Который доживет до 140 лет 22 Страница

Иногда атмосфера сеансов менялась в течение нескольких минут — от расслабленного, доверительного общения к эмоциональному переживанию сильной подозрительности и ярости. Когда я выражал удивление по поводу этого изменения, г-жа С. выражала еще большую ярость по поводу моего отрицания (именно так она воспринимала его), моего нетерпеливого, жесткого отношения. Вопросы, которые мы рассматривали, могли различаться, но последовательность оставалась всегда той же самой. Попытки прояснить, что в моем отношении или заявлениях произвело на пациентку впечатление непонимания, критики или нетерпения, вели только к бесконечным пережевываниям особого значения слова или предложения, которые я использовал, и к усилиям с ее стороны получить от меня подтверждение, что я по-прежнему хорошо думаю о ней, люблю и не критикую ее. Все усилия, направленные на то, чтобы работать с этими ее требованиями, с ее внезапной потребностью в подтверждениях в аналитическом ключе, оказывались неэффективными.

Моя рабочая гипотеза состояла в том, что г-жа С. боится углубления своих позитивных чувств ко мне, потому что они могут иметь сексуальное значение, что ее чувства вины по поводу позитивных эдиповых фантазий определяют активацию садомазохистских особенностей в переносе. Попытки исследовать материал по этим линиям, однако, не приводили к успеху. Г-жа С. отрицала любые сексуальные чувства ко мне и обвиняла меня в попытке промыть ей мозги своими теориями. По мере того как эти последовательности — сеансы тихого исследования ее чувств, за которыми следовали ее страстные ответные обвинения в несправедливом к ней отношении — продолжались, ее гневные реакции на мое подразумеваемое пренебрежение к ней становились все более интенсивными.

Г-жа С. начала теперь передразнивать меня, карикатурно изображая мой голос и высказывания, при этом обвиняя меня в том, что я смеюсь над ней. Она также стала чувствовать себя более депрессивной. Она ругала себя как никчемную и презренную личность, ругала меня, что я веду себя с ней по-садистски, бесчувственно, ригидно и безразлично.

В конце концов я сказал, что все мои попытки прояснить, почему она чувствует, что я плохо обращаюсь с ней, потерпели неудачи: мы столкнулись с фактом, что она переживает состояние, в котором на нее действуют три угрозы. Во-первых, она чувствует, что я беспощадно нападаю на нее; во-вторых, она сама беспощадно нападает на себя, заявляя, что она никчемная, чувствуя еще большую депрессию; в-третьих, в ответ на то, что она воспринимает как мои атаки на нее, она также бурно нападает на меня, передразнивая и высмеивая мои высказывания, обвиняя в том, что я полностью никчемный и не заслуживающий доверия аналитик. Таким образом, она также теряет меня как потенциально способного помочь терапевта.

Я сказал, что она ощущает себя подвергающейся этой трехсторонней атаке, общей чертой которой является неустанное, враждебное, садистское передразнивание и унижение другого человека, иногда локализованное в ней и нападающее на меня, в другое время локализованное во мне и нападающее на нее, и в течение всего времени локализованное в ней в форме нападок на саму себя. Я сказал, что это напоминает мне то, как она описывала свои отношения с матерью в прошлом, в своих отношениях со мной она отыгрывает отношение с матерью с частой переменой ролей: она чувствует, что я отношусь к ней так, как мать относилась к ней раньше, или она относится ко мне так, как мать относилась к ней, и большую часть времени она относится к самой себе так, как будто мать внутри нее нападает на нее.

Г-жа С. гневно отвергла мои интерпретации как попытки обелить свое собственное поведение. На протяжении периода в несколько месяцев все мои попытки интерпретировать этот паттерн терпели неудачу. В конце концов я решил конфронтировать пациентку со своей убежденностью в том, что ни одно из агрессивных действий, которые она мне приписывает, не соответствует реальности. Я сказал ей, что убежден: ее взгляды полностью иррациональны и не соответствуют реальности, так что я больше не стану исследовать все те примеры, которые она приводит в качестве демонстрации моего плохого поведения. В то же время, подчеркнул я, она убеждена в том, что я плохо обращаюсь с ней, так что мы столкнулись с ситуацией несовместимых реальностей на наших сеансах.

Г-жа С. выразила свое изумление узостью и ригидностью моего подхода. Я совсем не веду себя сочувственно и понимающе, так, как по ее мнению, должны вести себя психоаналитики. Я согласился с ней, что ее восприятие меня расходится с образом понимающего терапевта, и для нее было бы обоснованным спросить себя, ее ли это проблема, или она оказалась в кабинете узколобого, ригидного и некомпетентного психиатра.

Г-жа С. немедленно обвинила меня в попытке избавиться от нее. Я возразил, что просто исследую логику ситуации, не предлагая ей закончить лечение, но при этом указываю на нелогичность ее желания продолжить терапевтические отношения, которые она описывает только как источник страдания и от которых чувствует себя хуже. Г-жа С. была так искренне обеспокоена, что я могу закончить ее лечение, что внезапно смогла осознать противоречие. Я интерпретировал это противоречие как ее отыгрывание со мной отношений с плохой матерью: я был ужасной матерью, но (в ее фантазии) альтернативой было остаться совсем одной.

Г-жа С. начала исследовать эту возможность, погрузившись в размышления, но всего через несколько сеансов снова стала обвинять меня в жестком, доминирующем, нетерпеливом, черством поведении. Я немедленно дал ей знать, что мы снова оказались в области несовместимых реальностей, и в этот раз мое замечание привело ее к дальнейшему исследованию пугающих и хаотических отношений со своей матерью. Другими словами, конфронтация наших несовместимых реальностей облегчила ей осознание искаженности своего взгляда на меня в трансферентной регрессии; она смогла продолжить аналитическую работу.

Можно спорить, что, явно диссоциируясь от трансферентного искажения, я осуществлял нечто вроде “предохранения от переноса”, противоположного потребности облегчать углубление переноса, чтобы интерпретировать его. Иными словами, я выполнял поддерживающий маневр, чтобы уменьшить трансферентную регрессию. Можно также спорить, что, остро и категорично противопоставляя свое суждение суждению пациентки, я отрицал возможность своего участия в переносно-контрпереносной связке и упражнялся в сомнительном проявлении своей власти.

Я могу возразить, что пытался интерпретировать бессознательные детерминанты переноса в течение многих месяцев с момента возникновения данной трансферентной регрессии, пытался анализировать темы реальности, которые могли запускать или даже оправдывать реакции пациентки в переносе. И, конечно, всегда присутствует некоторый элемент реальности в отношении терапевта, вокруг которого кристаллизуется трансферентная регрессия. Здесь, однако, такое тщательное исследование не позволило разрешить трансферентную регрессию аналитически или отделить реальность от фантазии. Поскольку я не пытался убедить пациентку, что был прав, а она не права, а, наоборот, подчеркивал, что правота или неправота менее важны по сравнению с существованием несовместимых реальностей, я не просто пытался ослабить трансферентную регрессию — скорее, я высвечивал структурные аспекты регрессивного переноса. В обычных условиях, когда пациент способен отличать отдельные трансферентные фантазии от реальной ситуации, описываемый мной технический подход не необходим и не показан.

Заявляя то, как я воспринимаю реальность, вслед за настоянием г-жи С., будто пытаюсь избавиться от нее, я спросил, действительно ли она считает, что если бы я считал, что следует закончить лечение, я не сказал бы ей об этом прямо. Г-жа С. после некоторого размышления ответила, что действительно считает, что я не испугался бы и дал ей знать, что не хочу больше встречаться с ней. Прямота моего заявления помогла ей увидеть, что я не боюсь сказать ей правду. Этот разговор знаменовал появление способности г-жи С. признавать противоречивые аспекты своего поведения на сеансах, а также ее бессознательные усилия по сохранению моих преследующей и идеализированной репрезентаций.

Обсуждение аналитиком правды — включая правду об агрессии — имеет для пациента подкрепляющую функцию, укрепляя его в том, что в аналитической ситуации можно все обсуждать без страха. Долгосрочным результатом этой фазы анализа г-жи С. была ее постепенная проработка слитного эдипова-преэдипова материнского переноса. Прошлые, почти психотические отношения между нею и ее матерью блокировали путь (посредством примитивных идентификаций Супер-Эго) к исследованию более развитых эдиповых конфликтов.

С технической точки зрения, важно, что, когда терапевт подчеркивает несовместимые реальности в ситуации лечения, он делает это не в форме спора с пациентом, что было бы отыгрыванием контрпереноса в результате тяжелых садомазохистских переносов, но с позиции технической нейтральности — т.е. с заинтересованной объективностью. Само собой разумеется, что если отыгрывание контрпереноса в ответ на такие регрессивные переносы имеет место, терапевт должен признать свое поведение, не обременяя при этом пациента рассказом о более глубоких источниках своего контрпереноса.

Депрессивные переносы

Депрессивные переносы — это те переносы, которые показывают способность пациентов к признанию прежде не признававшихся, неприемлемых аспектов собственной личности, особенно не признававшихся аспектов агрессии. Сделанное Якобсон (Jacobson, 1964) описание уровней развития Супер-Эго дает нам теоретическую основу для понимания взаимоотношений между психопатическими, параноидными и депрессивными механизмами. Это описание, включающее в себя последовательное развитие, во-первых, агрессивных преследующих предшественников Супер-Эго; во-вторых, следующий уровень идеализированных предшественников Супер-Эго; и, в-третьих, более реалистические интроекты, исходящие из эдипова периода — и постепенную интеграцию этих уровней, — дает нам очерк развития патологического функционирования Супер-Эго.

Там, где преобладает чрезмерная ранняя агрессия — из-за генетических, конституциональных или средовых факторов, связанных с ранними отношениями младенца и матери или чрезмерной семейной патологией в первые пять лет жизни, — агрессивный уровень развития Супер-Эго доминирует настолько, что путем проекции он населяет мир ранних переживаний преследующими фигурами. Этот преследующий мир препятствует установлению идеализированных предшественников Супер-Эго. Вместо этого строится преимущественно параноидный мир объектных отношений, который, в конце концов, отражается в параноидных переносах. Практически полное отсутствие компенсаторных идеализированных взаимоотношений может вести к практически полному разрушению интернализированных объектных отношений; либо зарядка “Я” силой, либо (в качестве вторичного развития) психопатическая манипуляция отношениями, “параноидная тяга к предательству”, описанная Якобсон (Jacobson, 1971b), становятся единственными способами выжить. Психопатическое развитие и соответствующие переносы, являются, таким образом, вторичной переработкой защиты от лежащего за ними параноидного мира.

Если же остаются существенные возможности для идеализированных отношений, позволяющие установить как идеализированные, так и преследующие объектные отношения, то идеализация самого себя и нарциссическое отрицание потребностей в зависимости может стать путем развития, альтернативным параноидным страхам. Эти условия ведут к доминированию нарциссических защит, оберегающих от нижележащих параноидных тенденций и, когда патологически грандиозное “Я” пропитывается агрессией, —к развитию перверсности. У обычных пограничных пациентов механизмы расщепления способствуют чередующейся активации соседствующих друг с другом идеализированных и параноидных переносов.

Если, однако, идеализированные предшественники Супер-Эго и преследующие предшественники Супер-Эго смогут интегрироваться и взаимно ослабить друг друга, то могут быть интернализованы также и более реалистические интроекции Супер-Эго эдипова периода, ведущие к нормальной интеграции эдипова Супер-Эго с полным развитием способности к реалистической самооценке и самокритике. Мелани Кляйн (Klein, 1940, 1946) первая сформулировала динамику интимной связи между тем, что она назвала параноидно-шизоидными и депрессивными механизмами. Хотя предлагаемая ею датировка этого развития и отсутствие рассмотрения структуризации более развитого Супер-Эго являются ограничениями ее подхода, общие механизмы и взаимоотношения между параноидным и депрессивным переносом, которые она описала, представляют большую важность.

Ослабление проективных механизмов и параноидных переносов подразумевает, что пациент начинает постепенно осознавать интрапсихические источники собственной агрессии; впервые развивается подлинное переживание вины, раскаяния, заинтересованности в терапевте и тревоги по поводу возможности восстановления их отношений. Пациент начинает осознавать, что его атаки направлены не на плохого, садистского, тираничного или бесчестного терапевта, а на хорошего терапевта, который пытается ему помочь. Такое развитие знаменует начало депрессивных переносов, характерных для более развитых стадий психодинамической психотерапии пограничных пациентов, так же как и для любой стадии психоаналитического лечения пациентов с невротической организацией личности, указывая при этом на то, что существует достаточный уровень интеграции. Пациенты теперь становятся способны рефлексировать значение своего поведения и интегрировать прежде отщепленные образы идеализированного и преследующего терапевта в контексте одновременного развития интегрированного взгляда на их родительские образы, в терминах идеализированных и преследующих аспектов их репрезентаций.

Наиболее важной проблемой на этой стадии лечения может быть то, что терапевт не осознает начинающуюся в пациенте перемену. Ранними признаками депрессивного потенциала может оказаться более внимательное по отношению к другим людям поведение при сублиматорном функционировании вне лечебной ситуации.

Одной из причин, по которой это улучшение может пройти незамеченным, является развитие негативных терапевтических реакций из чувства вины. Это негативная терапевтическая реакция более высокого уровня, чем та, которая возникает у нарциссических личностей, чьи негативные терапевтические реакции обычно отражают бессознательную ненависть к терапевту.

Наиболее драматичными признаками доминирования депрессивных переносов на более поздних стадиях лечения пограничных пациентов являются растущая способность пациентов эмпатически чувствовать переживания терапевта — иногда до степени развития сверхъестественной способности интерпретировать поведение терапевта: их озабоченность “поддержанием жизни” того, что было получено ими в терапии; их способность к независимой работе над темами, возникшими в лечении, за пределами лечебных сеансов; их выражение зависимости от любви к терапевту, а не поверхностная “как бы” демонстрация сотрудничества в поиске дополнительных удовлетворений.

То, что я описал, является, конечно, схематичным и упрощенным. В периоды хаотического смешения переносов, исходящих из различных источников и уровней развития, при лечении пограничных пациентов депрессивные, параноидные и психопатические черты могут существовать и перемешиваться в рамках одних и тех же трансферентных реакций. Величайшее значение имеет способность терапевта ориентироваться в том, каковы приоритеты в исследовании таких хаотических переносов: я нахожу крайне полезным обращение к психопатическим переносам и разрешение их до фокусирования на параноидных аспектах материала, а затем разрешение устойчивых параноидных элементов до глубокого исследования депрессивного развития.

Часть V

ПСИХОДИНАМИКА ПЕРВЕРСИИ

15. СООТНОШЕНИЕ ПОГРАНИЧНОЙ

ОРГАНИЗАЦИИ ЛИЧНОСТИ

И ПЕРВЕРСИЙ

К рассмотрению перверсий я пришел несколькими путями. Во-первых, психоаналитическое или психотерапевтическое лечение пациентов с пограничной организацией личности регулярно обнаруживало определенные психодинамические черты, обеспечивающие понимание их явно хаотических сексуальных фантазий и поведения, и те же самые черты можно было найти в бессознательных конфликтах при перверсиях. Истоки другого пути берут свое начало в моих исследованиях патологических любовных отношений. Третий путь — в моих предположениях относительно синдрома злокачественного нарциссизма.

Лапланш и Понталис (Laplanche, Pontalis, 1973) дают, как мне кажется, элегантное и краткое психоаналитическое определение перверсии:

“Отклонение от “нормального” полового акта, который определяется как коитус с другим человеком противоположного пола, направленный на достижение оргазма посредством генитального проникновения.

Перверсия присутствует: там, где оргазм достигается с другими сексуальными объектами (гомосексуальность, педофилия, зоофилия и т.д.) или через другие области тела (анальный коитус и т.д.); там, где оргазм абсолютно подчинен определенным внешним условиям, которые могут быть необходимы сами по себе для получения сексуального удовольствия (фетишизм, трансвестизм, вуайеризм, эксгибиционизм, садомазохизм).

В более широком смысле “перверсия” обозначает все психосексуальное поведение, сопровождающее такие типичные способы получения сексуального удовольствия”.

В противоположность нынешней тенденции в США называть сексуальное отклонение или перверсию “парафилией” (как это делается в DSM-III и DSM-III-R) я предпочитаю психоаналитическую терминологию “перверсия”, чтобы расширить исследование этого поля в свете последних вкладов британских, французских и канадских авторов.

Ниже я придерживаюсь определения, данного Лапланшем и Понталисом, относительно двух важных модификаций. Я исключаю гомосексуальность по причинам, которые станут ясны в ходе обсуждения, и делаю это определение более строгим, говоря о фиксированном, повторяющемся, принудительном (облигаторном) поведении, необходимом для получения полового удовлетворения.

В более ранней работе (1975) я описывал, как у пограничных пациентов патологически интенсивная прегенитальная и, в частности, оральная агрессия имеет тенденцию проецироваться на родительские фигуры, вызывая параноидное искажение ранних родительских образов, особенно материнского. Поскольку ребенок проецирует в основном орально-садистские (хотя также и анально-садистские импульсы), мать воспринимается как потенциально опасная. Материнская ненависть позже расширяется до ненависти обоих родителей, поскольку ребенок воспринимает их в фантазии как единое целое. Искажение отцовского образа агрессией, которая первоначально проецировалась на мать, а затем была перенесена на него, а также неспособность к дифференциации родителей под влиянием процессов расщепления создают как у мальчиков, так и девочек угрожающий отцовско-материнский образ. Это в результате приводит к тому, что они позже воспринимают все сексуальные отношения как опасные и пропитанные агрессией. В попытке ускользнуть от оральной ярости и страхов происходит преждевременное развитие генитальных устремлений, но эта попытка часто бывает неудачной из-за интенсивности прегенитальной агрессии, искажающей также и генитальные желания.

Обычно у таких пограничных пациентов можно обнаружить следующее. Во-первых, существует избыток агрессии в эдиповых конфликтах, так что образ эдипова соперника приобретает ужасающие, чрезмерно угрожающие и деструктивные характеристики; кастрационная тревога и зависть к пенису приобретают очень преувеличенную форму; а запреты сексуальных отношений имеют дикий, примитивный характер, проявляясь в тяжелых мазохистских тенденциях.

Во-вторых, идеализации гетеросексуального объекта любви в позитивных эдиповых отношениях и гомосексуального объекта любви в негативных эдиповых отношениях становятся также преувеличенными и приобретают явно защитные функции против примитивной ярости. Следовательно, можно наблюдать как нереалистическую идеализацию и тягу к таким объектам любви, так и возможность быстрого крушения идеализации при быстром переходе от позитивных к негативным (или от негативных к позитивным) объектным отношениям в виде быстрого и тотального переключения. Как следствие, идеализация является хрупкой и преувеличенной при дополнительном осложнении, в случае нарциссической патологии характера в виде легко возникающего обесценивания идеализированных объектов и полного отстранения.

В-третьих, нереалистический характер как угрожающего эдипова соперника, так и идеализированного желаемого объекта обнажает, при внимательном генетическом анализе, существование смешанных отцовско-материнских образов нереального вида, отражающих сгусток частичных аспектов взаимоотношений с обоими родителями. Каждое конкретное отношение с родительским объектом оказывается отражением более сложной истории развития, чем это обычно бывает у невротических пациентов, у которых развитие переноса более тесно связано с реалистическими фиксациями на прошлых событиях.

В-четвертых, генитальные желания пациентов с преимущественно доэдиповыми конфликтами выполняют важные прегенитальные функции. Пенис, например, может приобретать символические функции питающей, отстраняющейся или наказывающей матери, а вагина — функцию голодного, питающего или агрессивного рта. Хотя многие невротические пациенты и пациенты с относительно мягким типом патологии характера также проявляют эти характеристики, их существование в комбинации с чрезмерной агрессивизацией всех прегенитальных либидинальных функций типично для пациентов с пограничной организацией личности.

В-пятых, эти пациенты обычно демонстрируют то, что можно назвать преждевременной эдипизацией их преэдиповых конфликтов и отношений — защитное ускорение развития своих инстинктов, которое клинически отражается в ранней эдипизации переноса. Перенос орально-агрессивных конфликтов с матери на отца увеличивает страх кастрации и эдипова соперничества у мальчиков и зависть к пенису и связанные с ней искажения у девочек. Чрезмерная прегенитальная агрессия у девочки по отношению к матери подкрепляет мазохистские тенденции в ее отношениях с мужчинами, торможения генитальности в целом, исходящие от Супер-Эго, и негативные эдиповы отношения с матерью как защитную идеализацию и реактивное образование против агрессии. Проекция примитивных конфликтов, связанных с агрессией, на сексуальные отношения между родителями приводит к искажающим и пугающим фантазиям о первичной сцене, которые могут быть расширены до ненависти к любой любви, предлагаемой другими людьми. Если обобщить, то защитный перенос импульсов и конфликтов с одного родителя на другого способствует развитию спутанных, фантастических комбинаций бисексуальных родительских образов, сгустившихся под воздействием определенного проецируемого импульса.

Мне стало понятно, что мои наблюдения относительно пограничных пациентов соответствуют динамике перверсий, как она сформулирована в последних психоаналитических сочинениях, к которым я обращаюсь ниже. Например, подкрепление негативного эдипова комплекса у мальчиков под влиянием интенсивных преэдиповых страхов перед матерью в сочетании с переносом преэдиповых конфликтов вокруг агрессии с матери на отца (с последующим усилением страха кастрации) может вести к такому типу гомосексуальности у мужчин, который имеет преэдиповы детерминанты. Бессознательное желание состоит в сексуальном подчинении отцу, чтобы получить оральное удовлетворение от него, а не от опасной, фрустрирующей матери. В этих случаях преимущественно орально обусловленной мужской гомосексуальности как отец, так и мать (и гетеросексуальность) воспринимаются как опасные, а гомосексуальность используется как замещающий способ удовлетворения оральных потребностей.

Мои наблюдения по поводу динамики пограничных пациентов находятся в согласии с тем акцентом на преэдиповых конфликтах с матерью как кодетерминантах перверсии, которые делают Шассге-Смиржель (Chasseguet-Smirgel, 1970) и МакДугалл (McDougall, 1970), и с ударением на главенствующую роль агрессии в эротическом возбуждении, которое делает Столлер (Stoller, 1976, 1985). Столлер подчеркивает преэдиповы корни этой агрессии. Мои наблюдения также очень близки идее Мельцера (Meltzer, 1977) о защитной спутанности сексуальных зон при перверсии, пропитанности в этих случаях всех объектных отношений агрессией и перверсным характером трансформации зависимых отношений в агрессивно-деструктивные. Исходя из другой концептуальной модели Персон и Овси исследовали (Ovesey and Person, 1973, 1976; Person and Ovesey, 1974a, 1974b, 1974c, 1978, 1984; Ovesey, 1983) общие динамические черты мужского транссексуализма, трансвестизма и гомосексуального переодевания у мужчин как обнажающих конфликты сепарации-индивидуации, нарушения в развитии идентичности и структурно пограничные характеристики.

Исследование фетишизма, сделанное Андре Люсье (Les devia­tions du desir; Lussier, 1982), использует фетишизм как парадигму для исследования перверсий в целом. Оно перечисляет следующие характеристики мужчин-фетишистов, проходивших лечение: 1) потребность осуществлять абсолютный, даже садистский контроль над женщиной и использование фетиша как символического доказательства этого контроля и независимости от фрустрирующей женщины; 2) использование фетиша как символа безопасного обладания материнской грудью, защищающего таким образом от сепарационной тревоги и депрессии, выражающих страхи по поводу оральной фрустрации; 3) страх перед полной беспомощностью и брошенностью, связанный со страхом перед деструктивными последствиями вызываемой в этих условиях агрессии, которая проецируется на мать и от которой защищаются обладанием фетиша; 4) непереносимость тревоги или напряжения, имеющего любой источник, и функции фетиша как источника высшего наслаждения и отрицания глубокой тревоги; 5) простые садистская и мазохистская концепция первичной сцены при спутанности того, кто является агрессором или жертвой — отец или мать, — и неуверенностью по поводу того, что предпочтительнее — идентифицировать себя с агрессором в неоднозначной сексуальной сцене или мазохистски подчиниться разрушению со стороны такой неоднозначной, наводящей ужас фигуры; фетиш, утверждает Люсье, способствует защитной идентификации с обоими родителями в первичной сцене и обеспечивает гарантию как от кастрации, так и от опасной фаллической матери, которая в сгущенной форме включает в себя как преэдипову агрессию, так и агрессию первичной сцены; 6) страх гомосексуальности, связанный с подчинением садистскому отцу и кастрирующей фаллической матери в первичной сцене; кроме того, фетиш защищает от бессознательной фантазии о женском фаллосе и также от кастрации.

Люсье указывает на сочетание эдиповых и преэдиповых конфликтов, на расщепление Эго по отношению к преэдиповым конфликтам, на необычную интенсивность всех компонентов эдиповых конфликтов у пациентов, которых он исследовал.

Перверсия и взаимоотношения в паре

Истоки второго пути моего интереса к перверсиям находятся на противоположной оконечности спектра психопатологии, а именно — важной функции полиморфных перверсных фантазий и действий в зрелых любовных отношениях.

В предыдущих работах (1974а, 1974b, 1980a, 1980b, глава 14 настоящего издания, выше) я пришел к заключению, что для того, что­бы мужчина и женщина выработали здоровые, стабильные лю­бов­ные отношения, оба партнера должны, во-первых, иметь способность к расширению и углублению переживания полового акта и оргазма за счет сексуального эротизма, исходящего из интеграции агрессии и бисексуальности (сублиматорные гомосексуальные идентификации). Во-вторых, они должны иметь способность к глубоким объектным отношениям, включающим превращение преэдиповых желаний и конфликтов в формы нежности, заботы и бла­годарности, а также способность к генитальной идентификации с партнером, соединенную с сублиматорной идентификацией (хотя уже и оставленную позади) с родительской фигурой того же пола. В-третьих, они должны быть способны к деперсонификации, отстранению и индивидуализации — т.е. взрослению Супер-Эго, чтобы инфантильная моральность превратилась во взрослые этические ценности и чувство ответственности и моральной преданности, которые подкрепляют эмоциональную преданность пары друг другу.

При одновременном исследовании сексуального поведения пары, их объектных отношений и функций Супер-Эго я пришел к выводу, что сексуальное удовлетворение черпает свою силу из свободы экспериментирования, включающей выражение бессознательных фантазий, отражающих как эдиповы, так и преэдиповы объектные отношения. Это означает включение в сексуальные отношения садистских, мазохистских, эксгибиционистских и вуайеристских элементов и отыгрывание сложных фантазий. Такое развитие требует времени. Отыгрывание гомосексуальных фантазий, так же как и агрессивных дериватов преэдиповых отношений, тоже оказывает влияние на в способности пары к временному освобождению сексуальной активности от ригидной связи с целостными объектными отношениями, так что участники могут относиться друг к другу как к “сексуальным объектам”. Для этого требуется способность к сексуальной игре, включенной в скрытую структуру эмоционального отношения, выходящего за пределы этой игры.

Данная концепция связывает интенсивное сексуальное возбуждение с фантазийным миром перверсии и порнографии. Сексуальная свобода пары в любви выражает в одном из своих аспектов полиморфную перверсную фантазию, временно освобождающую обоих участников от их особого объектного отношения — хотя их общая сексуальная вовлеченность по-прежнему находится в рамках данного объектного отношения. Эта последняя характеристика естественно делает сексуальную игру эротическим искусством в контрасте с ограниченным, механическим характером порнографии. Я также использую термин порнография, чтобы остановиться еще на одном измерении сексуальной свободы, а именно — ее оппозиции социально санкционированному сексуальному поведению, обычно направленному против агрессивных и в целом прегенитальных компонентов сексуальности. Аспекты сексуальности, которые конвенционально принимаются как часть любовной жизни пары, обычно лишены интенсивности и возбуждения, исходящих из прегенитальных особенностей. Существует удивительное сходство роли агрессии при перверсии и при нормальных любовных отношениях. Вопрос состоит в том, несет ли перверсия, со своей важной функцией “метаболизации” агрессии роль, параллельную другим “метаболизирующим” механизмам нормальных любовных отношений (таким, как диссоциированные регрессивные взаимоотношения или подчинение функциям Супер-Эго, проецируемым на партнера, или бунт против них)?

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 46; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!