Который доживет до 140 лет 20 Страница

У пациента возник новый паттерн поведения. Он иронически передразнивал мои высказывания на сеансах, вступал в споры из-за сравнительно маловажных вопросов и затем отказывался уходить в конце сеанса, заявляя, что у него есть важные вопросы, которые он хотел бы со мной обсудить. Вскоре после этого я заметил, что пациент тратит слишком много времени на мелкие вопросы и предлагает то, что он считает насущными жизненными проблемами, только в последние минуты, а затем отказывается покидать мой кабинет вовремя.

Г-н Х. также начал звонить мне в любое время. Я дал ему ясно понять, что буду доступен для него в любое время в случае крайней необходимости, но если мы не придем к согласию, что это именно крайняя необходимость, я скажу ему, что его звонок необоснован; и если за необоснованным звонком последует еще один такой же, я не буду отвечать на любые его телефонные звонки в течение недели. Далее я сказал, что если этот паттерн повторится, я не буду отвечать на его телефонные звонки в течение месяца; если это будет продолжаться далее, я не буду отвечать на его телефонные звонки в течение года; и тогда он рискует умереть, потому что не сможет дозвониться мне в случае реальной угрозы его жизни.

Это дополнительное структурирование эффективно устранило телефонные звонки, и примерно через год лечения пациент смог покидать сеансы более-менее вовремя и не звонить между сеансами. Более того, с начала лечения он больше не предпринимал суицидальных попыток. Они, однако, заменились на интенсивные яростные нападки на сеансах.

Итак, я подчеркиваю безудержный характер агрессивных действий вовне у этого пациента и необходимость структурирования лечения, чтобы контролировать их. Создание структуры в данном случае привело к локализации агрессии пациента и его защит против нее на сеансах. Моя общая лечебная стратегия сфокусировалась на анализе тяжелых самодеструктивных импульсов, коль скоро они стали теперь сосредоточиваться на сеансах.

Моя первая интерпретация указывала на неспособность пациента говорить со мной на сеансах, кроме тех случаев, когда он был разгневан. Я проинтерпретировал это как следствие действия его внутренней враждебной инстанции, которая препятствовала его попыткам получить от меня помощь, запрещая ему вступать со мной в любые отношения, кроме деструктивных. Из-за его “праведного негодования” по поводу любого аспекта моих отношений с ним, в которых, как он думал, я был нечестен, манипулятивен или безразличен (он очень часто высказывал эти обвинения), я интерпретировал эту инстанцию в его психике, противостоящую хорошим отношениям между нами, как псевдоморалистскую. Я сказал, что эта инстанция претендует на то, чтобы быть морально правой, хотя в действительности это полностью разложившаяся инстанция, которая искажает реальность, чтобы оправдать взрывы ярости, и подрывает его отчаянную потребность в общении со мной по поводу проблем, имеющих реальное значение в его жизни. Эти проблемы включали в себя его трудности при занятиях музыкой и в отношениях с женщинами.

Мои описания такой внутренней враждебной инстанции становились все более и более точными по мере того, как паттерны поведения пациента давали дополнительную информацию по поводу “врага”. Было похоже на то, указывал я ему, что внутренний враг, препятствовавший его способности общаться со мной, также давал ему ощущение силы и власти, морального превосходства надо мной, как будто бы он заставлял его злиться на меня, пока я не захотел бы извиниться за мои недостатки. Это была как бы примитивная, садистская, карикатурная версия учителя или жестокого, тиранического родителя, который наслаждался контролем и унижением непокорного ребенка. Я предположил, что пациент разыгрывал роль этого тиранического родителя, а меня помещал на место непокорного, непослушного ребенка, быстро меняя эти роли в конце сеансов. Он вел себя так, будто я несправедливо вышвыриваю его вон. Пациент чувствовал себя беспомощным, тиранизируемым, бессильно протестующим ребенком, в то время как я превращался в сурового, жестокого, садистского, тираничного родителя.

Повторяющиеся интерпретации этого объектного отношения в переносе привели к тому, что пациент стал способен обсуждать в те короткие минуты, когда он мог разговаривать спокойно на иные темы, помимо его гнева на меня, свою мачеху, которую он описывал (что неудивительно) точно так же, как я описал его внутреннего врага, с которым он был склонен идентифицироваться в долгие периоды сеансов.

Так я узнал, что в раннем детстве мачеха жестоко наказывала его за малейшее неповиновение, избивала так сильно, что он стыдился раздеваться на пляже. Я узнал, что мачеха, когда раздражалась, отказывалась разговаривать с пациентом в течение нескольких недель, ожидая не просто извинений, а правильных извинений. Отец пациента, довольно робкий профессор иностранных языков, часто требовал, чтобы тот извинялся перед мачехой, даже если она была неправа — “ради мира в доме”.

Теперь я начал интерпретировать, что этот его внутренний враг был, конечно же, его мачехой, такой как пациент представлял ее себе; по пока неясным причинам пациент чувствовал себя обязанным повторять свои отношения с ней (при постоянной смене ролей) в своих отношениях со мной. Довольно интересно, что эти находки принесли с собой короткие моменты интроспективной задумчивости и предоставили больше информации о его прошлом, за которыми последовали бурные нападки на меня. Я пришел к заключению, что он демонстрирует примитивный тип негативной терапевтической реакции, состоящий в том, что он чувствует потребность разрушить то, что получает от меня, именно тогда, когда чувствует, что я ему помогаю. Другими словами, он в наибольшей степени возмущается мной в те моменты, когда ощущает меня хорошим объектом.

В то же время он начал более свободно говорить о конфликтах в своей внешней жизни, и я обнаружил у него сильную требовательность и жадность. Например, его тетя обещала ему письменный стол на день рождения, пациент попросил разрешения купить его самостоятельно и, получив разрешение, купил очень дорогой стол на много сотен долларов дороже, чем предполагала тетя. Когда тетя обратила его внимание на это, пациент впал в такую сильную ярость, которую он не испытывал в течение нескольких месяцев.

Он также возобновил занятия музыкой и постоянно пытался получить для себя особые привилегии — освобождение от работы, которую должны были делать все остальные студенты. Он реагировал гневом и разочарованием, когда его попытки проваливались. Он также все сильнее и сильнее жаловался на свою полную неспособность учиться или репетировать именно в решающие моменты перед окончательными экзаменами. Это были те моменты, когда он должен был усвоить большой объем технического материала и, как скоро оказалось, он глубоко возмущался необходимостью предпринять это усилие; хотел овладеть всем сразу без всякого усилия. Приложить усилие для усвоения того, что приобрели и хорошо знали другие, было оскорблением.

На втором году лечения появились новые элементы. Г-н Х., по-видимому, стал очень интересоваться тем, что я думаю, слушал с большим интересом все, что я говорил, но делал затем немедленное опровержение или просто говорил: “Я совсем этого не вижу”. Это означало, что предмет разговора сейчас закрыт. Попытки привлечь его внимание к этому автоматическому отвержению всего исходящего от меня и странному противоречию между этим поведением и его сильным любопытством ко всему, что я собирался сказать, снова привели его в сильную ярость. Он высокомерно отвергал мои замечания как “полную ерунду” или иронически повторял то, что я говорил, с существенным искажением этого, чтобы оправдать свое мнение о том, что мои высказывания ничего не стоят. Пытаясь найти источник его ярости, я в конце концов обнаружил, что это была та уверенность в себе, с которой я говорил, мои спокойные интерпретации его молчания, когда, с его точки зрения во время этого молчания ничего не происходило. Несколько раз он вышучивал то, что я должен был сказать, предполагая, что я просто опробую новые теории для следующей публикации.

Г-н Х. напоминал мне описанное Бионом (Bion, 1957) сочетание любопытства, высокомерия и псевдотупости, характерное для пациентов, которые не могли перенести признания своих сильных жадности и зависти. Действительно, его попытки узнать все, что у меня на уме, были очень жадными. Он проявлял интенсивные зависть и возмущение по поводу моих высказываний, категорически опровергая их, кроме тех высказываний, в которых я полностью “соглашался” с его претензиями на оправданное негодование.

Мои попытки указать на эту жадность или проанализировать его защиты против зависти ко мне оказались в этот момент бесплодными; в действительности они провоцировали интенсивные яростные нападки без возможности дальнейшего исследования. В противоположность этому, мое упорное интерпретирование повторения в переносе его внутренних отношений с мачехой медленно приносили результат. Пациент сперва пытался отрицать, что то, что происходит между нами, имеет какое-то отношение к его мачехе, но его отрицание было достаточно слабым и безрезультатным.

Однажды пациент сказал, что моя личность действительно напоминает личность его мачехи. Я предложил ему вместе исследовать мою личность, как он ее представляет — как новое “издание” его мачехи. Он отреагировал на это сильной тревогой, явно обеспокоенный моей решимостью принять личность его мачехи — как будто бы испугался, что не сможет больше дифференцировать мачеху и меня. В то же время его собственная вера в то, что я отличаюсь от мачехи, заставила его рассмотреть возможность того, что его яростные атаки на меня могут быть неоправданны. Таким образом, он столкнулся с неуместностью своей ярости. Я указал ему на эту дилемму, в частности, на его страх признаться в приятных аспектах своего деструктивного поведения на сеансах, зная, что он может рассчитывать на мою доступность, на то, что я не стану мстить, и на его хрупкую надежду, что я смогу помочь ему освободить себя от контроля со стороны образа мачехи, действующего изнутри него.

Пациент стал испытывать более непосредственное удовольствие от своего деструктивного поведения по отношению ко мне. Он начал называть меня “F” на сеансах, моим средним инициалом, что, как он настаивал, значило “fucker” — “трахальщик”, намеренное оскорбление, которое он использовал вместе с оскорбляющими и унижающими комментариями по поводу моей некомпетентности, как, например, “Ты настоящая жопа, F.” Такая форма обращения ко мне явно доставляла ему удовольствие. Пациент также стал садиться на другие места, кроме стула, на котором обычно сидел в игриво-агрессивной манере, которая могла легко перейти в ярость, если он думал, что я собираюсь помешать ему. Несколько раз он начинал сеанс, садясь на мой стул, вынуждая меня садиться в другое место, передразнивая мое поведение.

Легко сделать вывод, что я описываю игривое поведение ребенка, дразнящего своих родителей, чтобы убедиться в их терпимости, доступности, понимании и выдержке. Но это поведение возникало именно в те моменты, когда он сталкивался с острыми проблемами в своей реальной жизни. Он проявлял несомненное удовольствие от своих попыток установить контроль и устранить зависть, поскольку от меня все равно нечего ожидать; это удовольствие находилось в ярком противоречии с его чувством унижения в конце сеансов, с чувством, что его прогоняют, и с жадным желанием дополнительного времени, которое закончилось.

Я стал указывать ему на связь между этими приятными нападками на меня, которые я называл яростным разрушением своего собственного времени, подразумевая то, что он мог бы получить от меня, с одной стороны, и безграничную ненасытность его желания большего времени, чтобы заместить то, что было потеряно, с другой. Но если я пытался указать на это разрушение времени в середине сеансов, когда казалось, что пациент смеется надо мной, он тут же приходил в ярость. Ретроспективно я осознал, что преждевременно интерпретировал защитные аспекты его приятного передразнивания: в конце концов я пытался помочь ему осознать свое садистское удовольствие, а теперь, когда он осмелился отыграть его, я стал интерпретировать его функцию как разрушение времени на сеансах. Когда я пассивно сопровождал его поведение, описывая, что он делает, но не указывая на его деструктивные последствия, пациент принял ребячливое, унижающее, но толерантное отношение ко мне; в конце сеансов, однако, его горькое разочарование тем, что его вышвыривают, казалось неизбежным. Во время сеансов он проявлял дружелюбие, которое поражало меня своей искусственностью, но вызывало и с моей стороны псевдодружеское отношение к нему.

Теперь я попытался проинтерпретировать это псевдодружеское отношение ко мне как терпеливому зрителю, который, однако, не собирался и пальцем пошевелить, чтобы вызволить его из его трудностей. По мере того как я на протяжении длительного времени изучал последствия отыгрывания этого объектного отношения в переносе, постепенно становилось ясно, что это было отыгрывание отношений с его отцом. Он действительно провоцировал меня вести себя мягкотело, избегая конфликтов, как поступал в прошлом его отец. Это снова привело к яростному отрицанию пациентом того, что происходящее на сеансах имеет какое-то отношение к его прошлому. На основе прошлого опыта, однако, я остался убежден, что именно это и происходило, и что его яростное обесценивание моих интерпретаций отражало завистливое разрушение того, что он получает от меня. Я также чувствовал, что его повышенная толерантность к открытому получению удовольствия от деструктивного поведения на сеансах отражает демаскировку агрессии, которая прежде проявляла себя в виде праведного негодования. В то же время, думал я, он по-прежнему находится под властью мощной, неопознанной примитивной агрессии, отыгрываемой вовне в виде завистливого разрушения того, что получает от меня.

Я должен добавить, что я встречался с его родителями раз в год, вместе с пациентом, чтобы освежить наш базовый контракт. На нашей встрече через два с половиной года после начала лечения родители сказали мне, что пациент существенно изменился: его интенсивные припадки ярости и хронические трудности в отношениях с различными членами семьи значительно сгладились, и они испытывают удовлетворение от того, что он начал работать как музыкант, может частично оплачивать свое лечение и, главное, больше не пытается покончить с собой.

Я предложил вам эту виньетку, чтобы проиллюстрировать выражение примитивной агрессии в переносе, вначале в грубых формах действий вовне, затем — в прямых атаках на терапевта и все исходящее от него на сеансах и, что наиболее важно, на сам процесс общения, в частности, на собственные процессы мышления пациента. В структурных терминах, это отношение включало в себя отношение между пропитанным агрессией грандиозным “Я” и униженным и обесцененным аспектом нормального “Я” пациента.

В ходе лечения первоначальная диссоциация между грубой агрессией и самоагрессией, с одной стороны, и поверхностным дружелюбием, с другой, была постепенно преодолена. Произошло восстановление агрессивных аффектов на сеансах, включая когнитивные, аффективные, психомоторные и коммуникативные аспекты агрессивного аффекта, отражающегося в ненависти, с постепенным восстановлением его прежде диссоциированного приятного характера. Моя работа в основном состояла из интерпретации его защит против агрессии и функций ее непосредственного выражения в контексте постепенного углубления примитивных объектных отношений в переносе. Радостную деструктивность агрессивных аффектов наиболее трудно выдержать и интегрировать, и она должна быть постепенно проработана, чтобы привести к господству амбивалентных взаимоотношений на более поздних стадиях развития.

14. ПСИХОПАТИЧЕСКИЕ, ПАРАНОИДНЫЕ

И ДЕПРЕССИВНЫЕ ПЕРЕНОСЫ

Патология Супер-Эго, которую мы так часто обнаруживаем у пограничных пациентов, становится важным моментом в определении стратегии лечения этих пациентов, особенно в работе с переносами, возникающими как результат и как выражение этой патологии Супер-Эго.

Психопатические переносы

Очень важное место при лечении пограничных пациентов занимает сознательный, намеренный обман со стороны пациентов при их общении с терапевтом, что приводит к неверной оценке им эмоционального состояния и реальности пациента. Этот обман может принимать форму утаивания информации, прямой лжи или манипулятивного поведения, направленного на дезориентацию терапевта или его эксплуатацию.

Поражает то, как трудно терапевтам признать перед собой и перед пациентами, что те их обманывают. Обычно пациент, демонстрирующий обманывающее поведение проецирует такие тенденции и на терапевта. Действительно, убеждение пациента, что терапевт нечестен, является наиболее заметным аспектом переноса во многих случаях; чем более нечестен сам пациент, тем более нечестным он считает терапевта. В некоторых случаях вербальное общение нарушается настолько, что становится пародией на обычное психотерапевтическое общение.

Я выбрал термин психопатический перенос применительно к тем периодам лечения, когда обман и его проекция преобладают. С моей точки зрения, крайне важно очень детально исследовать такие переносы и интерпретативно разрешать их до начала работы с другим материалом. Для психоаналитика, привыкшего к обычно встречающимся при психоаналитическом лечении или психоаналитической психотерапии пациентам, это может выглядеть как уклонение от открытости в терапевтическом процессе. На практике, однако, эти психопатические переносы имеют тенденцию пропитывать и разлагать весь психотерапевтический процесс и являются главной причиной его пробуксовки и провала. Психотерапевтическое лечение пациента требует прямого и полного общения между пациентом и терапевтом, и именно по технической причине, чтобы раскрыть поле для общения — а не по “моралистической” — терапевт должен обратиться к проблеме разрешения этих психопатических переносов.

Взаимоотношение между антисоциальным поведением пациента и преобладанием психопатического переноса является сложным. Не существует четких корреляций между антисоциальным поведением и психопатическими переносами. Действительно, небольшая группа пациентов, проявляющих антисоциальное поведение из бессознательного чувства вины может вообще демонстрировать не пограничную, а невротическую организацию личности; у них нет психопатических переносов, и они являются полностью подходящими кандидатами для стандартного психоаналитического лечения.

Центральным аспектом терапевтического подхода к психопатическим переносам является тактичная, но прямая конфронтация пациента с его обманом. Эта конфронтация нередко вызывает немедленную злобную атаку со стороны пациента, который обвиняет терапевта в агрессии или нечестности. С помощью проективной идентификации и всемогущего контроля пациент может пытаться бессознательно провоцировать терапевта на обман, на нечестное или, по крайней мере, непоследовательное поведение, которое пациент будет интерпретировать как нечестность.

Во многих случаях у пациентов существуют интрапсихические конфликты между желанием честности и коррупцией этого желания в их другой части, обычно отражающей бессознательную идентификацию с родительским образом, воспринимаемым как глубоко непоследовательный или нечестный. У пациентов с нарциссическим расстройством личности распространенную динамику, лежащую в основе психопатических переносов образует отыгрывание наполненного садизмом патологически грандиозного “Я”, которое действует против здоровой, зависимой части “Я” этих пациентов.

У некоторых пациентов упорная и длительная склонность ко лжи может подорвать усилия терапевта по исследованию причин их обмана. Другие в течение длительного периода времени настаивают, что есть вопросы, которые они не будут обсуждать с терапевтом. Такая честность в сообщении об их нежелании участвовать в лечении может сделать возможным длительный анализ причин их страха и недоверия.

В несколько иных, хотя и аналогичных случаях общение кажется открытым, за исключением того, что пациент относится ко всем окружающим безжалостно и совсем не считается с ними, ожидая от терапевта такого же отношения, и действует так, как будто честная взаимная договоренность между двумя людьми невозможна. Здесь посылка пациента состоит в том, что любая близость или преданность — это обман и что терапевт, показывая, что он заинтересован — помимо любых финансовых, научных или престижных выгод, которые он может получить от пациента, — действительно нечестен. Это может быть бессознательной динамикой или сознательно переживаемым страхом.

Общее в этих случаях — это распространяющееся разложение обычной человеческой интимности, зависимости, эмоциональной преданности и любви. Обычно с течением времени, после исследования истоков этих психопатических переносов и их воздействия на терапевтические отношения, они склонны меняться на другие трансферентные диспозиции. Пациент постепенно начинает понимать, что полная открытость может быть необходима для терапевтической работы, но она обезоруживает его перед опасностью отвержения, критики и нападок, как ему кажется, со стороны терапевта. Пациент, проецирующий собственный обман на терапевта, постепенно или внезапно переходит от психопатического переноса к параноидному. Пациент, который относится ко всем другим людям как к “объектам”, обычно боится, что отказ от такой защитной дистанции с терапевтом будет угрожать его безопасности. Терапевт, как он считает, должен возненавидеть его за такое отношение или относиться к нему как к “объекту”, который теперь защищается.

Клинические примеры

Г-н Т., девятнадцатилетний юноша, исключенный из средней школы, был приведен на лечение отцом, бизнесменом, угрожавшим отказать сыну в финансовой поддержке, если тот не начнет лечение. Г-н Т., достигнув подросткового возраста, демонстрировал жестокое, непокорное поведение, исключался из многих школ из-за своего агрессивного, конфронтационного поведения по отношению к учителям и сверстникам, злоупотреблял алкоголем, марихуаной и другими наркотиками в течение нескольких последних лет, привлекался к ответственности за торговлю наркотиками в местной средней школе. Он был сексуально промискуинным, но также был склонен к установлению ребячливых, зависимых отношений с некоторыми девушками, которые могли манипулировать этим.

Старшие брат и сестра пациента были преуспевающими женатыми специалистами и поддерживали лишь отдаленный контакт со своими родителями. Они были согласны, что родители очень доминантны и при этом безразличны к детям, они критиковали попытки отца полностью контролировать пациента, так же как и позицию невмешательства, занятую матерью. На совместных интервью (пациента и родителей) ощущения отца, что он должен абсолютно все контролировать, и желания матери, чтобы ее не беспокоили, были очевидны. Родители сходились только в их желании уберечь своего младшего ребенка от дальнейших проблем с законом и помочь ему стать независимым и ответственным гражданином.

В ходе психиатрического обследования у г-на Т. было обнаружено нарциссическое функционирование личности на явно пограничном уровне; эго-синтонная агрессия выражалась в его доминирующих, жестоких, конфронтационных действиях; антисоциальное поведение было представлено лживостью и манипулятивностью в школе и дома; параноидная установка проявлялась в отношениях с “аутсайдерами” — теми, кто не входил в маленькую группу сверстников, совместно вовлеченных в торговлю наркотиками. Таким образом, он демонстрировал характеристики, типичные для синдрома злокачественного нарциссизма.

В его психоаналитической психотерапии, проводимой со мной три раза в неделю — лечении, которое пациент принял под давлением своих родителей и как условие продолжения их финансовой поддержки, — он проявлял себя вначале как пай-мальчик. Это производило на меня впечатление фальши. Он был склонен заполнять сеансы тривиальной информацией о своей повседневной жизни, с полным провалом во всем, что касалось его отношений с друзьями и подружками. Я дал ясно понять как родителям, так и пациенту, что хочу попробовать психотерапию, но, принимая во внимание недостаточную мотивацию г-на Т. и характер его затруднений, я не был уверен, что смогу помочь ему сейчас. Если я приду к заключению, что лечение невозможно, то проинформирую всех об этом и буду готов проконсультировать их по поводу альтернативного лечения.

После нескольких недель бессвязных психотерапевтических сеансов я поделился с пациентом своим впечатлением, что он сознательно не говорит о наиболее важных аспектах своей повседневной жизни. Г-н Т. с негодованием отрицал это, обвиняя меня в “полицейском” отношении, таком же, как и у его отца. Вместе с ним я исследовал его фантазию, будто бы я вижу свою задачу в том, чтобы вытряхнуть из него правду и отдать его на растерзание отцу. Пациент с вызовом сказал, что если я узнаю о преступном поведении, в которое он вовлечен, я, возможно, поделюсь тем, что знаю, с его родителями или даже с властями. Я сказал ему, что если сочту, что он потенциально опасен для себя или окружающих, я, конечно, приму меры, чтобы защитить его или окружающих, но только если из наших бесед на сеансах станет ясно, что он не может сам контролировать подобное поведение. В любом случае я обязательно проинформирую его о своих соображениях и любых действиях, которые буду планировать.

Это привело к тому, что г-н Т. торжествующе заявил, что разоблачил меня как союзника своего отца. Затем в ходе нескольких обсуждений я пытался прояснить некоторые вопросы. Я подчеркивал, что моя задача состоит в том, чтобы помочь ему понять сущность его затруднений и надеюсь найти более эффективные способы достижения жизненных целей: г-н Т. говорил, что хотел бы поступить в колледж и что заинтересован в более удовлетворяющих отношениях с девушками. В то же время, добавил я, он свободен принимать или отвергать то, что я говорю, даже вплоть до того, что может закончить его, хотя его родители явно заставили его начать лечение. Я также сказал, что он автоматически приписывает мне многие из суждений и установок своего отца, и это не имеет реальных оснований.

Пациент перебил меня громко и сердито, заявив, что, пытаясь дифференцировать мои отношения с ним и его отношения с отцом, я лгу. Я спросил его, действительно ли он считает, что я лгу, и он решительно ответил: “Да!” Я сказал, что верю ему и мы должны исследовать, почему я должен ему лгать. Это была тема, которую он вначале не хотел углубляться.

Когда г-н Т. однажды потребовал от меня признать, что я лгу, я сказал ему, что могу лишь сказать ему, что не лгу, и он может положиться только на мое слово, но он, очевидно, не верит ему. Я напомнил ему о своем убеждении, что он не говорит о наиболее важных аспектах своей жизни и обманывает меня подобным умолчанием, и сказал, что мы оба убеждены в том, что другой лжет. Я добавил, что понимаю, что он может лгать, потому что испытывает глубокую подозрительность и недоверие ко мне, но почему я должен ему лгать? Зачем мне это нужно?

Пациент улыбнулся, как будто бы выиграл сражение, имея в виду, что мы оба обманщики. Мне показалось, что он больше не чувствует угрозы от того, что называл моим отношением “районного прокурора”. В гораздо более расслабленной манере он сказал мне, что каждый лжет, и чем ближе человек к тому, кто имеет над ним власть, тем больше он лжет. Даже его отец бесстыдно лжет бизнесменам, более могущественным, чем он сам, или же матери пациента, чтобы утаить свои сексуальные делишки. Я, наемная рука отца, нахожусь здесь, чтобы претворять в жизнь отцовские планы относительно его сына.

В течение последующих нескольких недель мы сосредоточились на моей мотивации того, чтобы быть психиатром г-на Т., на его восприятии меня как полностью подкупленного агента его отца и следующей из этого невозможности для него получить какую-нибудь реальную выгоду от наших сеансов. Он повторно указал на то, как много его времени расходуется на это принудительное лечение. Я поделился с ним своим ощущением, что он сейчас более честен как в выражении своей подозрительности, так и в обесценивании меня, и заметил, в каком напряжении и бдительности должен был он пребывать все время, имея дело либо только с контролируемыми мелкими сошками (ибо именно так он воспринимает меня) либо с обманщиками более могущественными, чем он сам (так он воспринимает других). Я также поинтересовался: если все обманщики, то каким же образом можно получить какое-либо удовлетворение в отношениях с женщиной, кроме чисто сексуального. Я добавил, что для меня неудивительно, что (как известно из предоставленной им на обследовании информации) он не мог сохранить никаких отношений с подружками. Я также сказал, что раз не существует честной науки или профессии, а колледж — это просто билет во власть, его нежелание посвящать себя учебе вполне естественно.

Спустя короткое время г-н Т. прибыл на сеанс явно в состоянии опьянения. Он хихикал, был эйфоричен, сонлив, говорил мне, как замечательно он себя чувствует и что гораздо легче переносить то, что он называл “этим говном”, если “поддать”. Я сказал, что он уже меньше боится признать передо мной употребление наркотиков и потерю контроля над своей повседневной жизнью в связи со злоупотреблением наркотиками, и спросил, приехал ли он на машине. Он уверил меня, что не водит машину в таком состоянии и находит мой вопрос глупым. Затем, когда он, казалось, заснул, я предложил ему закончить сегодня сеанс, поскольку никакая работа больше невозможна.

На следующем сеансе я исследовал его большую свободу в действиях, подразумевающую, что теперь он меньше боится меня, но в то же время предполагающую, что я настолько глуп, чтобы терпеть его поведение. В результате пациент подтвердил, что сей­час го­раздо меньше боится меня и думает, будто я довольно глуп и реально не опасен. Я предположил, что в его уме должно возрасти ощущение бессмысленности сеансов, хотя его страх должен сейчас уменьшиться. Если я даже не опасен — т.е. не имею власти — и так глуп, что меня легко обмануть, от меня нечего ждать. Ес­ли он действительно нуждается в помощи, то надежда испаряется. Г-н Т. тогда объяснил мне, что сильному нельзя верить, а слабый не может помочь, но нужно же с кем-то разговаривать! Не дав мне оправиться от этого внезапного признания человеческой потребности, он стал говорить, как к нему плохо отнеслась его нынешняя девушка, бросившая его, чтобы уйти к одному из его ближайших друзей.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!