Иди сюда, парень 6 страница

— Моди ака бичо, моди...

Тип в черном пиджаке встал как вкопанный и внимательно посмотрел на меня, а я оглянулся на кусты, но оттуда никто и не думал выскакивать.

— Рабырут ай уа хуыздарты сыжы[24], — сипел я, сжимая в кармане лимонку.

— Кто ты? — спросил по-русски тип в черном пиджаке, и в голосе его послышалась угроза.

Смекнув, что рассчитывать мне не на кого, я выхватил из кармана лимонку и кинулся на незнакомца. Обвив его шею правой рукой, я начал пихать ему в рот гранату левой. Он, видно, не ждал от меня таких молниеносных движений, испугался и совсем не оказал сопротивления. И я согнул его пополам, хотя он был сильнее меня раза в три, если не больше, и повис на нем.

— Выходите! — крикнул я. — Не бойтесь, он у меня в руках!

Двое выбрались из кустов и не спеша подошли к нам.

— Ты его задушишь так, — сказал Кусок, закуривая. — Отпусти парня, говорю тебе, ты что, оглох?

— Не могу, мышцу свело!

Они помогли разжать мне руку, при этом чуть не сломали ее, а парень в черном пиджаке упал на землю и притворился, будто сознание потерял. Красавчик Асса поднял его, тряхнул как следует, и он, открыв глаза, теперь на самом деле грохнулся в обморок.

— Надо валить отсюда, — сказал Кусок. — Пока нас не заметили.

Я отыскал в траве гранату, сунул в карман, и мы втроем схватили пленника и потащили в кусты. В тени он пришел в себя и попросил курить. Кусок дал ему сигарету и немного прояснил ситуацию.

— Идет война, а ты ходишь тут один на нейтральной полосе. Так нельзя, мой друг. Он, — Кусок показал на меня, — убийца, и как только увидел тебя на трассе, хотел застрелить, но я и Красавчик Асса уговорили его не делать этого.

— Чего ты врё... — стал я возмущаться.

— Заткнись, — Кусок подмигнул мне, потом снова взялся за пленного. — Как зовут тебя, бичо?

— Бадри, — всхлипнул тот. — Я тут ни при чем, я в руки не брал оружия и ни в кого не стрелял!

— Так мы тоже не стреляли в тебя, и за это ты должен отблагодарить нас. Сколько за тебя дадут денег, дзмао[25]?

— Не знаю, я простой тракторист.

— Какой марки твой трактор, «судзуки»?

— Нет, «камацу»...

— Отлично! Вот пусть твои родные продадут трактор и выкупят тебя.

Бадри заплакал и больше не мог говорить, и мы повели его ко мне домой. Идти надо было через весь район, и чтоб не привлекать к себе внимания, мы не стали вязать пленному руки. Пусть все думают, что он из нашего отряда, просто ему нравится носить пиджаки — жаль, не моего размера. Наверное, Куску опять достанется, пижону. У него и так полно классных вещей. Сколько раз просил его дать потаскать черный кожаный плащ. Так ведь зажал, наврал, будто Черо взял кожан, когда шел на свидание, и не вернул. Сегодня, однако, надел, забыл, что ли, как пудрил мне мозги?

А Бадри никуда не убежит, насчет него я был спокоен. Во-первых, он в ступоре от страха, во-вторых, здесь, на чужой для него территории, мы были единственной ему защитой, и он это хорошо понимал.

Как назло, стояла чудесная весенняя погода, и народ после долгих апрельских дождей высыпал на улицы. И хотя я приобнял Бадри, как своего лучшего друга, и бодро шагал с ним по лужам, улыбаясь встречным и поперечным, — многие заметили чужака с белым, как цветущее дерево, лицом...

Стало быть, привели мы Бадри ко мне домой, обыскали, ничего не нашли и, разочарованные, усадили его за стол, предложили поесть. Я положил перед ним хлеб и сыр на тарелочках. Налил в чашку отвар шиповника и подвинул к нему. Бадри отказался от еды и попросил чашку кофе. Вот тебе и тракторист, впрочем, в душе он мог быть не меньше аристократ, чем я или Красавчик Асса. Тот вообще был из древней княжеской фамилии. Но его прабабку, княжну Зару, однажды изнасиловал какой-то абрек. Княжна после такого позора бросилась с обрыва, упала в горную реку, и ее выловил тот самый абрек и снова изнасиловал. Тогда прадед Красавчика Ассы отыскал насильника своей сестры и в честном поединке бесчестно его убил. По легенде, они договорились биться на кинжалах, вышли на зеленый луг, и прадед Красавчика Ассы вытащил из голенища левого сапога маленький двухствольный пистолет. Абрек, увидев огнестрельное оружие, дернул с поля битвы. Два выстрела прозвучали в ущелье, где-то сошла лавина и смела отару овец вместе с пастухом, а вот пули пролетели над папахой абрека, и он остановился. Повернувшись лицом к противнику, он злобно улыбнулся и, сильный, на кривых ногах горца пошел на него с наточенным сверкающим кинжалом. Когда до врага осталось несколько шагов, прадед Красавчика Ассы выхватил из голенища правого сапога трехствольный пистолет и нарисовал на груди абрека три дырки. Тот упал и произнес одно только слово: «Красавчик!» После этого всех мужчин в их роду стали звать красавчиками...

— Просьба пленного священна, — заявил Кусок.

Он встал, закурил и, выпустив дым из хищных ноздрей горбатого носа, бесшумно, будто призрак, принялся ходить по комнате, приговаривая:

— Омия магиз деда м... оми...[26] В длинном, до пят, черном кожаном плаще он действительно производил жуткое впечатление, и Бадри, увидев его таким в полутьме комнаты, свалился со стула. Я и Красавчик Асса подскочили к пленнику, схватили под мышки и снова усадили за стол. Я, чтобы немного рассеять тьму в углах с кружевной паутиной, подошел к окну, отдернул занавески и увидел на улице целую толпу людей. Они собрались перед нашими зелеными простреленными воротами и, увидев меня за грязным стеклом, потребовали выдать им пленника на растерзание. Я схватил автомат и как был, босой, выскочил во дворик, куда успели проникнуть несколько парней. Все они были из моего района, и, по правде говоря, я их ненавидел. Полагаю, они тоже не питали ко мне братских чувств.

— Чего надо? — крикнул я, передергивая затвор.

Парни отступили к сколоченному из досок и фанеры туалету под фундуком, взглянули друг на друга, и один из них, рыжий, ударяя кулаком в ладонь, с гнусной улыбкой пошел на меня:

— Дай хоть разок врезать твоему гостю!

Его дружки осмелели и стали угрожать:

— Давай его сюда, Таме! Нечего заступаться за врага! Отдай его нам по-хорошему!

— Вам сначала придется уложить меня, прежде чем вы доберетесь до него!

Я оглянулся и увидел в окне Куска. Скрестив на груди руки, с сигаретой во рту, тот спокойно смотрел на нас, из его жутких ноздрей струился табачный дым, в котором он и растворился как призрак. Я отступил на несколько шагов и, коснувшись спиной двери, дал первую очередь под ноги незваным гостям, потом вторую, подлиннее, и парни, толкая друг друга, бросились наутек. Я вышел за ворота: там уже никого не осталось. Я вернулся домой и увидел Куска за столом напротив Бадри. Они пили кофе. Еще перед ними стояла трехлитровая банка вина и два пустых граненых стакана.

— Всё нормально? — спросил Кусок не оборачиваясь. Мы говорили на русском, чтобы пленник не думал, будто мы замышляем против него худое.

— Нет, всё очень плохо, — сказал я, направляясь к дивану, на котором развалился Красавчик Асса. Он подвинулся, и я сел, положив автомат на колени. — Надо искать место для Бадри. Здесь ему нельзя оставаться. Эти подонки ночью могут закинуть в дом гранаты.

Пленник, услышав это, попросился в туалет, Асса с винтовкой встал, и они вышли за дверь.

— Не знаю, что с ним делать, — сказал Кусок, разливая вино в стаканы. — Зачем мы его вообще взяли?

— Откуда мне было знать, что он так легко сдастся? Ему бы убежать к своим, так нет же...

— А ты в курсе, что у него жена осетинка? — Кусок не слушал меня, он пил и хмелел на глазах. — И она отсюда, из Цхинвала. Бадри на трассе ждал ее и думал, что ты от нее, потому и не убежал, а ты его взял в плен.

— Ну, давай отдадим его жене, и все будут счастливы!

— Теперь уже нельзя, — сказал Кусок и отхлебнул кофе из чашки с отбитой ручкой. — Я знаю его жену. Это такая сука, и у нее два брата, оба убийцы.

Бадри и Красавчик Асса вернулись, и каждый сел на свое место...

Пришла мать с митинга, она обожает такие мероприятия, и, увидев пленника, спросила:

— Что это ваш друг такой бледный?

Кусок встал и полез к ней обниматься:

— Тетя Ира, знаешь, как я тебя люблю? Я бы хотел, чтобы ты была моей мамой.

— Ладно тебе, отвяжись! — Мама делала вид, что сердится, хотя ей было приятно, впрочем, она женщина строгая, несколько даже суровая, и она оттолкнула Куска. — А кофе где нашли? Уже не знаю, куда его спрятать от вас, проклятых!

— Тетя Ира, я горжусь, что у моего друга такая классная мама...

Она замахала руками, дескать, мне сейчас не до телячьих нежностей, и торопливо ушла в свою комнату.

Бадри протянул мне клочок бумаги и сказал, что это номер телефона его жены. Я пообещал позвонить от соседей, вышел во двор, постоял немного на воздухе, потом вернулся и сказал, что никто не берет трубку. Бадри не поверил и заплакал.

Мать снова появилась, уже одетая в красивое, по ее мнению, платье. Она попросила не шалить и ускакала на какое-то патриотическое мероприятие. Кусок, выжравший один три литра вина, встал и, шатаясь, принялся кружить по комнате, каркая:

— Омия магиз деда м… оми…

Один только потомок князей был вменяем, я попросил его присмотреть за этими двумя.

— А ты куда? — спросил Красавчик Асса.

— В город, хочу с Рябым переговорить.

Он кивнул, дескать, валяй. Бадри снова захотелось в туалет, но его больше никто не хотел конвоировать, до того он всем надоел, а одному ему было страшно выйти во двор. Пришлось мне стоять на стреме возле туалета, пока он там пыхтел, потом я сдал его Красавчику Ассе и дернул в город с автоматом на плече.

Я шагал по улице, бросая вызывающие взгляды по сторонам, и, заметив сидящих на лавочке парней, подошел к ним и нарочно толкнул одного в бок локтем, другого задел прикладом автомата, но никто даже не пикнул. Я немного постоял в ожидании комментариев, но ребята будто в рот воды набрали. Тогда я вытянул из нагрудного кармана рыжего пачку сигарет, засунул в свой, хотя сам не курил, сплюнул и пошел дальше. Я ждал, что кто-нибудь окликнет меня, и тогда я вернусь, но уже другим, совершенно безумным, и завалю всех, кто сидит на этой дурацкой лавочке. У рыжего, знаю, есть пушка, и он начнет в меня палить, как только увидит, что я поворачиваюсь и собираюсь открыть по ним огонь. И эта мысль так завела меня, что я сбавил шаг и стал прислушиваться. Но мне понравилась тишина за спиной, и я не стал ее нарушать.

Я благополучно выбрался из своего района и направился в город. По дороге встретил красивую девушку и долго смотрел ей вслед, а она не оглянулась, и мне стало грустно. Я вздохнул и попер дальше.

Дойдя до перекрестка, я пропустил машину, затем пересек дорогу и, остановившись перед воротами Рябого, стал его звать. Он не сразу откликнулся, должно быть, кувыркался со своей невестой, которая уже перебралась к нему и объявила себя хозяйкой его сердца и двухэтажного каменного дома. Ждать пришлось долго, и со скуки я выкурил сигарету. У меня сразу закружилась голова; чтоб не упасть, я прислонился спиной к холодной каменной стене и медленно, как расстрелянный, сполз вниз и сел на корточки. Так и сидел, пока надо мной не щелкнул шпингалет. Торчать под чьими-то окнами опасно, потому что на тебя могут вылить горячий суп или содержимое ночного горшка, плюнуть или вообще кирпич на голову уронить. Я отскочил от стены и увидел в окне второго этажа бородатое лицо Рябого.

— Чего надо? — спросил он недовольно.

— Поговорить.

— Ладно, я скоро.

Через полчаса он спустился ко мне, и я рассказал про заложника.

— Послушай, у меня в субботу свадьба, мне сейчас не до заложников.

— Но ведь ты у нас вроде как за командира.

— Ладно, — сказал он, немного подумав. — А что ты предлагаешь? Есть идеи?

— Давай к Парпату, он даст совет.

— Соображаешь.

Я открыл ворота, Рябой выгнал на улицу свою старую вишневую «пятерку», и мы погнали в город. Он развернулся возле райкома и тормознул перед высоким кирпичным домом, посигналил раз, потом два, и уже решил, что мы впустую тратим время, как из окна второго этажа выглянул сам Парпат и, улыбаясь, помахал нам рукой:

— Уау, какие люди! Рябой и Таме, неразлучные, как всегда! А-ха-ха!

— Здорово, — приветствовал его Рябой, вылезая из машины. Я остался сидеть в салоне. Мой бородатый командир, облокотившись на приоткрытую дверцу, продолжал: — Хотел с тобой потолковать с глазу на глаз.

— У меня нет секретов, — засмеялся Парпат. — Я прозрачен как стекло. Говори.

— У нас заложник. Может, купишь его? — крикнул Рябой. — Отдам за полцены!

— А кто он? У него есть осетинские родственники?

Я дернул Рябого за футболку:

— Скажи нет!

Но он, верно, меня не расслышал и заявил:

— У него жена осетинка!

— Кретин, — прошипел я.

Парпат от смеха чуть не вывалился из окна:

— На вашем месте я бы отвез этого заложника к жене прямо сейчас и купил бы ей по дороге цветы и коробку шоколадных конфет!

— Так ты берешь заложника или нет? Отдаю за четверть цены!

— Нет. Осетинская жена — это большая проблема! Ладно, извините, парни, мне тут звонят. Пока!

Рябой сел в машину, но она, проклятая, не заводилась. Пришлось толкать ее, и я совсем выбился из сил. Мимо проезжали знакомые мародеры, они остановились и взяли нас на буксир. Машину отцепили возле дома Рябого, где собралась гогочущая толпа. Сердце мое ёкнуло, похоже, командир тоже понял, что за народ здесь собрался. Особенно выделялась молодая симпатичная женщина в белой блузке с большим вырезом на выдающейся груди. В руке у нее была блестящая черная сумка. Она заметила нас и что-то сказала людям.

Я открыл дверцу машины, вынул автомат и, передернув затвор, повернулся лицом к приближающейся орущей толпе.

— Разберись с ними, — бросил Рябой, входя во двор.

— Неужели Парпат нас сдал?

— Может быть, — сказал Рябой, закрывая за собой ворота. — Я успокою кой-кого и спущусь.

Между тем симпатичная девушка в блузке с большим вырезом наступала на меня, рыча, точно львица:

— Кто ты такой, мать твою, чтобы брать моего мужа в плен? Говори, где он, шпингалет, пока я не вырвала твое сердце и не забила тебе его в зад!

Прав был Парпат: осетинская жена — большая проблема, но какая сексуальная! Жаль, такая бешеная, а то бы договорился с ней и за ночь любви отпустил бы ее мужа.

Пока я раскатывал губу, она замахнулась на меня сумкой. Я хотел увернуться, но споткнулся о бугорок, упал и вскочил уже с мозгами набекрень. Я стал орать, что стреляюсь со всеми мужчинами, сколько бы их тут ни было! Но сначала пусть уберут эту стерву, пока не врезал ей прикладом по рылу! Толпа сразу притихла, да и кому охота подставлять себя под пули из-за грузина: в Эредви недавно вон закопали живьем тринадцать молодых осетинских парней. И вдруг мне показалось, что я вытянулся и стал очень высок и хорош собой, просто ужас до чего крутой! И на мне был длинный кожаный плащ, и все восхищались мной, героем, кроме этой ведьмы, жены Бадри.

— Ты ударишь меня? — кричала она. — Вы слышите?! — Играет на публику, дрянь. — А ты только с автоматом мужчина? Давай, положи свое оружие и выходи со мной на кулаках!

Я отвечал ей очень достойно, и все это слышали:

— Ладно, ты меня достала! Знаешь, что я сейчас сделаю? Я пойду и замочу твоего Бадри!

— Стреляй сначала в меня!

Она швырнула в меня сумку, я ловко уклонился, тогда она разорвала на груди блузку, и оттуда вывалились офигенные сиськи. Какой-то парень, должно быть, один из ее братьев-убийц, подбежал к ней и прикрыл сестрицу собой, пока та, рыдая, приводила себя в порядок. Рябой тоже появился и произнес целую речь.

— Сегодня утром эти ребята, — он показал на меня, — пробрались на вражескую территорию и, рискуя жизнью, взяли там языка! Они не знали, что этот язык окажется осетинским зятем, но, к счастью, сейчас всё прояснилось, и мы не против вернуть его вам, но только с одним условием! Идет война, и за самого худого заложника дают четыре автомата, но с вас мы возьмем только два, согласны?

Начался оживленный торг, прерываемый воплями супруги Бадри. Я от души желал ей онеметь, и она в конце концов, к великой моей радости, сорвала голос и теперь сипела, словно гусыня. Увидев, что больше не может влиять на торг, жена Бадри потихоньку подобрала с земли полкирпича, сунула в сумку и, фальшиво улыбаясь, пыталась приблизиться ко мне, но я отбегал и прятался за спинами ее близких и родственников. А они уже принимали меня как своего и даже пытались помирить нас.

В итоге мы поменяли Бадри на две ржавые винтовки и четыреста долларов, которые оказались фальшивыми...

БОГИНЯ, ШЛЮХА И ПАТРОНЫ

Но лучатся — смотри! — серебряные веки влюбленных:

един человеческий род. Ладан струится

от порозовевших подушек

и сладкое пенье воскресших.

Георг Тракль

С Екой у меня было всё хорошо, и вскоре после нашего первого свидания я сделал ей предложение. Обычно даже самые страшные девушки отказывали мне, а тут такая красавица согласилась перебраться в мою берлогу. Впрочем, других вариантов у нее пока не предвиделось, потому что дом и родителей, с которыми она там жила, сожгли враги. Ей, наверно, тоже досталось, но об этом она не любила вспоминать. Однажды Ека попыталась рассказать о том страшном дне, но стала заикаться и в конце расплакалась. Из обрывочных фраз я узнал, что добрые люди помогли ей тайком переправиться из Кутаиси в Цхинвал. Здесь жила ее тетка, у которой она и поселилась.

Полагаю, она решилась на такую отчаянную попытку замужества не от любви ко мне, просто у родни ей жилось несладко. Лишний рот как-никак. А время военное, страшное. Ни света тебе, ни воды, ни газа. Голод опять же. Но я тебе вот что скажу, Екатерина: кончились твои злоключения! Отныне я буду заботиться о тебе! Любимая, ты только не передумай, а лучшего жениха, чем я, тебе не найти ни в Северной, ни в Южной Осетии.

Я проводил свою милую до дома, поцеловал ее у деревянной калитки под цветущей сиренью, а сам ринулся к Рябому, обещавшему профинансировать мою свадьбу. В девяносто втором он всё еще был моим командиром (впоследствии я его все-таки подчинил себе, и он ходил передо мной на задних лапках) и считался одним из самых богатых людей Цхинвала. Хотите верьте, хотите нет, но у него было два совершенно новых автомата, три винтовки (одна немецкая, без патронов), револьвер системы Нагана, который он выиграл в русскую рулетку, десять ящиков патронов калибра 5,45, куча гранат и «жигули» пятой модели…

По правде говоря, я не очень-то верил в порядочность своего командира, но, как говорится, чем черт не шутит. Рябой выслушал меня, долго думал, потом нехотя вынул из кармана сто баксов и пообещал подкинуть еще, если удастся продать винтовку, ту самую, немецкую, без боеприпасов. Я, конечно, взял деньги, хотя рассчитывал на более крупную сумму, ну да фиг с ним, он мог вообще забыть про свое обещание. Я давно уже заметил, что у крутых парней плохая память…

И всё же я был расстроен жадностью командира. Если бы он дал, скажем, хотя бы пятьсот долларов, я поцеловал бы его в зад, исполнил бы любое его поручение, а тут одна бумажка, и неизвестно, фальшивая она или настоящая. С такими невеселыми мыслями я прибежал на автовокзал, сел в такси и, никого не предупредив, уехал во Владикавказ. Там я снял номер в гостинице, хорошенько помылся в ванной, лег в чистую постель с накрахмаленными простынями, закрыл глаза и вырубился. Проснулся я вечером, расчесал свои кудри перед зеркалом, потом спустился в ресторан, сел за столик и заказал у официантки двести граммов коньяку. После третьей порции я затосковал по милой, вынул из кармана фотографию Еки, положил перед собой на белоснежную скатерть и принялся мочить ее слезами. Тут-то ко мне и подсел интеллигентного вида сутенер и предложил девушку на ночь. Я вытер салфеткой коктейль из соплей и слёз и спросил, красива ли она.

— О да, — ответил сутенер. — Она похожа на богиню, кстати, очень любвеобильную.

— Это хорошо, — сказал я. — А сколько стоит твоя богиня?

— Пятьдесят баксов.

— Не пойдет, — вздохнул я. — Дорого. К тому же у меня есть своя, гляди, — я кивнул на мокрую фотокарточку Еки.

Он почесал патроном свой выдающийся, в капельках пота лоб и заметил, что она действительно хороша и надо было сразу сказать, что я не один в номере. Да нет же, ты неправильно меня понял, друг, моя богиня осталась дома, в Цхинвале, а я, как видишь, пропиваю подаренную на свадьбу денежку. У нас, кстати, идет война, нужны боеприпасы, каждый патрон на счету…

— А, ты про это, — улыбнулся сутенер, раскрывая ладонь, на которой блестел золотистого цвета смертоносный боеприпас. — Немецкая штучка. У меня дома две пачки, могу продать.

— Дай-ка взглянуть. Ого, от маузера. Давай так: я тебе пятьдесят баксов, а ты мне богиню и боеприпасы.

— О’кей, по рукам!

Заключив контракт, мы выпили за победу, и он обещал прислать патроны вместе с богиней любви.

В полночь, когда я уже решил, что сутенер меня надул, в дверь моего номера постучали. Измученный ожиданием, я бросился открывать и увидел в коридоре толстую девку с темным пушком над верхней губой. Ни говоря ни слова, она вынула из сумочки две пачки патронов и передала мне. Я положил их в карман и пригласил даму в комнату. Но, похоже, у богини были другие планы на эту ночь. Не, так не пойдет, я уже заплатил за тебя! Да не лягайся ты, мать твою за ногу!

Но она царапалась и кусалась так, что пришлось применить подзабытый борцовский прием — бросок через бедро. Жрица любви растянулась на коврике внутри номера и стала плеваться. Но я ничуть не оскорбился, напротив, помог встать ошарашенной, со сбившейся прической шлюхе. На своей территории я вел себя как джентльмен, иной на моем месте не стал бы церемониться с девкой и прибил бы. Но я совсем другое дело: усадил проститутку за низенький столик с шампанским и закусками, сам пристроился рядом, погладил ее по волосам и, отдышавшись, налил в бокалы игристого вина.

— Давай за знакомство, — предложил я сбивающимся голосом.

— Сколько вас тут, извращенцев? — резко спросила она.

— Один я...

— А мне сказали, что вас двое. Ну и где твой друг?

— У меня в штанах, — сказал я игриво. — Он тебя заждался...

Богиня дико на меня взглянула, потом вскочила и бросилась к распахнутой балконной двери, но на пороге запуталась в прозрачной белой занавеске, сорвала ее с карниза и с грохотом вывалилась на бетонную площадку балкона. Она поднялась, как страшное привидение, и уже влезала на перила, чтоб сигануть с восьмого этажа в романтическую весеннюю ночь.

— Эй, подожди! — крикнул я. — У тебя же нет пропеллера!

Я хлебнул шампанского, потом выбежал на балкон, сдернул привидение с перил и, закинув на плечо, вернулся в комнату и бросил его на кровать.

— Милый, я замерзла, обними меня, — бормотало приведение.

Я склонился над ней, она приподняла голову в фате, и мы поцеловались сквозь прозрачную ткань занавески.

Через два дня я ехал на такси в Цхинвал с пустыми карманами и трусами, полными мандавошек. Всю дорогу я чесал под животом, поминая недобрым словом сутенера и богиню, которая передала мне с патронами своих личных невидимых глазу кусачих слуг. Надо было избавиться от них до встречи с Екой. Говорят, керосином можно очиститься, но от него такая вонь…

Дома мать пытала меня вопросами, где я пропадал столько времени, то да сё. Оказывается, Рябой приходил в мое отсутствие и спрашивал насчет свадьбы. «Ты что, собрался жениться, сынок, и ничего не сказал мне, родной своей матери?» — «Да нет, мам, отстань!» — «Но Рябой сказал, что дал тебе денег на свадьбу». — «Слушай его больше, он же известный фантазер и скряга». — «А кто невеста, из какой она фамилии? Ты бы хоть познакомил меня с ней!» — «Мама, отстань, у меня уже нет невесты!»

Но она бегала по комнате и грозилась рассказать отцу про то, как я себя плохо веду. Мне надоело слушать этот бред, и я решил смотаться в город, где всегда что-нибудь да происходило. И действительно, возле дома Парпата стояли друг за другом два армейских грузовика, в каких обычно возят солдат на славные боевые дела, иначе говоря, на бойню. Вокруг суетились с полсотни одетых в камуфляж ополченцев. Чуть поодаль, под сосной, на газоне сбилось в кучу самое прославленное воинство Цхинвала. Среди них я заметил Гамлета Бестауты, Аца Кабысты, Азамата, Тото, Коко, Косту Шыхуырбаты, Куска, афганца Кола, Гелди, Кобу, Агента, Алана Остаты, Дики, Андрейку, Виталика, Мельса, Цезаря, Эрика Кабулова, Радика Табуты, Быта Хсара, Панта, Парчи, Сагсафа, Левчика, Гарсо, Балшого, Славика... Я подошел к крутым, поздоровался с Агентом, и он отсыпал мне пережаренных семечек в ладонь. Я закинул всю кучу в рот и стал жевать, царапая шелухой свои и без того кровоточащие десны. Пока я молол эту дрянь, подвалил старший брат Агента, Колорадо. Мы давно не виделись, и для меня было большой честью обняться с ним при всех и вежливо спросить о его здоровье. Оно было в порядке, мое, разумеется, тоже, только ужасно чесалось в трусах. Сам Парпат стоял в нескольких шагах от грузовика с открытым задним бортом, и ополченцы складывали туда ящики с патронами, оружие, переносные рации и т. д. Скрестив на груди руки, командир отдавал распоряжения. Он заметил меня, улыбнулся:

— О, глядите-ка, Таме объявился! Ты где пропадал? С матерью хоть виделся?

— Да.

— Хорошо, а то она, бедная, бегала по городу, тебя искала, ко мне тоже приходила раз сто, я уже не знал, куда от нее спрятаться.

Ребята заржали, а один даже уронил ящик с гранатами, так хотел, чтобы на него обратили внимание. Я смутился и что-то промямлил, как вдруг на другой стороне улицы заметил Еку. Она стояла лицом к нам и кого-то высматривала. Меня ищет, подумал я, и спрятался за широкой спиной своего приятеля Славика, в прошлом борца и славного парня. Я попросил его не двигаться, он послушался и врос в газон, точно столб, прошептал: «Почеши, пожалуйста, под лопаткой. Да не под левой, бери правей, вот там, ага, хорошо». Одной рукой я чесал Славику спину, другой свои яйца — со стороны это могло выглядеть забавно, но мне было не до смеха.

Ека поняла, что потеряла меня, достала из сумки платочек и, вытирая щеки, побрела дальше. Я знал, что ей больно, но ничего не мог с собой поделать. Иногда на меня находит, и я становлюсь жестоким, причем мучаю самых близких и дорогих мне людей. Однажды, когда мы еще жили в Душанбе, маме стало плохо во дворике нашего глинобитного дома. Она попросила меня принести ей стул. Я притащил табуретку, мать уже собиралась опуститься на нее, но я, кусая в кровь губы, выдернул сиденье из-под ее зада, и она, упав, больно стукнулась головой о бетонную ступеньку. Мама беспомощно лежала на спине и плакала как ребенок, а я стоял над ней, глотая подступившие к горлу рыдания, и мне хотелось вырвать из груди свое безумное сердце и наступить на него ногой…

Еки уже не было видно, а парни в камуфляже, погрузив всё необходимое для похода в машину, теперь стояли перед Парпатом и не дыша ловили каждое его слово. Я тоже выбрался из-за спины Славика и внимательно слушал командира.

— Сегодня, — сказал он, — все, у кого есть желание и оружие, смогут поехать в Дменис. Защитников там осталось мало, и у них плохо с оружием и боеприпасами. Будет обидно, если Дменис падет, вы прекрасно знаете, что сделают грузины с его жителями. Мужчин они точно всех перебьют, об остальном даже думать не хочется. Короче, из Дмениса прислали проводника, и он укажет нам путь через горы. Если дожди не смыли дорогу, мы доедем туда на этих машинах и нам не придется пачкать обувь... Основная наша задача — вывести из Дмениса самых немощных: стариков, детей и женщин. Это трудный, рискованный, но очень почетный поход, и каждому добровольцу потом воздастся…

Парпат закончил свою речь и начался отбор парней в Дменис.

Мне тоже захотелось прокатиться туда на грузовике и вернуться обратно опытным, бывалым солдатом. Надоело быть на побегушках у Рябого и ждать от него подачек. А вот и он, легок на помине, собака. Рябой подъехал на своем драндулете и вылез из машины с винтовкой, той самой, немецкой, без патронов — хотя нет, вот они, у меня в кармане. Он заметил меня и спросил, где я пропадал. Я наплел, что умер мой двоюродный брат Боря, ну тот, который жил во Владикавказе, пришлось поехать туда на похороны.

— Понятно, — произнес он задумчиво. — Значит, свадьбы не будет?

— Какая свадьба? — я придумывал на ходу, с воображением у меня, слава богу, всё в порядке. По правде говоря, я предвидел такой разговор и хорошенько к нему подготовился. — Я же в трауре, посмотри на мои щеки, на них трехдневная щетина.

— Ну если так, верни мне мои сто баксов.

— Как я тебе их верну, если они пошли на покупку гроба?

— Чего?

— Мои родственники бедные люди, им не хватило на гроб, вот я и пожертвовал твоими баксами, чтобы Борьке было в чем лежать на кладбище. Гроб просто блеск, я в нем уснул, и меня чуть не похоронили вместо него. Но я вовремя проснулся, и, представь себе, он оказался слишком мал для Борьки, пришлось отпилить ему ноги до колен.

Рябой, похоже, поверил в мою легенду, и я задал ему встречный вопрос:

— А ты что тут делаешь с винтовкой?

— Продаю ее. Знаешь, нашелся покупатель, но я его не вижу.

Если он сейчас продаст винтовку, то в Дменис мне не попасть, надо что-то придумать.

— А как зовут покупателя? — спросил я Рябого.

— Лони, а что?

— Так его же сбил Ките на своей «семерке»! — воскликнул я. — Ты разве не слышал?

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 48; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!