Иди сюда, парень 1 страница

Белые стены города неумолчно звенят.

Под терновым сводом, о брат мой,

мы — слепые стрелки, карабкаемся в полночь.

Георг Тракль

БЕЛЫЙ КОБЕЛЬ

В седьмом классе я самый маленький. Девчонки и то выше меня. Некоторые все равно что женщины. Только в школьной форме. Про таких говорят — «скороспелки». Самая крупная, Арина, вышла замуж в прошлом году. Мы тогда в шестом классе учились. Ее бабушка до сих пор уборщицей в школе работает. Злющая такая ведьма и все время ругается. И если, допустим, у тебя грязная обувь, она тебя на порог школы не пустит, пока не почистишь туфли как следует. Но я иногда проскакиваю мимо с тонной земли на подошвах и взлетаю вверх по лестнице. И хотя она хватается за веник или швабру, но так ни разу и не догнала меня, потому как тоже толстая. Я вообще заметил, что ребятам больше пышные девчонки нравятся. А я вот на Карину запал. Она высокая, худая и очень смешливая блондинка. Пальцем перед ее носом покрути, и она засмеется. Карина двоечница, но сиськи у нее больше, чем у новой училки по русскому. Сам я шатен, немного психованный, и в драке всегда бью первым. Признаться, у меня очень нехороший удар. Всё из-за того, что кулаки костлявые — просто два кастета. Еще я знаю куда бить: в лицо. И если первые два удара попали в нос и губы, то противник тут же начинает хныкать и вытирать кровавые сопли. Я и Эльдара побил — самого длинного мальчика в нашем классе. В тот день он был дежурный и после урока подошел ко мне и потребовал, чтобы я вытер доску.

— И не подумаю, — говорю, а сам влюбленно смотрю на падкую до развлечений Карину, которая в свою очередь уставилась на нас. Булочку и ту отложила — ждет, чем всё это кончится. Вот где надо отличиться, чтоб возвыситься в глазах девчонки, пусть и не такой пышной, как Алина.

— Ты меня уже достал! — вскипает Эльдар и, отбросив испачканную мелом тряпку, надвигается на меня.

— Ты меня тоже! — вскакиваю я на парту и начинаю молотить по его роже кулаками.

Я изо всех сил стараюсь вырубить Эльдара, но тот стоит на своих ходулях и, поди ж ты, тоже пытается ответить, но очень неумело, да и поздновато. Учительница по литературе Римма Берлиозовна вошла в класс незамеченной. Эта мымра и так ставит мне колы да двойки, а тут еще я бью ее любимчика. Она, конечно, разнимает нас, хватает меня за ухо и пытается оторвать вместе с головой. Такая дрянь. Всё норовит побольней сделать. А Эльдару сморкальник свой надушенный подает: иди, мол, родной, намочи платочек под краном, приложи ко лбу, и всё пройдет. Тот, уже не сдерживая рыданий, вылетает за дверь.

Училка окидывает сверкающим взглядом притихший класс и спрашивает:

— Кто начал драку?

На этот счет я могу быть спокоен. Ябед у нас карают весьма сурово. Залог тому жужжание бьющейся о стекло мухи. Но тут встает Карина, показывает на меня пальцем и говорит:

— Таме первый ударил Эльдара! Он и мне вчера руку скрутил так, что едва не вывихнул. Я хожу в синяках из-за него! — Тут и она начинает реветь.

Я в шоке от ее слов. Так предать любовь! Ах ты, сука худощавая! Я же всё это делал любя, и за волосы тебя таскал не из ненависти, а от избытка чувств! Дрянь же ты после этого! Ну попроси меня еще раз купить тебе билет в кино!

Римма Берлиозовна отпускает мое ухо, велит выметаться вон из класса и не появляться до тех пор, пока не приведу кого-то из родителей. Я выбегаю из школы и радостный мчусь домой. Здорово же я вздул этого дежурного кретина! Правда, он не упал, как это бывает в фильмах. Зато крови из его противного горбатого носа вытекло чуть не целый литр. Немного, конечно, смущает коварство Карины, ну да фиг с ней. Найду себе другую, потолще. А эта — как раз пара для Эльдара. Такая же длинная...

Возле дома рыбака Серо цветет сирень. Она так дивно пахнет, что я остановился под кустом и быстренько наломал целый веник. Поставлю букет на стол, и мама, вернувшись с работы, обрадуется такой красоте. Конечно, она будет ругаться за бучу в школе, но без цветов мне влетит в сто раз сильней...

Вдруг откуда-то выскочила собака и попыталась укусить меня за ногу. Здесь ее территория, и нельзя расслабляться. Я чуть в штаны не наложил от страха, однако убегать не стал и давай отбиваться букетом.

С этим белым кобельком у нас война не на жизнь, а на смерть. В прошлый раз я всунул иголку в кусок колбасы и кинул ему. Он тут же проглотил его и, довольный, пролез в дыру под забором. Ну всё, думаю, там ты и подохнешь, и я наконец-то спокойно проедусь на своем красном, с никелированными крыльями, «Орлёнке» мимо твоего проклятого дома. Дня три за мной точно никто не гнался и не пытался укусить. Мне даже стало немного скучно без привычного лая, а потом мама послала меня в магазин за хлебом. Я не удержался и купил на сдачу три бутылки лимонада. Положил в авоську, запрыгнул на велик и радостный помчался домой. И вдруг на меня налетело белое пушечное ядро. От неожиданности я повернул руль и врезался в фонарный столб. Домой я вернулся без лимонада, весь изрезанный осколками стекла. Хлеб тоже был сладкий, только слезы горькие. Мать в ярости побежала разбираться с хозяевами белого кобелька. Она устроила скандал, требуя, чтобы собаку немедленно усыпили. Но хозяин пса, рыболов Серо, велел моей маме убираться ко всем чертям. Обычно спокойный, он орал:

— Еще раз увижу твоего сына на моей черешне — переломаю ему все ноги!

— Зачем ему твоя червивая черешня? — кричала мать. — Нам свою девать некуда!

— Это ты у него спроси, а теперь исчезни, пока я не спустил на тебя собаку!

— Сам ты пес! Я не я буду, если сейчас же не пойду в милицию! И пусть они разбираются с тобой, проклятым!

— Да иди хоть к самому Брежневу!

Видно, вчера совсем не было клева или с крючка сорвалась форель. От этих рыбаков одни неприятности, они и поплавать спокойно не дают, вечно ходят на цыпочках по берегу, и если ты продолжаешь плескаться в воде, то могут в тебя камнем кинуть... Мать ругалась с Серо на соседней улице, но мне всё прекрасно было слышно, и я очень жалел, что отца нету рядом. Он бы этого рыбака согнул, как бамбуковую удочку, и натыкал бы ему в зад крючков. Мой папа очень высокий и сильный человек, но здесь бывает редко, всё больше в России пропадает на заработках. Мама говорит, что у него золотые руки. Вот эту кушетку, на которой я люблю поваляться после уроков, сколотил отец. И пристройку к комнате сделал один, без всякой помощи, пол покрыл линолеумом, штукатурил, малярничал... Скорей бы он вернулся домой и заступился за свою поруганную рыболовом семью...

Пса, конечно, не усыпили.

Как-то раз зимой я вместе с ребятами катался на ледяной дорожке возле школы. Я был в очереди за Эльдаром. Он разбежался, оттолкнулся, но не удержался на своих длинных ногах и упал. На его месте я бы не стал так позориться, а тихо стоял бы в сторонке. Смотри и учись, сынок! Я тоже разогнался, оттолкнулся и, топнув ногой, как это делают настоящие профессионалы из старших классов, заскользил по льду. Согнув колени, как горнолыжник на крутом спуске, я развил такую скорость, что ветер засвистел в ушах. Здорово, ну просто супер! Вдруг краем глаза замечаю, как из-за угла появляется белый кобель и спокойно трусит навстречу. Я ору, машу руками, чтоб отпугнуть проклятого пса с дорожки, и лечу прямо на него. А собака останавливается и, как будто знает что делает, спокойно поворачивается ко мне боком. В следующую секунду я спотыкаюсь об нее, взлетаю выше забора, кувыркаюсь в воздухе и падаю животом на лед. Я встаю, ищу, чем бы запустить в собаку, и едва не плачу от боли — так поцарапал ладони о замерзшие комья снега. А белый кобель оглянулся, улыбнулся — чтоб я сдох если вру! — помахал пушистым хвостом и скрылся за поворотом...

Мать пришла в школу и поругалась с Риммой Берлиозовной. Она всегда заступается за меня, даже если я виноват. С Эльдаром я помирился дня через два после той драки. Теперь мы сидим за одной партой, вместе ходим в буфет и всё такое. За мою булку с повидлом и кисель платит он. Такая дружба между нами завязалась, что иногда мне самому хочется купить ему котлетку с хлебом, но он не позволяет. Надо будет как-то отблагодарить его. Я давно заметил, что он неравнодушен к Карине: предложу-ка ему девчонку.

— Бери ее, — говорю, — если нравится. Я себе другую найду.

Он очень обрадовался и, зная мою историю с собакой, на следующий день притащил в школу самодельный пистолет.

— Это тебе, — сказал он.

Я был в восторге от такого обмена, а Эльдар на перемене стал объяснять, как из него стрелять:

— Вот сюда в дуло сыплешь порох, сверху дробь покрупнее, если хочешь убить наверняка.

Я только усмехнулся и показал ему шрамы на руке:

— Знаешь, кто это сделал?

Он понимающе кивнул и продолжал:

— Видишь эту маленькую дырочку в начале дула?

— Вижу... Слушай, а как у тебя с Кариной?

— Нормально, вчера вместе в кино ходили... Ты не перебивай, а то я путаюсь... Так вот, насыплешь пороха и просунешь спичку под проволоку, но только так, чтобы головка была над дырочкой, закрепишь. Потом целишься в собаку и коробком высекаешь огонь...

В июле мама достала мне путевку в Джавский санаторий. Ненавижу туда ездить. Опять надо будет самоутверждаться, а драться я больше не хочу. Лучше валятся на обжигающем живот песке Лиахвы! За месяц я так загорел, что в темноте меня можно и не заметить. А под вечер вода в реке такая теплая, что не хочется вылезать. Но у взрослых свои планы на детей, хотя я давно вышел из этого возраста. Просто не расту и не прибавляю в весе. Не остаться бы карликом. И всё время не давала покоя мысль убить белого кобеля.

В ночь перед отъездом в санаторий я выбрался из дома с заряженным пистолетом. Пес обычно лежал на веранде. Я мог дотянуться до него рукой с улицы через низкую деревянную ограду, погладить, если бы мы не питали друг к другу такой вражды. Он почуял меня издалека и чуть не сорвал голос от лая. Надо было делать всё быстро, пока эта дрянь не разбудила всех в доме. Я подобрался к забору перед верандой и, вытянув вперед руку с пистолетом, полез в карман за коробком. Пес вцепился в ствол зубами, и тут я высек огонь. Бах! — и собака с визгом и грохотом провалилась куда-то вниз, тут же включился свет в доме, и я бросился бежать...

В санатории я сразу же подрался с мальчиком, метившим в короли. Мы встретились в коридоре, и он толкнул меня плечом. Я тут же врезал ему, и у того пошла из носа кровь. Мальчик заплакал, но после этого меня больше никто не трогал.

Кормили тут, конечно, гнусно. Суп невозможно было есть — так вонял луком. Раз я не выдержал, и меня вырвало прямо в миску, за что получил несколько пощечин от воспитательницы. Я бы тут с голоду подох, если бы не родители. Они привозили груши, черешню, ириски, арбузы, мятные конфеты. Целыми днями я ждал маму, но приезжала она крайне редко.

Поначалу я расстраивался, потом связался с ребятами постарше, и жизнь стала веселей. Обычно я удирал с ними во время тихого часа на речку. Здорово было загорать на горячих камнях. Еще я научился курить по-настоящему. Если кончались сигареты и не на что было купить курево, я, как самый младший в компании, шел в центр поселка собирать окурки. Возвращался с полными карманами бычков, и все были довольны. Но всё же меня тянуло домой, здесь ничего уже не радовало, девчонка, в которую я влюбился, даже не смотрела в мою сторону, и однажды я незаметно вышел из санатория, запрыгнул зайцем в рейсовый автобус до Цхинвала и через полчаса соскочил в городе возле стеклянного универмага.

Мне показалось, что за две недели тут многое изменилось. Вода в реке спала и стала прозрачней, созрели сливы, под тутовником было темно от раздавленных ягод, черешня совсем поредела. Я не удержался и, сорвав недозревшее яблоко, слопал его. Очень вкусное, но надо еще неделю подождать, и будет совсем спелое. Я шел по улице, ни на минуту не переставая думать о том, вернет меня мать в санаторий или все-таки разрешит остаться дома. Неужели она совсем не скучает по мне? Я-то каждый день скулил по ней.

Возле дома рыболова Серо я сбавил шаг и, косясь на дыру под забором, насторожился. Так и есть: белый кобель не сдох. Но как переменился! Он как будто из концлагеря вышел — так исхудал, и с его развороченной челюсти капала слюна. Пес шел на меня с явным намерением укусить, падал, снова вставал, а я, не отводя взгляда от его одноглазой изуродованной морды, пятился и плакал.

Мне так хотелось погладить его по облезлой шерсти и попросить прощения за всё...

КАРТЛОС ПО КЛИЧКЕ БЛИНДИ

Был у меня друг один, Картлос по кличке Блинди. Почему Блинди? Потому что ужасно любил блинчики. Жили мы в одном районе, за инфекционной больницей. Вместе купались в Лиахве, загорали и всё такое. Иногда ребята постарше стравливали нас на берегу, и я бил ему морду, а он ставил фингалы на моей. Потом мы мирились и шли собирать окурки, если не было денег на сигареты. Или переходили вброд обмелевшую речку возле свалки бойни, где невыносимо пахло жженой костью и гниющими кишками забитых животных, и, босые, карабкались на противоположный берег. Там я, как самый шустрый, перелезал через заднюю, сколоченную из грубых досок калитку рынка, отодвигал ржавую щеколду, Блинди входил, и мы пробирались на базар воровать арбузы. Картлос отвлекал продавца, я же хватал арбуз и со всех ног мчался к черному ходу.

Но однажды продавец погнался за мной и швырнул вслед гирю — и она попала мне в спину. Я упал на арбуз, раздавил его и закричал так, будто меня резали на скотобойне. Люди вокруг бросились ко мне: «Убили! Убили мальчика!» — а я корчился на горячем асфальте и не переставая орал. Продавец тоже подбежал и, увидев мой красный живот, схватился за голову. Он был уверен, что я сейчас умру, потому что гиря была тяжелая, а я маленький. И только сторож, собутыльник моего отца, спокойно подошел, поднял меня, хорошенько тряхнул и, поставив на ноги, дал пинка и велел убираться домой через черный ход.

Блинди я нашел возле свалки бойни, где он уплетал арбуз.

— Я думал, он тебя убил, — сказал он, осмотрев мою спину. — Болит?

— Нет. Откуда у тебя арбуз?

— Спер, пока ты ломал комедию. Но это еще не всё.

Он повел меня за собой вдоль берега и, остановившись возле небольшой запруды, показал на два больших арбуза в воде.

— Один тебе, другой мне.

Повзрослев, мы разлетелись в разные стороны и снова слетелись в Цхинвал в восемьдесят девятом. К тому времени мы обросли волосами и уже брили свои еще молодые лица, и Блинди выкуривал по две пачки сигарет в день, если не больше. Обычно мы встречались в парке и говорили о всякой всячине, но тему войны не затрагивали, так как Картлос был наполовину грузин. Блинди восхищался Америкой и мечтал свалить туда. А война приближалась, и как-то Блинди воскликнул: «Я родился один раз, и то не в Америке!»

Последний раз мы виделись зимой девяносто первого, когда грузинская милиция убралась из города. Мы вместе переходили старый мост, и Блинди, поскользнувшись на обледенелом настиле, схватил меня за руку, а я поддержал его и помог встать. Потом Блинди исчез. Одни говорили, что он поехал в Грузию к отцу. Другие утверждали, что он собрал деньги у наших и поехал в Гори покупать курево, и скорей всего прикарманил бабло. Как-то весной Коко, наш общий друг, пришел ко мне и сказал, что на стене МВД, где висят фотографии трупов для опознания, он увидел Блинди. Мы сразу же пошли туда, и я долго смотрел на черно-белое изображение изуродованного тела. Лицо замученного было нетронуто. Только одна дырка во лбу — видно, контрольный выстрел.

— Узнаешь его? — спросил Коко.

— Конечно, это Блинди, — сказал я, чувствуя тошноту.

Потом мы послали за его матерью, но она сказала, что это не ее сын.

Не знаю, почему она солгала.

А может быть, Блинди все-таки удалось уехать в Америку?

МОТОЦИКЛ

Памяти Гамлета Бестаева

И в жару, и в дождь я люблю кататься на своем мотоцикле. Мне и зима не помеха, а чтоб не замерзнуть, надеваю трофейную дубленку, очень хорошую, но, увы, женскую. Я ее Дине хотел подарить, но она сказала, что такую рвань носить не станет. Она и на мотоцикле не захотела прокатиться — одним словом, я не понравился Дине. Ну да фиг с ней, всё равно она по другому сохла. Пусть он и достает ей шмотки.

А я гонял на своем байке с такой скоростью, что разглядеть, с какой стороны пришиты пуговицы на этой самой дубленке, было делом совершенно невозможным. Как-то возле второй школы меня обогнал УАЗ и тормознул перед самим моим замерзшим носом. Я, честно говоря, не из робкого десятка и могу постоять за себя, к тому же в коляске моего «Ижа» лежали карабин и парочка гранат. Остановился я, оторвал прилипшие к рулю ладони, сжал кулаки, разжал и, грозно насупившись, уставился на стоявшую ко мне задом машину. Но оттуда ни звука, как будто внутри все сдохли. Я подождал еще минут пять, пялясь на «таблетку», потом завел мотоцикл и попытался вырулить на дорогу, и в этот момент проклятый УАЗ взвыл, сорвался с места и снова преградил мне путь. А под колесами гололед, и я чуть не врезался в него. Эмоции взяли верх, я соскочил со своего железного коня, подбежал к машине, чтоб разобраться с ее водителем, и через стекло дверцы увидел морду Б. Ну и влип же, подумал я. От этого мудака чем дальше тем лучше. Но так просто уходить не хотелось. Чего доброго, он подумает, что я струсил. Вот я и улыбнулся ему и помахал рукой: дескать, привет. А Б. даже не посмотрел в мою сторону, как будто я привидение какое. Он опустил стекло, выкинул окурок и обратился к рядом сидящему черноволосому, со сросшимися на переносице густыми бровями парню:

— Эй, Пума, не хочешь покататься на мотоцикле?

— Да нет, — отвечает тот. — Холодно что-то, скорей бы весна.

— Ну сделай пару трюков для меня, а? Ты же на таком еще не гонял.

— Ладно, уговорил, только езжай за мной, а то еще сломается, потом тащись пешком.

Пума выпрыгнул из УАЗа, подошел к моему мотоциклу и давай его заводить. Я тоже подбежал к своему «Ижу», но с другой стороны, вытащил из коляски карабин, на всякий случай перезарядил и крикнул:

— Эй, отойди от моего мотоцикла, добром прошу!

А тот как будто только сейчас меня заметил, говорит:

— Ты на кого дуло навел, мать твою?

Б. тоже высунулся из окошка и подзадоривает, гад, кореша:

— Пума, погляди-ка, на нем женская дубленка. Он, наверное, трансвестит! Тащи-ка его в машину, у меня здесь колготки чьи-то валяются итрусики.

— Ты, наверное, их со своей матери стянул, перед тем как шпокнуть ее! — крикнул я и бабахнул по мотоциклу — хорошо, в бак не попал. Тут из задних дверей УАЗа выскочили парни с автоматами и поперли на меня. Я перезарядил карабин и выстрелил первому под ноги.

— Эге, — произнес один из них, останавливаясь. — Да это же Маленький Таме с другого берега.

— Верно, — засмеялся другой. — Расслабьтесь, он свой.

— Таме! — обрадовался парень, которому я пальнул под ноги. — А я тебя не сразу узнал в бабской дубленке. Ты точно не стал трансвеститом?

— Да нет, — говорю. — Не стал.

Пума с пистолетом подошел ближе и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Слушай, я знаю одного еврея-портного, если хочешь, завтра заедем к нему, и он переделает твою дубленку...

— Не переделает, — крикнул Б. из машины.

— Почему это? — спросил Пума.

— Потому что уехал в Израиль!

— Хорошо, когда у тебя есть куда поехать, — вздохнул парень, которому я пальнул под ноги...

АНДРЕЙКА

Еще шести нет, а уже темно. И морозно. Аж трудно дышать. Напрасно его жду, не придет, сам всё сделает. Лучше зайти домой и погреться. Собака воет. Ох, не к добру. Застрелить? Нет, перестала. Сердцем собачьим почуяла опасность. Надо было посмотреть, куда повернула морду. Может, на наши ворота? Вой над своими хозяевами. Вечно спотыкаюсь о порог. Хорошо в комнате, тепло. Мать сидит на деревянном полу у печки и дремлет. Носки мне связала, чтобы на пикете ноги не мерзли. Померить? Нет, потом, когда уходить буду. Да где же он?

— Что ты опять задумал? — бормочет спросонья мать. — Ходишь туда-сюда. Покоя от тебя нет. У всех дети как дети, а ты?

И, уронив голову на грудь, засопела. Еще завалится на печку, думаю, обожжется. Нет, держит дистанцию. Интересно, почему не отключили газ? А, понятно. Чтобы этим, милиционерам, не было холодно. Сколько их понаехало. Говорят, семь тысяч, и все уголовники. Сам видел легавого с разными погонами. Кого хотят обмануть? И шинели не по размеру. У одного полы волочатся по снегу, на другом серая форма как распашонка...

Взрыв потряс стены. Я чуть из шкуры своей не выпрыгнул. Это стекла задребезжали, или с неба звезды посыпались? Мать вскочила как сумасшедшая.

— Что случилось, кабул[1]? — шепчет она. — Ты куда? Оденься потеплей. Носки, носки не забудь...

Я искал Андрейку по всему городу, вернее, в той его части, что контролировалась нами. Другая половина всё еще находилась в руках грузин, неделю назад захвативших ночью спящий город. В темноте на заснеженных улицах там и сям виднелись костры. Около них стояли изможденные бессонницей, страхом и холодом вооруженные люди.

От одного костра к другому кочует один и тот же рассказ: как на старом мосту взорвали машину с грузинскими милиционерами. Все восхищались молодцами-подрывниками и желали храбрецам всяческого благополучия. «Да поможет им Бог, и пусть они проживут как можно дольше», — произносили обросшие бородами суровые мужчины, и женщины тоненькими голосами вторили им. Меня так и подмывало крикнуть этим небритым рожам, что это я изготовил мину. Да! Даже не сомневайтесь! И идея подложить адскую машину на старом мосту была тоже моя! Тьфу. Даже ребенок бы это сделал, после того как я разжевал всё Андрейке. Там узкий проезд, а в заброшенном доме за магазином «Динамо» можно было затаиться хоть до утра, не вызывая ничьих подозрений. Сиди себе в ожидании громкой славы, то бишь подходящего автобуса с милиционерами, и не зевай, когда он появится...

Зря я доверился такому малолетке, как Андрейка. Вся слава досталась ему. А мне досталось от матери, у которой пропал ее любимый казан. Она готовила в нем вкусный рассыпчатый азиатский плов, просто объеденье. «Это опять твоих рук дело, бездельник! — кричала она в ярости. — Всё из дому тащишь, а в дом ничего! Хоть бы ржавый гвоздь принес когда...» И понеслось. Давно уже соседи не слышали такого концерта… Накануне утром мы тоже готовили блюдо в этой кастрюле — тайком в сарае. И вместо риса мы положили туда аммонал. Андрейка, любивший остренькое, приправил стряпню двумя горстями гвоздей и болтов. Чугунок с начинкой он забрал с собой под предлогом, что живет ближе к мосту, но обещал угостить оккупантов цхинвальским пловом только вместе со мной.

И вот она, развязка — очень неприятная для меня, надо признать. Как встречу этого отморозка, выскажу всё, что о нем думаю. Пожалуй, выйдет драка, и хотя он моложе меня лет на семь, всё же сильнее. Толстожопый, как все штангисты. И ни хрена не боится. Только что доказал это. Не справлюсь с ним. Набьет мне морду — не стерплю обиды и, не зря же я ношу с собой обрез, пристрелю его. А за что? За то, что парень показал себя героем? Никто не поймет. А может, я все-таки одолею его в драке? Тогда он меня пристрелит. Нет, так не годится. Надо будет бросить курить. Дыхалка ни к черту.

Я вошел во двор второй школы. Кажется, никого. Минуя площадку для игр с нависшими друг против друга баскетбольными щитами, остановился у турника в углу и попытался на него взобраться. Напрасный труд. От мороза пальцы прилипали к перекладине. Пришлось бросить. Приняв упор лежа, я начал отжиматься. Обрез за пазухой мешал, да и тулуп был тяжелый. Может быть, поэтому я сделал так мало отжиманий — или обжиманий, как говаривал мой покойный тренер Джуба. Дня три назад схоронили его у пятой школы. Настоящим патриотом был парень и честным, каких поискать. Рухсаг у[2]. Дело было ночью на улице Сталина. Строили баррикаду. Подкатил грузовик, наполненный мешками с песком. Джуба вместе со всеми начал разгружать машину, а в это время со стороны улицы Тельмана подкрался грузинский БРДМ[3] и открыл огонь. Все разбежались, а Джуба не успел или не захотел. Непонятно. Темное дело. К утру наши отбили улицу, забросав бронированную машину бутылками с зажигательной смесью. Охваченный пламенем БРДМ отступил. Говорят, экипаж так и сгорел внутри. Но это только слухи. А тело Джубы, изрешеченное пулями, лежало на снегу. Не верится, что Джубы больше нет. Так и вижу его улыбающееся смуглое усатое лицо. Из Чернобыля, куда он поехал добровольцем, вернулся живой и на вид здоровый, а смерть свою нашел в родном городе от рук оккупантов.

«Молодец, — услышал я из темноты чей-то кряхтящий от натуги голос и подскочил от неожиданности. — У тебя не будет бумажки, чемпион?» Незнакомец явно издевался надо мной. Мне было досадно, что кто-то видел то, чего не должен был видеть. Я молчал и поправлял на себе одежду, а тот чиркнул спичкой и закурил. В десяти шагах от меня у стены школы в темноте тлел огонек сигареты кряхтевшего. «Тебе что надо?» — спросил я незнакомца и подошел поближе. Тот сидел на корточках со спущенными штанами над своей дымящейся кучей и смотрел на меня снизу вверх. Я пытался бросить курить, и его сигарета сильно меня раздражала. Я потушил ее ногой прямо у него во рту.

Вышел я из школы немного успокоенный. «Зачем насмехаться над тем, кого не знаешь?» — думал я. У меня руки чесались пристрелить его, хорошо сдержался. Все-таки свой, хоть и тупорылый. Посиди теперь на своем дерьме и подумай о смысле жизни, если, конечно, у тебя есть мозги.

Я прислушался. Кажется, стреляют на баррикаде возле института. «Не надо так спешить, еще успеешь навоеваться», — осаживал я себя, но ноги сами несли меня вверх по улице Ленина. А Андрейка все-таки молодец. Наверно, он тоже там. Где ж ему быть? Всю ночь его ищу. Пожму ему руку при встрече. Обниму этак по-мужски. Или по-братски. Сейчас все так здороваются, мода такая пошла. Но, если честно, многим я бы и руки не подал.

ОТСТУПНИК

Я положил на истоптанный замерзший снег свой карабин и присел на деревянный приклад. Кости, обтянутые кожей, соприкоснулись с деревом. Слишком жестко. Тогда я размотал зеленый мохеровый шарф и подложил под себя. Спиной я прислонился к стене баррикады из мешков с песком. Отлично. Хорошо сижу. Да и денек выдался на редкость теплый, несмотря на зиму.

Солнце, к которому тянулось все мое существо, вдруг загородил собою парень, одетый в черную кожаную куртку и белые спортивные штаны. Он был из тех, с кем лучше не связываться — себе дороже. Но я ведь сам такой, и, возможно, даже круче. Ему бы обойти меня стороной — на его месте я поступил бы именно так, — но нет, он как будто искал неприятностей. Он кивнул мне как знакомому и, увидев, на чем сижу, попросил:

— Слушай, братишка, одолжи на пару минут свое сиденье. Дело одно наклевывается, а без оружия туда соваться никак нельзя.

— Оружие и жену, — говорю, — никому не одалживаю. А теперь можешь отвалить, ты мне солнце загораживаешь.

— Что ты сказал?! Повтори!

— Я говорю, иди своей дорогой, — повторил я, чувствуя, как в моих замерзших жилах вскипает кровь.

— Мать мою, если ты не пожалеешь об этом!

— Я много о чем жалел в этой жизни, — сказал я. — Но мне непонятно, отчего ты, такой крутой, прячешься во время боя. Где ты был ночью, а? Или не слышал, как стреляли?

Я заткнул его — ему нечем было крыть. Ребята вокруг слушали нашу перепалку, но никто не вмешивался. Я не осуждал их, потому что сам избегал подобных разборок.

— Пошли-пошли, не связывайся с ним, — торопил крутого его маленький, похожий на шакала приятель, который откуда-то знал меня. Тот как бы неохотно дал себя увести и всё оглядывался.

— Мы еще встретимся! — крикнул он.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Я сам тебя разыщу, если снова спрячешься!

Кажется, я переборщил, но он меня сильно завел.

— Мародеры, — сказал кто-то им в спину.

— Житья от них нет, — вздохнул другой. — Только и слышишь, как ограбили того, покалечили этого. Расстрелять бы их всех к чертовой матери. Хорошо, что ты не дал ему свою винтовку.

Да, дорогой ценой мне досталась эта кавалерийская винтовка. Чтобы купить ее, пришлось украсть деньги у родного отца. Он хранил их в чемодане, с которым приехал из Душанбе. Долгие годы родитель вкалывал там, чтобы накопить деньжат на постройку нового дома здесь, на родине. Это была мечта всей нашей семьи. Как же я радовался, что скоро буду выглядывать из окон собственного двухэтажного дома! Папаша говорил, что новый дом будет не хуже дворцов наших соседей, которым я страшно завидовал. Но война оборвала нашу мечту на первом же этаже. Отец, как и все вначале, думал, что это недоразумение скоро закончится и он доведет начатое до конца. Но потом понял, что всё всерьез и надолго. Выходит, теперь я сижу на верхнем этаже нашего дома. Ведь деньги были отложены именно для его постройки.

Папашу чуть инфаркт не хватил. Отказался от меня. Сказал: «Мой старший сын умер». Мать, проклинавшая меня сначала, приходит сейчас на баррикаду и со слезами упрашивает вернуться домой. Не поздновато ли? Ославили меня на весь мир — и всё забыть? Нет, никогда. Уж лучше околеть здесь, чем вернуться под недостроенный кров, где вечно будут напоминать о моем поступке, указывая пальцем на потолок.

А с младшим братом у нас договор. Если меня убьют, винтовка переходит к нему по наследству. Теперь он следует за мной повсюду. Вон он стоит на углу, в белом плаще. Делает вид, будто радуется солнечному теплу. Но я-то знаю, что у него на уме. Как и все наследники, брат хочет поскорей заполучить свое наследство. Только я не тороплюсь на тот свет. Дорожу своей задницей ради той, кого люблю больше всех на свете. Хотя, возможно, она и не подозревает о моей любви.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 40; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!