Иди сюда, парень 9 страница

Я ворочался на нижней полке и никак не мог уснуть, хотя над головой никто не храпел и не вонял. Худой Бакке решил щегольнуть и купил всё купе, хотя могли бы спокойно поехать в плацкартном вагоне, по дороге познакомиться с какой-нибудь умирающей от скуки хорошенькой путешественницей и провести ночь в приятной беседе. Ручаюсь, к утру она была бы моей, но Бакке по части женщин слабак, ему только водку подавай. Такой облом.

По правде говоря, я решился поехать в Абхазию вовсе не из-за того, что поругался со своей девушкой, и уж тем более не из-за этой мохнатой дуры Лиды. Просто многие наши ребята уже побывали на этой благословенной курортной земле и покрыли себя неувядаемой славой. Я даже на улицу перестал выходить, боясь, что какой-нибудь урод покажет на меня пальцем и скажет: смотрите-ка, кто идет. Кто, спросят другие уроды. Тот, кто не воевал в Абхазии. И вся эта сволочь начнет ржать. Ну уж нет, никому не позволю смеяться над собой! Пойду на войну, и всё тут!

Жаль, не довелось мне побывать в Абхазии с нашим первым отрядом добровольцев. Они показали всем, как надо воевать. Андрейка из гранатомета, Гамат из пулемета и Вич из автомата начали жарить по противнику и отвлекли внимание на себя; остальная группа воспользовалась этим и зашла к грузинам в тыл. Один приятель, участник этой нехитрой, но весьма дерзкой операции, рассказывал, как они прокрались к окопу, где полсотни грузинских солдат палили по Андрейке, Гамату и Вичу.

— Грузины даже не успели понять, в чем дело, — сказал приятель, принюхиваясь. — Я до сих пор чувствую запах крови.

— А в плен никого не взяли? — спросил я.

— Один упал на колени с поднятыми руками и кричал, что он тоже осетин; умолял не убивать его, на войну, мол, попер не по своей воле... И Саукуыдз пощадил его.

— Да ну, — удивился я.

— Можешь не верить мне, но Саукуыдз привел пленного в пансионат, где нас разместили, и посадил за один стол с собой. Накормил, напоил, рану на руке ему перевязал, дал выговориться. Пленный был тбилисский осетин и сказал, что, не пойди он на войну, грузины расстреляли бы его отца и мать.

— При встрече я пожму Саукуыдзу руку.

— Ребята диву давались, откуда в Саукуыдзе столько доброты, — продолжал задумчиво приятель. — А когда у пленного началась ломка, Саукуыдз выпросил у каких-то наркош лекарство для своего подопечного и сам вколол ему дозу. Тот расслабился и сказал, что наврал насчет родителей. Оказывается, никто не принуждал его воевать. Сам пошел на войну с другом, тоже наркоманом. Хотели помародерствовать и всё такое. Саукуыдз внимательно выслушал пленного, затем вывел его из пансионата и замочил...

Худой Бакке зашевелился на своей полке напротив и сел. Вид у моего друга был довольно помятый. Вчера, когда мы приехали из Цхинвала во Владик, Худой Бакке предложил зайти к одному знакомому бизнесмену и попросить у него денег на дорогу. Я был уверен, что у этого бизнесмена зимой снега не выпросишь, однако возражать другу не стал и поплелся за ним, таким наивным. К моему великому удивлению, бизнесмен отвалил нам целую штуку баксов новенькими банкнотами и посоветовал оттянуться в Сочи!

— Мы на войну идем, — скромно сказал я, не спуская взгляда с позеленевшей руки Худого.

— Да ради бога, я не настаиваю, — пожал плечами бизнесмен и велел жене накрыть на стол, хотя мы вежливо отказывались.

— На поезд опоздаем, — вздохнул Бакке и небрежно сунул бабки в карман.

Эй, осторожно, помнешь ведь! Никакого уважения к деньгам. Как выйдем отсюда, попрошу у него половину. Предложение бизнесмена оттянуться в Сочи мне очень понравилось. Но сначала повоюю, нагуляю, так сказать, аппетит к жизни, а уж после махну в Сочи. Куплю там в сауне телку на всю ночь и в перерывах между сексом буду рассказывать ей о своих подвигах. Может, даже уговорю ее выйти за меня замуж. Эти шлюхи такое вытворяют в постели — пальчики оближешь!

— Билеты пропадут, — поддакнул я, боясь, что бизнесмен потребует обратно свои деньги.

— Всё будет путем, — сказал бизнесмен. — Я сам подброшу вас до вокзала. В любом случае догоним поезд на моем «мерсе».

Ну не обижать же такого чумового хозяина! Раскошелился, да еще грозится прокатить нас с ветерком на своей роскошной тачке! Нечасто встретишь такого. Непременно раздобуду ему пушку, и если у него есть конкурент, уберу его, так что комар носа не подточит.

Я старался не смотреть на его хорошенькую жену, одетую по-домашнему в коротенький халат. И хотя я потупил взгляд, как невеста перед свекровью, у меня под брюхом всё равно набухло. От волнения я смахнул тарелку на пол, и хозяйка нагнулась подобрать осколки. Худой Бакке сделал вид, будто рассматривает люстру на потолке, а я, держась за низ живота, побежал в туалет. Пока я дрочил в сортире, жена бизнесмена успела накрыть на стол: три пирога, курица, яичница, грибы, соленья всякие и до хрена водки. Я-то пил — только вид делал, а вот Худой Бакке с бизнесменом приложились основательно.

— За каким чертом вы едете в Абхазию? — спросил бизнесмен, шлепнув по попе хлопотавшую у стола жену.

— Хотим подсобить нашим братьям, — ответствовал Худой Бакке с видом настолько решительным, что я опрокинул свою стопку и чуть не подавился.

Ай да Бакке, храбрейший тип, и друг каких поискать. Он ведь не хотел ехать, еле уговорил, а теперь смотри как отвечает. Дай-ка я обниму тебя, дружище.

— Не навоевались дома? — не унимался бизнесмен, разливая водку. Худой Бакке встал, держа в одной руке стопку, в другой надкушенный огурец.

— Выпьем за победу, — возгласил он, блуждая взглядом.

Мы переглянулись с бизнесменом, приподняли задницы со стульев и выпили за это стоя, причем я снова поперхнулся и чуть не подох. Со мной такое часто случается. Однажды я едва не помер со смеху, слушая анекдот человека, который умел рассказывать смешно. Он еще рот не успел открыть, а я уже согнулся от дикого хохота и никак не мог выпрямиться. Скулы тоже свело. Я начал пятиться, стараясь не слушать человека, умеющего рассказывать смешно, и чуть не угодил под колеса миротворческого бронетранспортера.

Мимо проехал встречный поезд, вагоны так и замелькали. Худой Бакке нагнулся и зашуршал под столом полиэтиленовым пакетом, в который бизнесменова жена положила нам еду и водку на дорогу.

— Что-то я волнуюсь, — говорю.

— С чего бы? — спрашивает он и открывает гнилыми зубами бутылку.

И я выдал мысль, которая долбила мне мозг, как колеса поезда рельсы на стыках:

— А что, если российские пограничники сцапают нас на границе и передадут грузинским властям?

Бакке только рукой махнул: достал, мол, уже, отвяжись. Однако я не унимался:

— Ты хорошо знаешь географию? Ну скажи тогда, где находится граница Абхазии и с какой стороны к ней подступиться?

Бакке не ответил, и я жутко встревожился, думая, что мы можем попасть в Грузию вместо Абхазии. Это всё из-за моей хромой учительницы географии Мадлен Акакиевны, приходившей в школу в коротеньких юбочках. В классе я сидел за первой партой и, вместо того чтобы слушать урок, нарочно ронял ручку, нагибался, будто хотел поднять, а сам пялился под столом на широко расставленные ноги Мадлен Акакиевны в черных чулках...

Подумать страшно, что сделают орлы «Мхедриони» с двумя добровольцами из Южной Осетии. Мне уже хотелось спрыгнуть с поезда, до того я взвинтил себя. Бакке между тем спокойно резал салат: огурцы, помидоры, зелень-мелень, лук-порей, горький перец... Хорошо готовит, гад, обожраться можно от его стряпни. От страха у меня кишки свело. Я побежал в туалет и долго сидел там на унитазе, размышляя, хочет Худой Бакке сдать меня грузинам или нет. Почему бизнесмен передал деньги именно ему? Он и на вокзале тайком сунул Худому в карман хрустящие бумажки, подарил дорогую зажигалку. Потом долго шептались. О чем? Понятно, что они друзья, вместе учились в тбилисском институте и всё такое... Ах вот где зарыта собака! У них там остались товарищи! Ну да, конечно! Ведь тогда за столом бизнесмен говорил, что ждет товар из Грузии, и чтоб задобрить партнеров — наверняка агентов спецслужб, — решил сдать меня, активного участника боевых действий. Думаю, грузины обрадуются такому подарочку. Еще бы, в том бою за высоту над городом Парпат только и делал, что кричал:

— Банджар, Таме, банджар! Бададт сам джы, са мадта сын фак![37]

И все это слышали. А у меня пулемет раскалился и забарахлил. Ну не стреляет и всё! Помню, как Кусок, напарник, с кривой усмешкой расстегнул ширинку и начал отливать на наше оружие. За ним сразу выстроилась очередь, и столько славных бойцов помочились на мой пулемет, чтоб остудить его пылающий ствол и продолжить концерт, где я был чуть ли не первой скрипкой! А теперь этот худой гад своим спокойствием усыпляет мою бдительность, затем нальет мне водочки, и когда я по обыкновению нажрусь до полной отключки, он спокойненько сдаст меня врагам! Тысяча баксов сейчас, и столько же получит по возвращении во Владик, может, даже больше. Неплохие бабки. Что же делать? Дождусь, пока он уснет, и выкину его в окно, когда будет проезжать встречный поезд. Нет, так не годится, тогда и бабки пропадут, а они мне в Сочи пригодятся. Ладно, для начала сделаю вид, будто не догадываюсь о его подлом замысле, и в купе войду не с перекошенным от злости лицом, а с улыбочкой. Сяду с ним за стол, анекдотик смешной расскажу, выпью за его дрянное здоровье — только чур не увлекаться! Пять-шесть стаканов, не больше, остальные, чтоб не напиться, тихонечко вылью под стол. Поговорю с ним о Наташке, его соседке. У нее такая дивная грудь, а попа просто чудо. Правда, ножки немного кривые, но это даже сексуально... Я довольно часто представляю себе, как Наташка приходит домой. Вот она снимает платье и, оставшись в одних колготках, смотрит на себя в зеркало. Тут появляюсь я... Мы кидаемся друг на друга и начинаем целоваться как сумасшедшие...

Так вот, после разговора о Наташке предложу Худому выпить за любовь и завалюсь спать на свою полку. Бакке, конечно, последует моему примеру, и как только захрапит, придушу его подушкой. Затем обчищу его, задушенного, с вытаращенными глазами, а труп выкину из окна на рельсы. Тут я снова представил Наташку, но уже без колготок. Она лежит на диване, прерывисто дышит и хочет снять с себя нижнее белье.

— Не сейчас, — говорю и даю ей несколько звонких пощечин.

— Ты что делаешь, урод?! — визжит Наташка и хочет выцарапать мне глаза.

Но я хватаю девушку за тонкие запястья и излагаю ей свой план.

— Ты умеешь разруливать ситуацию, — восхищается Наташка. — А теперь иди и убей моего гнусного соседа, который только с виду такой белый и пушистый..

— Меня одно беспокоит, Наташка.

— Что же, милый?

— Когда я вернусь домой один, без него, начнутся расспросы: что да как и почему.

— А ты скажи, что в поезде всё время спал и ничего не помнишь.

Ну конечно, теперь столько убийств в городе. Думаю, исчезновения Худого никто не заметит.

И мне снова вспоминается тот бой за высоту над городом.

Грузины уже сдали свои позиции и, откатившись назад за пост ГАИ, отчаянно отстреливались, а мы с Куском и десяток парней с автоматами расселись на ступеньках лестницы, поднимавшейся к площадке ресторана с декоративной башней. Пулемет уныло молчал, лежа на толстом бетонном парапете. Вич с гранатометом, так и не дождавшись вражеского БМП, пальнул из своей трубы в сторону поста ГАИ, затем снова зарядил гранатомет и, присев рядом на ступеньку, погрозил:

— Пусть только появится эта консервная коробка.

Под парапетом, согнувшись в три погибели, дрожал какой-то тип в панаме. Он оглянулся на лихого гранатометчика и спросил:

— Ты про что это?

— Про БМП.

— Не появится, — скривил губы Кусок.

— Откуда знаешь? — приподнял голову тип в панаме.

— Да уж знаю.

Совсем близко разорвался снаряд, и взрывной волной с типа сорвало панаму.

— Нет, вы видели! — крикнул тот, бросаясь за своим головным убором. — В мою панаму попал осколок, я даже слышал свист над головой.

— Дать тебе туалетную бумажку? — спросил его с усмешкой Кусок.

Тип страшно обиделся, но промолчал и, надев трясущимися руками свою запыленную, в тополином пуху панаму, снова спрятался за парапетом.

— Банджар, Таме, Банджар! — орал Парпат с другой стороны трассы, где он залег под миндальным деревом и вовсю жарил из автомата. Снизу из города по весьма крутому склону поднимались нагруженные боеприпасами бойцы. Оказавшись возле Парпата, они открывали огонь и со всех ног бежали вперед, к сосновой роще перед полем.

Кусок, слыша голос командира, только ухмылялся.

— Он тебя прославляет, теперь все будут знать твое имя, даже эти деревья. — Кусок кивнул на узкую полоску леса перед нами, которая тянулась вдоль трассы до поста ГАИ.

— У нас патроны кончились, — говорю. — Не хочешь принести пару ящиков, пока не стемнело?

— Вот сам и тащи, не меня же прославляют.

— Просто скажи, что боишься перейти трассу.

— Пошел ты.

— Ладно, живи, сам принесу.

Возле пулемета на парапете лежали лимонки, я взял одну, хорошенько закрутил запал и, сунув в карман, спустился по ступенькам лестницы к трассе, над которой вместо машин пролетали пули и снаряды. Постояв немного на обочине, я собрался с духом и, перебежав дорогу, спрятался за пахучим тополем. Чуть дальше, под миндальным деревом, лежал на животе Парпат и зажигал, трава перед ним трепетала от очередей. Я хотел подойти, но он сам оглянулся на меня и, приподнявшись, спросил:

— Ты чего тут делаешь?

— Патроны кончились, — говорю. — Хочу принести пару ящиков до темноты.

— Давай живей, и чтоб через десять минут пулемет твой работал!

— Ладно.

— И передай Андрейке, чтоб он еще ребят сюда подтянул.

— Передам.

Парпат отвернулся и снова стал палить из автомата, а я, бросив взгляд на крыши домов подо мной, стал спускаться. Снизу навстречу цепочкой поднимались бойцы, и так как тропинка была узкая, я хотел посторониться, но тут раздался взрыв, и я очутился сидящим на земле. Осколок на мокрой и липкой от крови шее я нащупал сразу и не мог поверить, что мне крышка. Странно, что не было больно, — и от этого стало еще страшней, ведь только мертвые не чувствуют боли. Вспомнил, как одноклассник, гнусный, между прочим, тип, рассказывал, что после смерти человека мозг его продолжает жить еще минимум полчаса. Значит, тело уже мертво, и только в моих извилинах теплится жизнь, хотя казалось, прошла целая вечность. Открыть глаза и посмотреть вокруг я не решался. Наверно, страшился увидеть пустоту. Но тут я услышал голоса ребят и чуть не зарыдал от обиды: только я один скопытился, а эти скоты будут жить! Кто-то из живых оттянул мою руку от раны и произнес:

— Черт, прямо в сонную артерию. Он, наверное, уже мертв.

Другой сказал:

— Я его знал, хороший был парень, царствие ему небесное.

Чтоб ты сам подох! Боже правый, неужели про меня теперь будут говорить только в прошедшем времени?!

Живые по очереди оттягивали мою руку и, поцокав языком, жалели о том, что со мной случилось такое несчастье. Тут до меня донесся голос Парпата:

— В чем дело?

Ребята загалдели:

— Таме умер, прямо в сонную артерию его шандарахнуло.

— Умер? — переспросил Парпат. — Мертвые обычно лежат, а он сидит.

Его слова ободрили меня, и я приоткрыл один глаз, но так как было темно, тут же натянул на него веко. Значит, я уже там, где вечный мрак. Или просто наступил вечер?

— Задубел, видать, — сказал один из живых. — Надо его легонечко толкнуть, и он упадет.

Матери своей затолкай, подумал я со злобой, как вдруг почувствовал чью-то ногу на плече и легкие толчки, которые становились сильнее и грубее, но я напрягся и остался сидеть.

Черт, подохнуть и то спокойно не дадут. Тут опять какой-то урод оттянул мою руку и, вырвав из шеи осколок, голосом Парпата произнес:

— Если он мертвый, то сейчас завалится.

Не дождетесь, разозлился я и, открыв глаза, вскочил на ноги. Ребята вокруг обрадовались так, будто я вернулся с того света, а Парпат похлопал меня по плечу и сказал:

— Тебе повезло, а это тебе на память.

И он протянул мне острый камешек величиной с миндаль с засохшей на нем землей и кровью. Эх, не повезло. Я-то думал, что это осколок снаряда! И не покажешь никому, засмеют, но все-таки взял камешек и сунул в карман с гранатой. Стрельба наверху всё усиливалась, и Парпат побежал к своему миндальному дереву. Некоторые кинулись за ним, а трое в форме решили отнести меня в больницу.

— Зачем, не надо, сам дойду! — кричал я, отбиваясь.

— Не сможешь, — ласково сказал парень в каске. — Смотри, как тебя шатает, это от потери крови, братец.

— Здесь тебе удалось выкарабкаться, — сказал другой, с бородкой. — А вот до больницы не дойдешь — далеко ведь.

— А кто собирается в больницу? Сами туда идите!

— Он бредит, — сказал третий. — Его надо спасать, а не слушать.

Тут они схватили меня за руки за ноги и потащили вниз. Сначала я пытался вырваться, но ничего не получалось, потому что бойцы были дюжие и им хотелось поскорей смыться. Они бросили меня внизу возле какого-то заброшенного дома и побежали по улице. Смешно было смотреть, как трое здоровенных парней удирают с полными дерьма штанами...

Ну вот, забыл взять в сортир бумажку, чем же, мать его, подтереться? Я пошарил взглядом, нашел обрывок газеты и стал читать:

«Гриша Маргания и его жена, расстреляны гвардейцами у себя дома. Неделю не давали захоронить трупы».

«Володя Бигвава, пенсионер. Был расстрелян 15-летним палачом по кличке Гаврош на берегу моря».

«Тамара Какалия, домохозяйка. Застрелена в своем дворе бойцами “Мхедриони”».

«Вова Чаабалурхва, убит у себя дома гвардейцами из команды Бабу».

Бабу, которого грузинское телевидение показало в белой бурке, как национального героя, возглавлял банду таких же наркоманов и садистов, как он сам. На их совести огромное количество жертв.

Среди них Римма Джобава, красавица-абхазка, которую изнасиловали восемь гвардейцев на глазах у мужа, мегрела Гено Самушия. Он пытался ее защитить. Они отрезали ей, еще живой, ногу, а затем сожгли дом вместе с Гено и Риммой. Они же убили и сожгли вместе с домом их соседей — Гварамия. Затем была вырезана и сожжена семья турок Буюк-оглы — хозяин, его мать Соня, сестра Валя. Их зверски убил их же сосед Искра Морохия.

Такое чтиво грех марать, возьму-ка лучше бумажку с собой и этак небрежно положу на стол перед носом Худого Бакке. Может, после прочтения газеты в нем заговорит совесть и он не сдаст меня гвардейцам? Впрочем, мы сами не лучше этих гвардейцев. Друг рассказывал, как однажды они вошли в грузинское село, и какой-то подонок из их отряда проткнул штык-ножом спину шестидесятилетнего старика прямо на глазах его родной матери, которой перевалило за сто. Старушка, говорил друг, кричала как резаная, а тот гад из нашего отряда столкнул ее заколотого сына в бурлящую горную речку. М-да, на войне ангел и тот замарается кровью невинного...

Я встал с унитаза и слил воду. Черт, опять разыгрался геморрой — совсем меня замучил. После водки всегда кровотечение. И какое сильное, так и подохнуть можно, от потери крови то есть. Бакке, брат, прости, что подумал про тебя худое. Ты ведь знаешь про мою проклятую манию преследования. После убийства Андрейки я стал такой мнительный, что на улицу выходил не иначе как с пистолетом в кармане. Потом за пятьдесят баксов заложил ствол Рябому и до сих пор не выкупил. В какое жуткое время живем. Другу лучшему и тому не доверяю. Интересно, Худой Бакке про меня думает то же самое? Нет, он не такой. Хороший, правильный. Даже слишком правильный. Просто бухает много. А кто сейчас не пьет? Святые. А где они, эти святые? Худой Бакке святой. Кроме шуток. Мне везет на друзей. Они все святые, просто некоторые из них скололись, другие спиваются. И никто не ищет виноватого. Не повезло нашему поколению — поколению войны. Всё меньше и меньше нас. Печально, конечно...

Бизнесмена тоже можно причислить к лику святых. Ни с того ни с сего дал нам тысячу баксов! Непременно раздобуду ему пушку и уберу его конкурентов. Эх, жену бы его сейчас сюда... Интересно, почему сперма пахнет сырыми яйцами?

Вышел я из сортира не такой взвинченный. Мы тяпнули с Худым Бакке по стаканчику, закусили, и я потихонечку стал успокаиваться. Хм. Налей-ка мне, брат, бортовой.

Худой Бакке открыл еще бутылку водки, а я, откусив от пирога с сыром, спросил:

— Как поживает твоя соседка?

— Которая?

— Ну та, черненькая... Хочу жениться на ней.

— Ты про Наташку?

— Ну да, она такая секси..

— Хорошая девушка, — поддакнул Худой Бакке. — Домашняя, скромная и, главное, чистоплотная...

И он принялся расхваливать ее так, будто собирался спихнуть мне гнилой товар. Но я-то знал, что соседка у него первый сорт, хоть и засиделась в девках. Говорят, целочка. Плевать, если нет. Такую легко уговорить выйти замуж. Впрочем, не знаю. Эти женщины с ума меня сведут. Ну их к дьяволу, лучше поговорим о войне. У абхазцев, я слышал, оружия навалом. Они же не обидятся, если мы прихватим домой по пистолету? Я тоже так думаю. Давай поделим деньги, а то мало ли, на войну ведь идем. Слушай, Бакке, ты мне лишнюю бумажку дал. Нет, так не годится, всё должно быть по-честному. Будем держаться друг друга. Я попрошу у абхазцев пулемет. Пойдешь ко мне в напарники? В Абхазии, слышал, пулеметчику еще и пистолет выдают. Правда, здорово? Покажем всем, как надо воевать, и, может быть, абхазский президент вместо медалей наградит нас именными стволами. Как будем делить трофеи? Поровну? Я тоже так думаю. Налей-ка еще водки! Разреши сказать тост! Давай за то, чтоб не перепутать границы и вернуться домой живыми! До дна! Сколько выпили-то? Три бутылки? Охренеть. Ты почему не закусываешь? Поэтому ты такой худой. Слушай, Бакке, давай ты тоже женись. Гульнем на твоей свадьбе. Светает уже. Смотри-ка, море. До чего красивое. У тебя остались сигареты? Давай покурим...

Мы вышли в тамбур, я прикурил и глубоко затянулся. Очнулся сидящим в пустом «Икарусе» и едва не наделал в штаны от страха, потому что в таких вот автобусах грузинские переодетые в милицейскую форму неформалы въехали в Цхинвал сумасшедшей зимой девяносто первого. Неужели мы все-таки перепутали границы и попали в лапы к гвардейцам? Они, наверное, успели шлепнуть Худого Бакке, теперь очередь за мной. Осторожно повернув голову к окну, я зацепил краем глаза бородатых ребят на обочине. Они смотрели наверх и смеялись, тыкая пальцами в небо, куда, видать, вспорхнула двадцатидвухграммовая душа моего худого друга. Сейчас я тебя догоню, брат. Меня мутило, однако я собрался и, шатаясь, попер к выходу. Один из бородатых весело на меня глянул и спросил:

— Что, брат, плохо?

По выговору я узнал в нем чеченца и хотел расцеловать его, до того обрадовался, что он не гвардеец, но сдержался: неправильно поймет.

— Плохо, — улыбнулся я и ринулся в кусты, где меня вырвало. Там я увидел Худого Бакке с бутылкой пива. Он тоже смотрел на небо наших абхазских братьев.

— Что там? — спросил я. — И куда, мать его, подевались мои очки?

— На твоем сопливом носу, — улыбнулся он. — Абхазцы сбили грузинский самолет, — пояснил Худой Бакке, глотнув пива.

— Урра-а! — крикнул я и поперхнулся блевотиной.

В Гудауте «Икарус» остановился возле здания, где располагался штаб Конфедерации горских народов, и мы с остальными добровольцами сошли с автобуса. В коридоре штаба расхаживал длинноволосый тип в камуфляже и с пулеметом. Кажется, это был часовой, но какой-то киношный. На секунду он остановился, равнодушно посмотрел на нас и снова принялся кружить в своем пространстве. Нас позвали, и мы вошли в кабинет, где за столом сидел рыжий худощавый мужик в тельняшке. На столе перед ним лежала большая тетрадь, куда он записывал вновь прибывших. Он спросил, откуда мы. «Из Южной Осетии», — ответил Худой Бакке. И тут началась такая волокита, что я проклял всё на свете. Я-то думал, что нам сразу дадут оружие и пошлют на передовую, но случилось совсем иначе. Рыжий дядя, осмотрев наши паспорта и военные билеты, послал нас в местный военкомат. Мы поплелись искать его под проливным дождем. Мне становилось всё хуже и хуже, и я остановился под пальмой, где не так лило.

— Пощупай-ка мне лоб, — попросил я Худого. — Кажется, у меня температура поднялась.

Влажной прохладной ладонью Бакке дотронулся до меня и, поморщившись, произнес:

— Нет у тебя никакой температуры.

— Как это нет, когда я весь горю! Слушай, если начну бредить, ты меня просто выруби, не то нас расстреляют... Понимаешь, я иногда наговариваю на себя. Могу в горячке сказать, что мы предатели, и буду раскаиваться, да так искренне, что нас поставят к стенке.

— Ты уже бредишь, — махнул рукой Бакке.

— Брат, помоги мне, пожалуйста, залезть на пальму.

— Зачем?

— Сорвать банан.

— Здесь не растут бананы.

— Жаль. А финики?

— Фиников тоже нет.

— Черт, ну и влипли же мы.

Насквозь промокшие, мы наконец-то нашли военкомат, где два старых пердуна в форме офицеров Советской Армии отфутболили нас обратно в штаб Конфедерации горских народов.

— С меня хватит! — орал я, согнувшись под другой пальмой, на которой мне почудились ананасы. — Я больше никуда не пойду!

Но это были только слова, на самом деле мы как долбанутые бегали из штаба конфедератов в военкомат. Так продолжалось довольно долго. Я изрыгал проклятья, и, если бы Худой Бакке не встрял между мной и старым хрычом с погонами подполковника, сбил бы с него дурацкую фуражку. Мокрый и озябший стоял я с Худым Бакке в коридоре здания конфедератов, куда прибыла новая партия добровольцев. Один из них, тощий, с орлиным носом, не умел говорить по-русски. Интересно, на вершине какой горы он пас овец, раз не мог объяснить, откуда прибыл? Или в горах еще остались аулы, куда не просочилась советская власть и где не говорили по-русски? Покуда мы с Худым Бакке гадали, из какого гнезда прилетел сюда этот орел, пришли две пожилые интеллигентного вида абхазки и заговорили с ним на непонятном мне языке. Тот, конечно, ни бум-бум, только клекотал, поворачивая шею то вправо, то влево. Одна из теток догадалась задать ему вопрос на английском, и тощий тип радостно залопотал на языке британцев. Оказывается, этот доброволец был абхаз, но родом откуда-то из Иордании. Он сообщил, что прибыл на защиту своей исторической родины и готов сражаться за нее до последней капли крови. Кругом все зааплодировали. От пафосных речей у меня пробежал мороз по коже, тем не менее я тоже захлопал и даже крикнул «браво», чем привлек внимание пожилых абхазок. Рыжий конфедерат с улыбкой записал тощего добровольца в тетрадь, а тетки подошли к нам и спросили, откуда мы.

— Из Цхинвала, — объяснил Худой Бакке. — Мы тоже воюем за свою независимость.

— Очень хорошо, — сказали тетки. — Может быть, вы дадите интервью местному телевидению?

— О да, конечно, — оживился Худой Бакке. — Это большая честь для нас.

— Чудесно, — обрадовались тетки. — Сейчас разберемся еще с одним иностранным добровольцем, а потом вместе пойдем на телевидение.

Я попросил пожилых леди передать вон тому рыжему гаду, чтоб он не гонял нас больше в военкомат к маразматикам.

— Смотрите, как я промок, — говорю.

— Видим-видим, — заохали тетки. — Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— А на вид совсем еще мальчик.

— Вы не думайте, что я вру, вот мой паспорт, можете сами взглянуть.

— Да мы верим.

— У меня, по всей вероятности, началась пневмония. Нет ли у вас с собой каких-нибудь антибиотиков?

— У тебя с собой ничего нет? — обратилась тетка к другой, потоньше.

— Нету, — вздохнула та. — Валидол один.

— И у меня валидол.

Тетки пообещали достать лекарство, после того как дадим интервью, и, удивленно оглядываясь, отвалили. Откровенно говоря, мне совсем не хотелось давать интервью, и я сказал об этом Худому Бакке. Тот тоже сообразил, что лучше не светиться.

— Так какого же дьявола ты согласился дать интервью? — зашипел я на него, стараясь не привлекать внимания остальных добровольцев.

— Из чувства солидарности...

— Какая, мать его, солидарность?! Хочешь состряпать компромат на самого себя? А вдруг попадем в плен к грузинам? Врубаешься, как они будут пытать нас из-за твоего дурацкого интервью?

— Отвяжись, я пока ничего не говорил.

— И не скажешь?

— Нет.

— Супер! Слушай у меня деньги в кармане промокли, как бы они не испортились. Давай просушим их в каком-нибудь укромном месте.

Мы уже хотели улизнуть, но тут к нам подошел какой-то парень в камуфляже, с автоматом, и спросил, не осетины ли мы. «Ну да, мы из самого Цхинвала. А что?» — «А то, что командир осетинского батальона сидит в сочинской тюрьме». — «Ни фига себе, и что же такого натворил командир осетинского батальона?» — «В кафе жонглировал гранатами, и менты повязали его». — «Ай, какой дурак этот командир, тц-тц-тц! Недоумок, ну просто кретин. Мог ведь подорваться сам и погубить отдыхающих за столиками. Знакомый один тоже вот так игрался гранатой и вдруг бац! Сам погиб, да еще родственника с собой на тот свет уволок. И вообще, в кафе надо приходить с девушкой, говорить ей за столиком комплименты, поить шампанским или сладким ликером “Амаретто”. А когда девушка окосеет, ее легко можно будет уговорить. Проверенный метод, можешь попробовать». — «А ты сам случайно не из Владика, брат?.. Почему я так решил? Потому что говоришь по-русски, как владикавказский осетин». — «Вот как… значит, ты кабардинец? Слышь, Бакке, он учится во Владике, в ГМТ… На каком курсе? Ого, на втором! Славно! Слушай, брат, не скажешь, где искать ребят из осетинского батальона?» — «Где-где, в Сочи!»

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 48; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!