Иди сюда, парень 3 страница

Я смело вышел из укрытия и перешагнул через труп. Чувствуя себя свободным и способным на всё, подошел к Колорадо. Комками снега тот счищал запекшуюся кровь с приклада автомата. Увидев меня, он сказал:

— У меня кончились патроны, но я знал, что ты где-то рядом.

И тогда я спросил его:

— За что ты хотел убить ту гориллу? Там, на баррикаде?

Колорадо, казалось, пропустил мой вопрос мимо своих необычных ушей.

В саду засвистело, но это были не соловьи. С деревьев посыпались скошенные пулями ветки. Мне не терпелось убраться отсюда подобру-поздорову.

— Дня два назад, — спокойно начал Колорадо, — я взял этого козла на дело. Его вид обманул меня. Я думал, в таком могучем человеке не должно быть места для страха. — Он усмехнулся. — Грузины нас обнаружили слишком рано. Пришлось отстреливаться. Я оглянулся убедиться, что с типом всё в порядке, но того и след простыл. Мне удалось выбраться. В ту ночь я не нашел его. Он же зашел к Боле и потребовал от моего имени денег. Боле, конечно, не поверил, и эта мразь прострелила ему ногу. Затем он связал раненого и изнасиловал его беременную дочь.

Я прикусил губу, чтоб не улыбнуться. Все-таки есть на свете справедливость! Хряк, твою мать, с тебя причитается. Я вспомнил заплаканное лицо друга во время той богатой свадьбы, что Боле сыграл для своей единственной дочки.

Пули визжали не умолкая. Но я уже не боялся и даже хотел, чтоб одна из них попала в меня — только слегка, конечно, чтобы похвастаться раной, полученной в настоящем бою, той, которую любил. Сладкая дрожь пробежала по телу...

Голос Колорадо вернул меня к действительности:

— Возьми свой трофей, больше нам здесь делать нечего.

ИСТОРИЯ С КУРИЦЕЙ

Олегу Дарку

Стрелок из меня никудышный, но однажды в Присе я с пятнадцати метров или около того попал в глаз курице из карабина. Мне не верят, когда я рассказываю об этом, и дело тут совсем не в курице, и даже не в яйце, которое она, возможно, снесла накануне в еще не сгоревшем курятнике. Просто мне хочется поведать о том, как я, увидев дым над селом на склоне горы, не остался в городе под тем или иным предлогом, а помчался с несколькими добровольцами на помощь присским ополченцам. Мы прибыли туда после Парпата, то есть слишком поздно. Он со своими ребятами уже отбил атаку грузин и прогнал их обратно в Еред, откуда потом целую неделю доносился плач; еще я слышал, будто у ворот каждого второго дома этого села стояло по крышке гроба, а то и по две. Впрочем, слухам я не очень-то и верю, но, как говорится, за что купил, за то и продаю.

Как бы там ни было, грузины своего добились. Они сожгли Прис дотла и по ходу дела убили нескольких пожилых сельчан. В числе убитых оказался мой дальний родственник — электромонтер дядя Шалико. Он был похож на доброго медведя из мультика, с самого детства его помню. Бывало, придет он на нашу улицу, гремя цепью, которой он привязывал себя к столбу, и вся пузатая мелочь сбегается и ждет представления. Дядя Шалико раздавал нам мятные конфеты, и мы, посасывая карамель, смотрели, как он косолапо лезет на верхушку столба в этих своих кошках поменять сгоревшую лампочку или починить провод. Иногда отец зазывал его к нам домой пропустить стакан-другой вина. Дядя Шалико заходил, и я, гордый тем, что у нас такой важный гость, вбегал за ним следом. Он всегда сажал меня на колено, пока мать накрывала на стол, и гладил по голове. После второго кувшина раскрасневшийся дядя Шалико давал мне три рубля, на которые, если мать не отберет, я потом с пацанами покупал сигареты...

Постояв немного над телом дяди Шалико, лежавшим недалеко от его сгоревшего дома, и пробормотав «рухсаг у», я поднялся наверх, к каналу над селом. Черт возьми, сколько я увидел там мертвых грузинских солдат! Вода в канале почти пересохла, и свиньи, принимавшие там раньше грязевые ванны, теперь обжирались вывалившимися кишками одного из убитых. Меня мутило, однако я стал считать, сколько же душ все-таки уволок дьявол из вонючего канала в пекло. Вдруг откуда-то появилась еще свинья с окровавленной харей и чуть не укусила меня, дрянь. Я отскочил в сторону, а она, спустившись вниз, принялась за трапезу. Подбежали двое парней с автоматами и начали стрелять в людоедов, крича, что этак свиньи съедят всех солдат и грузинам нечего будет предложить в обмен на заложников. Визг поднялся невообразимый.

Мне стало совсем нехорошо, и я побрел дальше, к танку, зарывшемуся стволом в ил. Пацан с бритой головой увязался за мной, он говорил, что экипаж скорей всего остался внутри и неплохо было бы взорвать их к такой-то матери. Я закинул в открытый люк башни лимонку. Удовлетворенный взрывом, мальчишка взобрался на башню танка и пролез внутрь. Может быть, я и подождал бы его, и продолжил бы с ним знакомство, но у него не было старшей сестры, пусть даже страшненькой, и он стал мне неинтересен.

Повернув обратно, я пошел вдоль канала к центру села, куда прибывали группы вооруженных людей. Все говорили о контратаке, некоторые кричали, что надо бы взять Еред и сжечь его со всеми жителями. Крикуны хреновы. Ну их к свиньям.

В тени огромного ореха отдыхали ребята, среди них я заметил приятеля, служившего в Афгане, подошел к нему и присел рядом. Он кивнул на валявшуюся у ног пустую трубу от «Мухи» и тоскливо сказал:

— Не берет.

— Что не берет? — спросил я озадаченный.

— Да броню не берет, — сказал приятель, кивая на стоявший за дорогой подбитый грузинский БМП. — Дважды стрелял в него из «Мухи», оба раза попал, но это дерьмо не берет броню.

Приятель со злобой пнул ногой зеленую трубу.

Сидевший у забора парень с автоматом, откусив от недозрелого яблока, сказал, что Парпат в сегодняшнем бою замочил восьмерых грузинских солдат из одного рожка. Другой, в камуфляже, с бульдожьей мордой, сплевывая косточки от алычи, заспорил:

— Не восемь, а пятнадцать солдат.

— Ты-то откуда знаешь? — скривился любитель кислых яблок.

— Мне рассказал об этом тип, видевший всё собственными глазами, — заявил бульдог, чавкая.

— Проклятая «Муха», — не унимался приятель, служивший в Афгане. — Ею и консервную банку не пробьешь.

— А как он их убил? — спросил я парня с бульдожьей мордой.

Выпучив глаза, тот начал рассказывать:

— Парпат, двое местных и тип, видевший всё собственными глазами, пошли на разведку. Они услышали грузинскую речь, доносившуюся из оврага, и остановились. Местные, кажется, струсили и зашептали: мол, это, скорей всего, наши и лучше вернуться, потому что ребята примут нас за врагов и перестреляют. А Парпат подкрался к оврагу и, увидев пятнадцать грузинских солдат, уложил их, но не с одного рожка, как все говорят, а из двух больших спаренных, да еще лимонки закинул.

Любитель кислых яблок хотел возразить, но тут возле нас, подняв облако пыли, тормознула белая «семерка» Гамата. Из машины в числе прочих вылез тип в светлом пиджаке и черных отутюженных брюках, лицо закрывали модные солнцезащитные очки. Его облик так не вязался с тем, что происходило сейчас вокруг. Я не сразу узнал в нем Колорадо, только когда он улыбнулся и заговорил со мной. Мы обнялись, и после взаимных приветствий Колорадо спросил:

— Что это у тебя на плече?

— Карабин, — ответил я.

— А где твой автомат?

— Нету, — сказал я потупившись. — И Парпат обещал мне автомат, и Хубул, со складным прикладом...

— Никуда не уходи, — бросил Колорадо и, сев обратно в машину, посигналил. Вскоре появился Гамат, но, прежде чем завести свою «семерку», он отвел меня в сторону и зашептал, что Колорадо приехал из Москвы.

— Знаю, — сказал я тоже шепотом.

— Он, наверное, устал с дороги и голоден.

— Безусловно.

— Неплохо было бы раздобыть ему еду, курицу, например, или...

Тут Гамат, выхватив пистолет, стал стрелять в пробегающего мимо поросенка, который, взвизгнув, бросился в чей-то сад и исчез в зарослях.

— Не попал, — огорчился Гамат и сел в машину. Стекло дверцы спустилось, и Колорадо спросил:

— Ты какое оружие хочешь?

— Пулемет, — выпалил я не задумываясь.

Колорадо кивнул, и «семерка», забуксовав, сорвалась с места.

Раздобыть еду для голодного друга святое дело, и я, сняв карабин с предохранителя, пошел на охоту. В селе всё, что не успело сгореть, мычало, хрюкало, гоготало и кудахтало. В корову с печальными глазами я не стал стрелять, от вида свиней меня тошнило, а гусятину я терпеть не могу. Оставались поросята и куры. Возле тлеющего дома моей тетки, куда забрел по старой памяти, я увидел целую кучу куриц. Остановившись в пятнадцати шагах или около того, я прицелился и выстрелил. Подбитая курица налетела на меня, но я сбил ее кулаком, и она упала на траву и заметалась, хлопая крыльями, таща на перебитой шее болтающуюся голову. Я отфутболил ее в кусты шиповника, где она и затихла. В другое время я, может, и удивился бы, увидев на голове птицы дырку вместо глаза, через которую можно было посмотреть на сгоревшее хозяйство моих родичей. Но сейчас я просто взвесил на руке тушку, потом подстрелил еще парочку, взял их за ноги и потащился обратно к центру села.

Уже стемнело. Всюду говорили о том, что в Еред стягиваются войска и бронетехника со всей Грузии, и мне ужасно захотелось домой. Положив «дичь» на траву, я собрался незаметно улизнуть, но тут, сверкая фарами, подъехала машина Гамата. Колорадо опустил стекло и сказал:

— Садись.

Я открыл заднюю дверцу «семерки» и плюхнулся на сиденье.

— Завтра в городе зайдешь к Хубулу, — продолжал Колорадо, закуривая. — И он даст тебе пулемет.

— На твоем месте я бы взял складной автомат, — зевнул Гамат.

— Я всегда мечтал о пулемете, — сказал я и тоже зевнул. — Я убил трех куриц.

— Хорошо, — сказал Гамат.

— Ты на ночь здесь останешься? — спросил Колорадо.

У меня екнуло сердце: проверяет, гад, подумал я, вытирая испарину со лба. Если не останусь, не видать мне пулемета.

— Да, — сказал я. — А вы разве нет?

— Мы? — удивился Колорадо. — Мы поедем в город.

— Ну ладно, — сказал я, собираясь покинуть уютный салон. — Спокойной ночи.

— Закинь по-братски кур в багажник, — попросил Гамат.

Машина рванула, как будто за ней гнался танк, и увезла Гамата, Колорадо, трех куриц — одну с выбитым глазом — и мою спокойную ночь.

ПАРПАТ

Только мертвые увидят конец войны.

Платон

Мысли перед боем бывают самые разные, но все они тонут в мутной жиже страха, разбавленной отчаянием.

Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…

Неслышный, подогретый солнцем ветер плавно качает верхушки деревьев. Помнят, помнят меня эти акации, бросающие тень на Парпата, замершего с гранатометом на плече. Еще недавно я удирал с уроков и приходил сюда, в парк, выкурить пару сигарет, спрятанных под большим красным камнем, в памяти которого запах моей еще не волосатой задницы. Теперь на этом камне стоит поджарый, в камуфляжных штанах и бордовой футболке, невысокий гранатометчик. Ребята расступились и, застыв, смотрят на миндальное дерево, одиноко стоящее на склоне горы справа от трассы. Как долго он целится. Я зажмурился. Опять промажет. Грянул выстрел, двенадцатый по счету, кажется, а может, тринадцатый. Нехорошее число. Постой-ка, а сколько было в СССР республик, не тринадцать? Нет, пятнадцать. Да здравствует созданный волей народов единый могучий Советский Союз… Тьфу, с утра в голове крутится чертов гимн… И эта огромная ядерная держава ломалась и рушилась прямо на моих глазах. Всё, чему нас учили и во что я свято верил, оказалось чудовищной ложью! Психические расстройства появились не у меня одного — у целого поколения, но это совсем не утешает. Мы ненавидим и убиваем. В нашей крови вирус войны. Против него еще не придумали вакцины. Болезнь моя протекает очень бурно. Страх, отчаяние и ненависть высушили меня. Пролитая кровь не утолила моей жажды. Я хочу убить как можно больше грузин, на их территории, захватить Тбилиси и устроить там резню, как они прошлой зимой в Цхинвале. Да, подложила нам свинью мумия, лежащая под стеклянным колпаком в мавзолее. Недавно пацан какой-то читал стишки на площади. «Ленин, Ленин, дологой, ты подох, а я живой. А когда я подласту, твою палтию послю». Старичье накинулось на мальчонку. Выжившие из ума мудаки едва не впились гниющими деснами в напуганную детскую плоть. Ребята, смеясь, отогнали беззубых хищников от неоперившегося, но уже наглеющего птенца. Орлом будет — если дадут вырасти. Нас всех хотят согнать с наших земель, уничтожить. Анекдот недавно слышал. Летит самолет с иностранцами на борту. Вдруг объявляют: «Господа, мы пролетаем над Южной Осетией. Народ этой непризнанной республики поразительно живуч. Там нет ни газа, ни электричества, вода по праздникам, и то не всегда, голод, наводнения, землетрясения, и плюс ко всему Грузия пытается истребить их, но они продолжают жить и размножаться». Тут какой-то американец не выдерживает и кричит: «А вы их дустом, дустом!» Я хохотал до слез. Надеюсь, душа вождя пролетариата горит в аду за наши земные страдания… Утром, когда шел сюда, дорогу перебежала кошка — не черная, но всё же настроение изгадила. Пальнул в нее из пулемета, да не попал. Кошка в ужасе метнулась к ограде и застряла в щели деревянного забора. Я схватил ее за хвост и стал бить царапающийся и мяукающий комок о пыльный асфальт. Выбив из кошки все жизни, швырнул труп в темные воды Лиахвы. Только потом вспомнил, что надо схватиться за яйца. За свои, конечно. Так и сделал: трижды почесал мошонку и столько же раз сплюнул... Снова выстрел. «Перелет», — смеются вокруг. Зря старается Парпат, всё равно лучше Сереги из этой бандуры никто не стреляет. Серега приехал к нам из Алагира, русский, а говорит по-осетински лучше, чем я. Он бы давно разнес зеленую ветвистую мишень в щепки, но у Парпата другое на уме — взять ТЭК! Это самоубийство, но все молчат. Никому не хочется прослыть трусом. И я молчу. Вожаку виднее. А Парпат на самом деле похож на волка. Веселый такой волчара, скалящий зубы, но глаза его редко смеются, зато пронзают насквозь. Знает всех поименно и кто чем дышит. Презирает скулящих с поджатыми хвостами, а с отважными шутит. Со мной не раз шутил, значит, в стае я не последний. Интересно, ему самому никогда не бывает страшно? Нет, по-моему. В самых безнадежных ситуациях его смех придавал силы, и, если бы он предложил мне идти на БМП с одной лишь гранатой, клянусь, пошел бы. Как же я хочу быть похожим на него! Скоро, наверное, стану. Но пока лучше не думать об этом.

Надо отвлечься — да, конечно, — и я ныряю в теплый омут прошлого. Вижу себя подростком, в синей школьной форме, сидящим на камне и затягивающимся сигаретой «Колхида». Накурившись до легкой тошноты и головокружения, я забирался на колючие ветки акации, срывал гроздья сладких белых цветков и объедался ими, чтобы перебить табачный запах. Колючки тоже шли в ход — вонзались в упругие попки одноклассниц. Звонок. Атас! Тело движется по коридору! Ну и кликуха у завуча-математика.

— Брысь по классам! — рычит завуч, сверкая платиновыми фиксами и лысиной. Серая двойка висит на нем мешком, в руке журнал, в легких рак, но на вид бодрый. Лечится у какого-то знахаря в Кутаиси, хотя курить не бросил. Приз зазевавшимся ученикам от Тела — подзатыльники и щелчки.

Я рванул к спасительной двери библиотеки, сыт по горло его призами. Там особая атмосфера: тихо как на кладбище и пахнет пыльными книгами, пожелтевшими от времени. Шедеврам мертвых классиков грош цена, их никто не читает, а книгами вождей нельзя даже подтереться: не расстреляют, конечно, — не те времена, — но по головке точно не погладят. Я делаю вид, будто интересуюсь Дюма, и даже беру в руки «Трех мушкетеров», но библиотекаршу не проведешь. Дюжая тетка выталкивает меня в темный коридор, прямо в лапы контуженному директору-фронтовику — бывшему разведчику. Старый пердун, видать, по привычке прятался в засаде. Он громко втолковывает мне, нерадивому ученику, как нехорошо опаздывать на уроки, а чтоб слова не прошли мимо моих ушей, жестко массирует их. Ох, как больно! Хочу вырваться из рук маразматика, но боюсь: рвану, а уши останутся у него как трофеи. «Вас к телефону!» — кричат директору из учительской, но тот не слышит и переходит к самым страшным пыткам — шалабанам. Думаю, не один пленный фашист раскололся, когда его допрашивал наш директор.

Напоследок я получаю пинок и влетаю в класс, где царит оживление после большой перемены. Все неохотно садятся на свои места, достают учебники из портфелей. Стук в дверь. Учительница физики Валентина Николаевна — голубоглазая, с льняными волосами — строго смотрит на нас, затем встает из-за учительского стола и идет на тонких каблучках к выходу. Эффектная женщина наша физичка: одевается по моде, прыскается французскими духами и как никто в нашей школе знает законы притяжения, но почему-то метит в старые девы. Будь я постарше, непременно женился бы на ней и лапал бы ее большую грудь и ляжки. Мои покрасневшие ушки на разгоряченной макушке стараются уловить суть разговора между сексапильной физичкой и старшей пионервожатой, голос которой звучит как горн. Ага, речь о сапогах: очень хорошие, югославские, но, увы, жмут. Вожатая просит Валентину Николаевну сбавить цену. Но та физически не может: не ее сапожки, соседка продает. А Мадинка витает в облаках с залетным петухом из восьмого «Б». Посмотри-ка лучше на свой стул и смахни кнопки! Интересно, чьих это рук дело? Алана? Но он, кажется, и не подозревает, почему полкласса следит за Мадиной. А это кто трясется от беззвучного смеха? Бусиш? Точно он. Я же предупреждал его в прошлый раз: «Не лезь к Мадинке, по-братски прошу». А он мне: «Не твое дело, захочу и полезу». — «Не мое дело, говоришь? Ну, тогда не обижайся».

Губу ему верхнюю разбил, но урок, кажется, не пошел впрок. В который раз придется калечить кулаки об его кривые зубы. Может, подойти и встряхнуть Мадинкин стул? Нет, воздержусь, ребята засмеют, да и самому интересно, что из этого выйдет. Кое-кто из девочек в курсе дела, но молчат в тряпочку: конкурентка облажается, хи-хи, — а близкие подружки не знают, не то визг бы подняли. Я упорно смотрю на Мадину, пытаясь привлечь ее внимание. Нет, не до меня ей. Другой засел в ее куриных мозгах. В парке их видели в сумерках. У Чертова колеса прижимались друг к дружке. Как же ненавижу ее дружка! Вот набью ему морду! Правда, в прошлой драке за школой этот пентюх размазал меня по асфальту баскетбольной площадки. И я серьезно занялся боксом. Научился разным хукам. Выбивал бешеными прямыми пыль из груши, долбил боковыми и снизу. Тренер-грузин и то хвалил: «Реакция у тебя хорошая, парень, а если не будешь пропускать тренировки, через год в Батуми поедешь на соревнования». Обожаю море. Уж я постараюсь, мас, не подведу, генацвале…

«Уау!» — вскакивает Мадинка со стула, хватаясь за свои пышные ягодицы. Юбка, и без того коротенькая, задирается, и половина класса любуется ее желтыми трусиками. У меня мгновенная эрекция, несу полнейший бред. «Может, присядешь и на мое набухшее жало? Расстегнуть ширинку? Показать тебе в густом лесу одноглазого великана? Дура, ты мне глаз чуть не выколола, я же пошутил!» Ну и когти у киски. А покраснела как! Хочет не меньше моего, но держится. Дай хотя бы кнопку вытащить… «Ай!» — вскрикиваю уже я. Тяжелые ключи Валентины Николаевны попали мне в голову. Забыл про ее меткость. Мой скулеж заглушает барабанная дробь из пионерской. У нас барабанщиком был карлик-десятиклассник. Злющий-презлющий. Увы, я тоже не вышел ростом и сидел за первой партой, рядом с вонючкой Манони. Ох и несло от нее. Она, наверное, писалась и не подмывалась. Я дергал соседку за рыжие косички и спрашивал, почему от нее такая вонь. В ответ Манони била меня по голове толстым учебником литературы. Мало-помалу я привык к ее запаху и перестал надоедать классной просьбами пересесть за другую парту…

Громыхнуло. Детство разнесло в клочья. Оглушенный, всплываю на поверхность и барахтаюсь в водовороте. Еле вырвался. Теперь бы до берега родного дотянуть. Плыву из последних сил, еще несколько взмахов… Что это? Серыми жирными крысами заполонена моя земля. Оглядываюсь по сторонам: боже, я среди хищников. Они подбадривают меня, щелкая клыками: не трусь щенок, прорвемся! «Да, да, мы перебьем отвратительных крыс!» — тявкаю я, выбираясь на сушу. Перед атакой не мешало бы отдохнуть, обсохнуть. Куда там. Только перекур — и то потому, что вожак пробует новый гранатомет.

Дрожащими руками достаю из кармана пачку желтых абхазских сигарет «Солнце» и закуриваю. «Курение вредит вашему здоровью», — это я знаю с детских лет, а что война — лекарство против морщин, узнал сейчас. Прихожу в себя. Хлопаю глазами, смотрю туда-сюда. С того времени почти ничего не изменилось, разве что обесточилось Чертово колесо и засохло дерево, к которому я прислонился, — дурной знак, прочь от него. Как же я раньше не заметил. Снова чешу мошонку и сплевываю.

Всё, что вижу сейчас, будет и завтра. Может, дождиком летним умоется новый день, и многие из ребят, собравшихся у раскрытых деревянных ворот парка, будут сидеть на лавочке у моего дома, слушая плач матери. Как это дико. Нет, уж лучше я сам постою с опущенной головой у хором вон того, с новеньким автоматом, и послушаю причитания его мамочки. Я чувствую твое напряжение, приятель, и это радует меня. Какие мысли сделали твое пятнистое лицо пепельным? Куда подевалась та дерзкая улыбка, обнажавшая зубы с гнильцой? Помнишь, как ты наехал на меня в самом начале войны? Хотел показать ребятам свою крутость. Я не ответил тогда, проглотил, но не забыл и сейчас намерен поквитаться. Нет, раздумал. Ты слишком жалок. На говно наступишь — будет вонять. Это про тебя. Ладно, проехали. Расслабься…

Надо бы заправиться феназепамом, не то сердце разорвется в груди: тук, тук, тук, тук, тук… Страшно. На лбу испарина, в животе урчит. Хочется срать, впрочем, ссать тоже, и тошнит. Во рту сухо, но таблетки все-таки растворились. Сколько проглотил-то? Три, четыре? Неважно, главное выжить. Дрожь в теле проходит. Сейчас вздохну свободнее, да, вот так. Знаю, это самовнушение. Так быстро не почувствуешь расслабление даже от промедола. У меня было несколько ампул. Кому же я их отдал? Кибилу? Да, ему. С ним был еще один, коротышка, в лихорадке говоривший одно и то же: «Черняшка — так себе дерьмо, а беляшка — мать всей дури». Кольнулись прямо в машине, и недоноска вырвало на сиденье, а Кибил смеялся. Бедняга. Под землей теперь лежит. Доигрался в русскую рулетку. Выбил себе мозги. Он не первый, кто поднес дуло револьвера к виску. Я тоже недавно пробовал, но так и не смог спустить курок.

Интересно, какой я со стороны? Худой, невысокий, в просторных зеленых слаксах и белой футболке, с пулеметом на плече. Кроссовки? Неплохие, найковские, но уже порвались. Еще бы, сколько в них протопал. Наследил кроваво не в одном бою…

— Сегодня твоя очередь тащить бачки, — слышу голос Куска. Снимаю с плеча пулемет.

— Какая разница? — говорю. — На, бери. Эти дай сюда.

— Будет жарко, — ухмыляется он.

— А тебе в натуре не страшно, или ужалился?

— С чего ты взял?

— У тебя лицо всегда одинаково сонное, что в бою, что на пиру.

— А ты поделись своей бледностью. Вижу, опять наглотался колес. Может, водкой запьешь, как в прошлый раз?

— Отстань, я чуть не подох тогда. Ты говорил с Парпатом?

— Нет, зато знаю, что всё левобережье убеждало его зайти грузинам в тыл со стороны Мамисантубани. Но он заладил: мы атакуем их в лобовую, покажем всем, на что способны. Ты видел, как он стрелял из гранатомета?

— Слышал. До сих пор в ушах звенит.

— Он так и не попал в миндальное дерево. Я бы попал со второго раза.

— Говорить легко.

— В армии я был не последний гранатометчик.

— Верю… Как думаешь, сколько нас тут собралось со стволами? Человек сто будет?

— Ну ты загнул! Может, пятьдесят, от силы шестьдесят, не больше. И ТЭК мы не возьмем, вот увидишь.

— Знаешь, что меня пугает?

— Что?

— Грузины не отвечают. Затаились, наверно. А может, они попросту убрались?

— Так просто твари ТЭК не отдадут. Думаю, сегодня мы многих недосчитаемся.

— Вечно ты каркаешь. Слушай, а может, Парпат раздумал штурмовать эту чертову высоту? Такие кошмары снились всю ночь. И мать утром умоляла поберечься. И кошка дорогу перебежала…

— Оп-па! Струсил, что ли? Вот это да! Кому расскажу, не поверят. Как про тебя тот толстяк говорил? Война — твоя стихия?

— Это он нарочно, мать его, чтобы самому в тени остаться. Видишь, где он? Нет? И не ищи, не найдешь. А знаешь, где он прячется? В бункере за рацией.

— Нет, в натуре, ни разу не видел тебя таким зашуганным.

— Да не боюсь я, отстань. Просто предчувствия нехорошие. Смотри, какая толпа собралась вокруг Парпата. Пойдем послушаем.

— Лучше постоим здесь. Обычно стреляют в кучу.

— Ребята уже за ворота выходят. Згудеры жуар, помоги нам! А правда в обиталище жуара засел грузинский корректировщик?

— Наверное. Там же стены толстые, из камня. Да и знают суки, что мы не будем стрелять по святому месту.

— Они будут прокляты до седьмого колена, вот увидишь…

— Этого мы не увидим, к сожалению. Нам бы в живых остаться после этого боя. Идем, что ли…

Сцена перед атакой. Дорога, поднимающаяся наверх, к ТЭК, поворот на Згудерское кладбище. Серый асфальт, по краям черный от влаги, топчет пара сотен нетерпеливых ног. Слышны автоматные и пулеметные очереди, взрывы.

Г о л о с П а р п а т а: Чи шауы мема уалама, удон ма ашырдам рахизат. Ам та чи зайы, удон афта ма фенхьалат ма ца сом на фенджыстам. Иу, дуа пулемет ма намангай хьауы. Ками ка гыцыл Таме йа пулеметима? Ам ма ма шуры слау. Иу цус мам байхьусут: абон мах ТЭК сисджыстам! Ерын каражи фенам иуылдар. Афта. Сымах тыгерта стут. Адымтам[8].

РПК

Памяти Эрика Кабулова

Эрик Кабулов приехал в Цхинвал из Баку весной девяносто второго, он сразу же вступил в отряд Парпата, и тот вручил ему РПК — ручной пулемет калибра 5,45. Я завидовал ему, потому что у меня самого был тяжелый пулемет ПК калибра 7,62, и несколько раз предлагал махнуться оружием. Но Эрик, смущенный моей настырностью, говорил, что не может, мол, пулемет не личная его собственность. Вообще, Эрик Кабулов был светлый, красивый и очень доброжелательный молодой человек. Он помогал мне тащить рацию, когда мы пробирались в село Дменис через горы. Дорога была очень тяжелая, и мы шли в дождь целых два дня через мое родовое село Гудис. В пути я всё время отставал и плелся в хвосте, и если бы не Эрик, то, наверное, сдох бы на какой-нибудь горной тропинке. А когда я упал и сказал, что больше не могу, Эрик просунул свою светлую голову под мою вонючую от пота мышку и тащил на себе, как раненого, до тех пор, пока мне не стало стыдно. Тогда я собрал последние силы и пошел сам...

В бою за высоту ТЭК мы оказались с Эриком рядом на знаменитой лестнице к ресторану «Эрцо». Я познакомил его с моим напарником Куском. Тот травил анекдоты, и мы, чтобы заглушить страх, дико смеялись над самыми бородатыми шутками. Потом Эрик вместе с Аланом Остаты ушел вперед на разведку, и уже была ночь и ничего не было видно. И вдруг тьма осветилась жуткой пальбой,которая не прекращалась до утра... Через неделю я решил проведать Эрика и пошел в райком, где базировался отряд Парпата. По дороге я встретил пацана, у которого на плече висел пулемет Эрика Кабулова. Я остановил парня и спросил, где сам хозяин. Тот очень удивился и сказал, что Эрик мертв, что он погиб неделю назад в бою за ТЭК.

ДРУГ МОЙ ЧЕРО

Памяти Алана Газзаева (Зыв-Зыва)

Не знаю почему эту огороженную бетонными стенами территорию называют водхозом. Думал, тут бассейн есть, где можно поплавать и понырять, благо распогодилось, хотя вон опять тучки на солнце наползают, и черные такие — как души врагов. Ну и весна в этом году выдалась — сплошные дожди. Воевать в такую слякоть никому не хочется. Бежишь, к примеру, на перестрелку сухой, а возвращаешься мокрый как курица: кудах-тах-тах — бах! И прямо в глаз!

Трупу, конечно, фиолетово, какая на улице погода, его в гроб и в землю, а мне любви хочется. Вечерних прогулок с милой, поцелуев страстных под сиренью. Да мало ли чего хочется, когда ты молодой, пригожий и не знаешь, куда девать мужскую энергию. Немного, правда, болею, но об этом помалкиваю и тайком глотаю таблетки. Ищу, чем запить лекарство, однако в этом долбаном водном хозяйстве даже водопровода нет. А бойцов сегодня собралось тут много. Но еще не пронюхал зачем. Кого бы спросить? Это не Черо там стоит? Он, собственной персоной, в камуфляже. Здоровенный такой бычара и высокий, я ему до плеча не достаю. А кулаки у него величиной с мою голову. Мы с ним прошлым летом в Реданте отдыхали. Я там на дно хотел лечь из-за одного российского солдата, который удрал из части, прихватив с собой несколько автоматов...

Я частенько приходил к турбазе «Осетия», где базировались российские военные. У них там в штабе работала девушка, за которой я ухаживал. Симпатичная такая, немного, правда, прыщавая, но на тот момент мне все девушки нравились. Бывало, провожаю Изету до дому и по дороге наворачиваю, какой я крутой. Наплел ей, будто однажды замочил заблудившегося в городе неформала[9]. «Ты выстрелил ему в спину?!» — ужаснулась она. Чтобы придать рассказу больше трагичности, я опустил голову и, как герой кинофильма, прошептал: «Это война, и любой на моем месте поступил бы так же». После таких признаний я пытался обнять Изету, но натыкался на жесткий отпор, даже получал зонтом по спине. Случалось, ее увозили с работы на командирском УАЗе, и я почти не сомневался, что она закрутила роман с каким-нибудь офицером, однако утешался тем, что военные сваливают, когда запахнет жареным.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 50; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!