей улице светлый праздник, засмеялся я злорадно, и как безумныйринулся к дому, полному сокровищ. Выстрел и свистнувшая над головой пуля заставили меня замереть на месте. Рот открылся сам собой, и я прикрыл его обеими руками, чтобы удержать готовое выпрыгнуть бешено бьющееся сердце.

— Что ты творишь, мать твою?! — услышал я хриплый голос Колорадо. — Сейчас не время заниматься подобными делами, нельзя просто так грабить людей.

— Он же первый негодяй и приспешник оккупантов! — возмущенно воскликнул я, прикрывая свою алчность и месть громкими словами. Но Колорадо был искушен в подобных вещах.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказал он. — Вот этот автомат, — Колорадо поднял руку с оружием и потряс им, — купил он, и еще много чего. Доить надо тех, кто не хочет помогать и не воюет, ты понял?

Разговор был окончен, и мы двинулись дальше.

Отягощенный автоматом и боеприпасами, Колорадо неумолимо шагал вперед, оставляя в снегу глубокие следы, по которым робко и с опаской ступал я. Мне хотелось крикнуть: «Эй, остановись! Куда ты идешь и ради кого рискуешь? О тебе уже и так идет недобрая слава мародера и убийцы. Люди ненавидят тебя за твою храбрость и дерзость. Они готовы предать тебя смерти вместе с твоими братьями только потому, что вы можете и делаете то, на что не способны они, трусливые твари!» Но я промолчал. Скорее всего он не понял бы меня или, того хуже, подумал бы, что взял с собой в попутчики труса. И хотя я на самом деле отчаянно трусил, мне не хотелось, чтобы об этом узнал Колорадо.

Свет многочисленных костров, лай собак, редкие автоматные очереди и гул, издаваемый армией грузин, были нам наградой за наш неожиданный и, как мне казалось, легкомысленный марш-бросок. Я был ни жив ни мертв от страха и усталости, когда мы остановились перед большим блочным домом, окна и двери которого выходили в сад. Колорадо осторожно прошел к деревянной, пахнущей олифой двери и попытался ее открыть, но дверь не поддалась. Он вернулся и сказал:

— За домом грузины, я обойду дом вот так, — он показал как, — а ты пойдешь вон к тому забору, — он показал к какому, я не видел, но понял, — и метнешь вот эту штуку через забор. — Он сунул в мою онемевшую руку лимонку. — Они близко, ты не промахнешься. Да, сделаешь это, как начнется стрельба, не раньше.

Я молчал.

Он усмехнулся и добавил:

— Потом можешь делать ноги или подождать моего возвращения. В любом случае выбор за тобой.

Колорадо ушел, а я остался один на один со своим страхом, набросившимся на меня с новой силой. Но страх не помешал мне отойти от дома вглубь зимнего сада, выбрать там дерево с толстым стволом и спрятаться за ним.

Я смотрел на темно-синий бархат неба и думал. Говорят, вокруг некоторых звезд вертятся такие же планеты, как наша Земля. А на некоторых планетах существует жизнь. Неужели и там гуманоиды или негуманоиды истребляют друг друга из-за клочка планеты, на котором вполне мирно можно жить всем? Хотя… можно себе представить, как оборонялись бы марсиане, если бы к ним вторглись с какой-нибудь другой планеты, например…

Космические мои размышления прервала стрельба и крики за домом. Недолго думая, я побежал к дощатому забору, который скрывал меня от милицейской армии грузин, и, вырвав зубами кольцо гранаты, метнул ее за гнилую ограду. Прогремевший взрыв придал мне храбрости. Мать мою и всех родичей в придачу! Какое-то непонятное веселье овладело мной, засохший язык выталкивал из моего нутра не совсем разумные слова. Волна отчаянной отваги сменялась мутной волной тошнотворного страха. Всё происходящее было безумием, в которое я вписался с удивительной быстротой и точностью. Я обнаружил в себе такую кровожадность и жажду убивать, что испугался самого себя. «Вот теперь мы посмотрим!» — визжал я, с удивлением слушая собственный голос откуда-то со стороны. Но осторожность храбрости не помеха, и я снова спрятался за деревом.

В доме послышался шум, кто-то страшно кричал, а окна изнутри осветились пламенем. «Наверное, Колорадо ранили», — подумал я, холодея от ужаса. Но это был не он. Деревянная дверь, не выдержав чудовищных ударов ломившегося наружу, слетела с петель, и в сад выбежал громадного роста милиционер, охваченный пламенем. Он упал спиной на снег и начал извиваться подобно огненной саламандре. Вслед за ним из дома выбежали еще двое в нелепых шинелях. У одного в руке было ведро. Другой держал одеяло. Им удалось потушить огонь, охвативший их товарища. Я же, прицелившись из своего куцего ружья, с досадой отметил, что даже с такого близкого расстояния мне ни за что не убить их: слишком короткие стволы, мои пули не причинили бы им вреда, но побудили бы милиционеров к ответным действиям. Эти свиньи не посмотрели бы на мой нежный возраст. Шлепнули б на месте. В этом я мог не сомневаться. Оставалось только ждать случая, чтобы угостить незваных гостей. Я сидел в своем укрытии тихо как мышь, слушая, а порой выглядывая из-за ствола дерева, не приближаются ли враги.

Один из милиционеров проверил пульс на шее лежащего великана.

— Пульс у него есть, — сказал он.

— А как это случилось? — спросил другой.

Проверивший пульс дрожащим голосом начал рассказывать:

— Мы грелись у костра. Вдруг вижу, какой-то парень в кепке целится в нас из автомата. А потом он начал стрелять. Мать моя, я был в Афгане, но даже там такого не видел! Кругом все попадали: кто с раной в боку, кто с дыркой в голове. Гиви тоже ранило, и он упал прямо в костер, а потом взрыв и паника. Кричали, что осетины зашли нам в тыл и режут всех своими ужасными кинжалами. Я упал и, кажется, вырубился, а когда очухался, заметил, что Гиви выбрался из костра и, пылая как факел, бросился в этот дом. Остальное ты видел сам.

— Да, видел, — услышал я голос другого милиционера. — Не приведи господь еще раз увидеть такое. Может, заберем его отсюда?

Они взяли под мышки вспыльчивого уаига[7] и потащили его дымящуюся тушу волоком к злосчастному дому. Из черного проема выломанной двери полыхнуло огнем короткой очереди. Один из тащивших упал лицом вперед и тут же стих, другой присел на снег и всё пытался подняться. Из дома вышел Колорадо и великодушно протянул ствол автомата страждущему. Тот ухватился за него, как утопающий за соломинку, и спроклятиями поднялся на слабеющие ноги. Выстрелом в лицо Колорадо заставил грубияна замолчать.

При свете луны Колорадо показался мне фантастическим существом, пришедшим к нам с одной из тех далеких звезд, — не ведающим ни страха, ни жалости. «Он, наверно, забыл про меня. Если увидит, пришьет непременно», — подумал я, вужасеприжимаясь к корявому стволу дерева и оттуда наблюдая за действиями инопланетянина. Задумчиво смотрел Колорадо — или тот, кто им казался, — на поверженных врагов, как вдруг дымившийся великан зашевелился и пополз к дому, откуда недавно вылетел подобно болиду. Колорадо, казалось, был удивлен такой живучестью и ногой перевернул ползущего.

— Не убивай меня, — взмолился милиционер, — я такой же осетин, как и ты.

Эти жалобные слова, произнесенные на ломаном осетинском, привели инопланетянина в неземную ярость.

— Уж лучше бы ты промолчал! — крикнул Колорадо. — Ты зачем сюда пришел? Убивать своих братьев?! Так получай за это!

Прикладом автомата Колорадо принялся бить лежащего, и вскоре голова великана превратилась в кровавую массу.

Из проклятого дома вышел еще один — в длинной шинели, вооруженный автоматом. Увлеченный расправой, Колорадо не заметил целившегося в него врага, бочком обошедшего место казни. Милиционер вел себя довольно странно: он не стрелял, хотя пытался. «Заело!» — обрадовался я. Тот, не видя меня, приблизился к дереву, за которым я прятался, и, прислонившись к нему спиной, дрожащими руками начал разбирать свое забарахлившее оружие. Еще недавно я бы не смог выстрелить в живого человека. Но увиденное и пережитое за последние два часа, а может, и того меньше, сделало меня совершенно другим. Из мирного обывателя, зацикленного на собственных проблемах, я превратился в жаждущего крови ублюдка. Я приставил обрез к затылку грузина — от неожиданности тот выронил автомат из непослушных рук и что-то пробормотал, я не расслышал, — и выстрелил. Полголовы как не было.

Милиционер лежал спиной к звездному небу и дрыгал конечностями, пытаясь отвоевать у смерти несколько секунд уходившей от него жизни. Я посмотрел на его погоны и перекрестился: это был оборотень! На правом плече его блестели мелкие лейтенантские звездочки, но три большие звезды на левом показывали, что убитый был настоящий полковник. Какую шутку отколол перед смертью этот клоун… Остатки страха я выблевал на снег, а полой шинели убитого вытер свое забрызганное кровью лицо. Батоно полковник, или кто ты там, зачем ты пришел сюда? Кто призвал тебя на войну? Ты послушался диссидента, недавно выпущенного из сумасшедшего дома, и пришел убивать нас? Разве ты не знал простую истину: кто придет с мечом, от меча и погибнет? Ты поздно раскинул мозгами в чужом саду незнакомого тебе народа. Как дохлого бездомного пса зароют тебя, и тут же забудут твою безымянную могилу. И долго еще родные будут ждать твоего возвращения, если ты, конечно, человек, а не оборотень…

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 50; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!