На утренней сидке 4 страница

— А из вас никого не убили?

Парень обиделся, что ему не верят. Говорил, что он был не один... Был Павел Сирин, Степан Старов, дедушка Пахом...

— Н-на мы были... Своеми глазами вин-нел, как они ночью с огнями бегали, а на заре разодрались меж собой и начали стреляться, — прошамкал лежавший у огня маленький старичок со свернувшейся войлоком бородой.

— Из-за чего же, дедушка, они стрелялись?

— А кто их знает... Может, чего неладно меж собой разделили... (разделы всегда сопровождаются ссорой). — Н-на, своеми глазами вин-нели, вот што... — еще раз подтвердил дядя Пахом, вытаращив для большей убедительности свои белесые глаза.

Я не разубеждал рассказчиков в том, что в прошлом году за несколько дней до Покрова, не черти бегали по озеру с огнями, а я ехал в лодке, освещая электрическим фонарем дорогу, и на рассвете много стрелял на озере уток.

Не разубеждал потому, что слушатели не поверили бы моим объяснениям, и кроме дедушки Пахома найдутся другие очевидцы, которые будут рассказывать о появляющихся на озерах оборотнях, об утонувших в болотах рыбаках, охотниках-мордвинах и о других случаях на «худых озерах».

Вызовите на суд молодого голубоглазого парня, дедушку Пахома и других «видаков», и они под присягой, убежденно скажут, как все они видели своими глазами чертей, бегающих с огнями по болоту.

К прежним рассказам о Прорве прибавился еще новый — о том, как черти бегали с фонарями по болоту, что-то на нем искали и потом разодрались из-за раздела... Так творятся народные легенды.

Вымысел сплетается с реальными фактами и народная фантазия, разрастаясь, в тонах худой молвы об «опасных» местах», населенных лешими и водяными, передается одним поколением другому.

* * *

Блестяще выдержав экзамен на Прорве, Чайка сделалась моим незаменимым охотничьим спутником и другом, и я ее полюбил.

Полюбил не так, как старые холостяки любят свои засаленные халаты и «душистые» стоптанные туфли, а как горьковский мещанин Тиунов любил свои инструменты:

«Долото, например... Ты его полюби. Хоть и железо, оно тебя поймет, полюбит и тебе поможет. Главное любовь... Без любви — человек дурак».

Так и охотник, без любви к природе, без бережного пользования ее богатствами и без сознательного отношения к охоте – к своему ружью, собаке, лодке и другим принадлежностям охоты, без охотничьего труда и охотничьих знаний – тоже дурной охотник.

Основания моей любви к Чайке заключались в особых ее качествах, а именно: в необычайной легкости, быстроходности, изящном виде и осенней оснастке.

Купив Чайку, я занялся уменьшением ее веса. Целый месяц «выбирал» маленьким полукруглым рубанком ее борта и окончил эту работу только тогда, когда довел толщину бортов до 1/4 дюйма, при толщине дна в 1/2 дюйма. Заменив две вершковых сосновых доски слани легкими четвертьвершковыми осокоревыми дощечками, с нашитыми на них с нижней стороны тремя поперечными планками, плотно пригнал их по дну лодки. Кормовые и носовые сидения осадил и облегчил, и сделал под ними фанерные ящики.

На борта нашил тонкие (столярной работы) «бархотки». В лавочке и дне носовой части лодки сделал гнезда для легкой мачты, имевшей в верхнем конце выемку, в которую вставлялась деревянная, шести четвертей длины, планка с проволочными крючками на концах. В бортах, за кормовым сидением, тоже два отверстия для вставки тонких, двухаршинной высоты, планок с крючками на верхних концах.

Полоса тонкого холста, надетая на крючки мачтовой поперечины и на кормовые планки, защищала меня от солнца и дождя на рыбных ловлях; по миновании же надобности в этом тенте, мачта, поперечина и планки снимались, обертывались холстом и подвязывались (трубкой) к борту лодки, не мешая работать.

Плотник, помогавший мне уделывать лодку, украсил ее, прикрепив на носу лодки недурно вырезанную из дерева фигуру какой-то фантастической птицы с изогнутой, как у лебедя, шеей.

Уменьшив на 2/3 вес лодки (после обделки я один легко перетаскивал ее волоком по траве с реки в ближнее озеро в полуверсте от дома), я осмолил борта снаружи и выкрасил их и сиденья внутри, а также и слань светлой масляной краской.

После обделки и окраски Чайка принарядилась, и из прежней неуклюжей рыбацкой байдары сделалась быстрокрылой птичкой.

Соблюдая необходимую осторожность в движениях, на Чайке можно было плавать вдвоем с собакой; одному же охотнику с собакой можно было ехать на ней, не боясь бурь и ветра, и я ездил на Чайке по преимуществу один. Кататься на Чайке в ветер, поставив парус, было большим наслаждением.

Второе качество Чайки — ее удивительная быстроходность (объясняемая легким весом и узким корпусом лодки) и послушность веслу. В обделанном мной виде она подходила к типу обласков — лодок, на которых плавают остяки и тунгусы по рекам Оби и Ваху.

Чайка имела еще одно ценное качество: она не только «в воде не тонула», как говорил о ней караульщик Алексей, но обряженная мной по-осеннему была теплой.

Молодым охотником я много бивал летом дупелей и уток. С годами остыл к этим летним охотам и перешел на весенние лесные, осенние и зимние охоты на птицу и зверя, а затем все летние охоты, в особенности на уток, потускнели, потеряли остроту, и десятки лет я ограничивал свои летние «поля» двумя, тремя выходами в калошах на соседние с домом скошенные луговые болотинки.

Выйдешь ранним утром с собакой, поднимешь на только что появившейся молодой луговой отаве десятка два дупелей, убьешь две, три пары этих красивых долгоносиков и оставишь без выстрела остальных.

Полюбуешься работой собаки, доставишь жене удовольствие, презентовав ей к обеду ее любимую дичь, и на этом заканчиваешь свои летние охотничьи выступления.

* * *

Настоящий мой охотничий сезон начинался с 15-го августа старого стиля. В сентябре и начале октября, когда наступали заморозки и нужно было надевать на охоты шубку, в особенности нужную на охотах за утками на утренних сидках, я ежедневно охотился в лугах. Когда охота производилась на сидках вблизи или в местах, на которых можно было заблаговременно, как на Чертовой Прорве, обставить дорогу к сидке вехами, и место сидки было точно определено, я ночевал на берегах озер у огня костра или в стогу, и не чувствовал осеннего холода и ненастья.

Но приходилось охотиться и среди больших озер, заросших высоким, саженным тростником, с местами сидок в расстоянии версты и дальше от берега до места сидки.

Места этих сидок такие: большое озеро заросло с берега на берег высоким, осенью желтым тростником. С берега не видно чистой воды озера; видна только большая площадь желтого тростника. Залезши на высокое береговое дерево или на стог, увидишь среди этого тростника в полу версте и дальше от берегов чистые озеринки, по местному названию «бакалушки». На них утки выплывают вечерами, собираясь из камышей в одну стаю. После заката солнца улетают на ночь на поля, и на эти же бакалушки садятся утром при возврате с полей. Днем пробраться к этим озеринам, не испугав уток, нельзя. Поставить вехи в тростнике – тоже нельзя, так как между тростником глубоко, и ночью вехи в сплошном тростниковом море не будут видны.

Остается только один способ попасть на сидку: перед вечером нужно быть на берегу озера против сидки, заблаговременно уложить в лодку шесты (для укрепления лодки), нарезанный с метелками камыш, дубовые вер шинки с засохшими на них листьями, веревки и все нужные для утренней охоты вещи. Поставив лодку носом в направлении к сидке, нужно ждать вечера и, не медля ни минуты после отлета уток на поля, плыть к сидке, найти ее место, укрепить кольями лодку и лежать в лодке до утра.

Необходимо ехать с вечера для того, чтобы еще при свете догорающей зари успеть пробраться на загруженной ветками и другим багажом лодке (ветки должны быть связаны и сложены по ходу лодки, комлями – на носу, чтобы не топырились и не задевали тростников, иначе они будут мешать ходу лодки) к чистым бакалушкам-озерам. Выбрав то из них, на которое валятся утки, что узнается по большому количеству белых утиных перьев на воде, следует поставить лодку и основательно укрепить ее кольями (стянув их сверху веревками). Лодку поставить одним бортом вдоль тростника, а другим к чистой воде и замаскировать этот второй борт и лодку тростником с внутренней стороны лодки и воткнутыми в дно озера дубовыми вершинами снаружи. Когда это будет сделано – ночевать тут же в лодке.

Иначе, выехав в лодке ночью перед зарей, не найдешь ни бакалушек, ни места сидки, заплутаешься в тростниках и к свету встанешь не на месте. Будешь видеть уток, может быть, и стрелять по ним, но не в меру; останешься без охоты и совсем испортишь осеннюю охоту на этой сидке.

Конечно, в лодку берутся с собой бурка (необходимая принадлежность каждой охоты), шубка, валеные сапоги и меховые рукавицы. Но сентябрьские и октябрьские ночи длинны и морозны. Нередко идет холодный осенний дождь. Падает мокрый снег (липня). В лодке холодно, мокро и пролежать в ней десять часов без движения много хуже, чем ночевать на берегу озера у огня, хотя бы и в обществе «чертей» с Прорвы.

* * *

Такие условия охоты на утренних сидках многим охотникам не нравятся, и поэтому из тысячи русских охотников только один или два бывали на таких сидках. Остальные предпочитают этой охоте, полной сильных впечатлений, летнее вытаптывание и расстрел плохо летающих, еще не пуганых молодых уток и шаблонную осеннюю охоту на вечерних сидках.

Но есть охотники и – «так, не охотники», как говорил мордвин Степан Прошин (см. мой рассказ «Охотничий стан»), и для того, чтобы иметь право называть себя первыми, городские любители охоты, если хотят быть охотниками, а не бестолковыми палилами, должны дружить: летом с жарой, комарами и мошкой; осенью – с прохладными ночами и дождями; зимой – с буранами, морозами и снегами.

Охотники должны быть в курсе каждой своей охоты — знать жизнь птиц и зверей, на которых охотятся, и излюбленные дичью места, должны уметь не только застрелить налетевшую на них на сидке птицу и «по месту» ударить в загоне выставленных на номера лисиц и волков (уметь стрелять), но еще уметь самолично найти птичьи присады и попасть на них, уметь обойти зверя и только назначить место загона (уметь охотиться) и вообще – быть хозяевами охоты, ее спецами, а не слугами, исполняющими только указания проводников и жуликоватых окладчиков.

Городские охотники, бывая осенью в лугах, видят много утиных стай, летящих вечером с лугов и рано утром в луга.

Но эти ежедневно совершаемые по одному направлению перелеты уток не останавливают внимания охотников и не будят их мысли.

«Утка сбилась в большие стаи... Днем сидит в тростниках на широких озерах, и к ней не подберешься. Вечером куда-то улетает с лугов, и на вечерние сидки не садится... От этой утки нам не будет пользы», — так говорят ленивые охотники. Но если бы они проследили перелеты уток, то нашли бы озеро, с которого утки ежедневно вечером улетают на яровые поля и утром на это же озеро возвращаются. Если бы они тщательно осмотрели эту утиную конспиративную квартиру, своевременно (до зари) пробрались на нее – то именно «этих» уток могли бы перестрелять в одно утро за всю осень.

В поемных лугах больших рек много таких сидок и не на каждой нужно исполнить, также как и на Прорве, большие предварительные работы. Есть сидки в концах тростниковых озер, в расстоянии не более 50-100 сажен от берегов, и даже такие сидки, на которых можно стрелять с берега, сделав вымостки (для сидения) в береговых кочках. Если нужен ботник, то его всегда можно достать тут же, у местных рыбаков, выезжающих в луга с 10 сентября (на всю осень) ловить ветелями карасей. Поэтому следует признать, что охотники не стреляют уток на утренних сидках не потому, что условия этой охоты тяжелы, а исключительно по своей лени, незнанию охоты и нежеланию поискать и приготовить себе охоту.

При встрече в лугах с такими «охотниками» только и слышишь от них жалобные песни:

— За три дня убил по паре уток на ружье. Какая это охота! Хоть бросай ружье!..

И следовало бы бросить, так как горе-охотники жалуются на отсутствие охоты в то время, когда в этих же лугах, в одной или двух верстах от их охотничьего стана, есть богатейший утиный утренний присад, на котором можно убить в одну зарю не один десяток уток.

— Походи по лугам. Последи и поищи уток. И когда найдешь их, тогда будет и охота.

Без этого же труда охотники будут сидеть в лугах рядом с хорошей охотой на уток и не будут видеть этой охоты.

Но не все охотники лежебоки.

Есть энергичные, желающие поработать и научиться охоте, и этим-то охотникам посвящен настоящий рассказ.

Товарищи охотники! Побывайте поздней осенью в поемных лугах, разыщите утренние утиные присады, потрудитесь к ним добраться и, постреляв на этой самой красивой и красочной охоте уток, может быть, вы простите мне и мои вам упреки в косности и лени, а также и то, что я так длинно рассказывал об этой охоте.

* * *

Для защиты от холода и дождя на осенних охотах за утками я устроил на Чайке приспособления для временной палубы, которая в нужных случаях в несколько минут появлялась на лодке и, укрывая от ветра, дождя и снега, давала возможность спать на озере, не чувствуя октябрьских морозных ночей.

Складная палуба Чайки состояла из четырех тонких дубовых полудуг, размерами поперечной ширины кормы, середины и носа лодки, полувершковой толщины и девятивершковой высоты в середине выгнутой части (дуги имели форму коромысла, на котором носят ведра с водой), с круглыми железными кольцами на каждом конце дуги, надевавшимися на железные крючки, укрепленные в наружной стороне бортов лодки. Крючки имели форму прописной буквы «Г» и были пришиты снаружи к бортам нижней своей частью.

Дуга, задетая кольцом за крючок на одном борту лодки, нагибается рукой на другом ее конце, подводится под бортовой крючок и так плотно в него входит, что может быть снята только сильным нажимом руки на середину дуги.

Одна дуга надевается на носовую часть лодки, две – посередине и четвертая – на корму. На дуги натягивается тонкий брезент, имеющий в соответствующих крючкам местах восемь круглых отверстий, обделанных жестью, которыми и надевается на крючки.

Так опалубить можно любой рыбацкий ботник, взятый на время охоты в лугах у рыбаков, имея с собой четыре пары тонких железных скоб формой буквы «П» или четырехвершковой длины и полувершковой ширины пластинки с отверстиями внизу для винта и круглыми (размером серебряного рубля) дырами в верхней, несколько расширенной их части. Скобки втыкаются нижними острыми концами снаружи бортов лодки (пластинки прикрепляются винтами) и в отверстия скобок вводятся тут же на месте охоты срубленные и согнутые таловые прутья. На концы прутьев, выходящих из-под скобок, надевается готовыми отверстиями брезент – и палуба готова. Для уменьшения веса палубы брезент может быть заменен тонким холстом и даже ситцем (туго натянутый ситец не пропускает дождя).

Накрывание брезента на Чайку начиналось с носа, заканчивалось кормой, и через десять минут работы я имел палубную водонепроницаемую и теплую лодку.

Перед охотой охотнику нужно основательно выспаться, чтобы иметь нужные для утренней охоты силы. Иначе — и глаза будут плохо видеть, и руки дрожать. Не боясь дождя, я прекрасно спал в своей каюте на дне лодки на сене и бурке и даже не надевал валеных сапог, а перед утром тут же в лодке варил на спиртовке кофе.

Конечно, это было своего рода барство, но мои охотничьи труды давали мне право на такой комфорт и отдых.

Было и неудобство: под палубой можно только лежать и нельзя сидеть. Но с этим неудобством еще можно мириться.

При ненадобности в палубе брезент свертывался, дуги снимались с крючков и весь этот «кров», занимая небольшое место, складывался в ящик под кормовым сидением.

Как же не привыкнуть к такой лодке-крошке, которая доставляла меня куда я захочу и давала мне тепло и уют даже в холодные осенние ночи.

* * *

С годами моя любовь к Чайке не уменьшалась, обновляемая воспоминаниями о поездках на этой лодке в такие места, в которые «ворон костей не заносил». Но сама лодка старилась. Раскрывались ее прежние раны, она рассыхалась и немного пропускала воду.

Я ухаживал за ней и лечил ее.

Ежегодно весной я тщательно осматривал лодку вершок за вершком, чистил, скоблил, подозрительные и мягкие места дна аккуратно выпиливал и вырезывал, вставляя новые заделки, конопатил и смолил. Осторожно закрывал заделки накладками и жестью снаружи и внутри... Горячую смолу присыпал горячей же золой. Через несколько дней вновь смолил. Сиденья и слань красил масляной краской и после такого месячного ремонта, когда лодка уже не принимала ни смолы, ни краски, Чайка сверкала засохшей блестящей смолой и краской, по-прежнему казалась новой и спущенная в воду носила меня, как и раньше, лето и осень по рекам и озерам.

Правда, после того, как я оканчивал накладку всех заделок, ее дно пестрело многочисленными большой и малой величины мозаичными пятнами. Но эти накладки-пятна после неоднократного покрытия их смолой скрывались.

Несомненно, следовало бы подумать о покупке другой — новой лодки. Приобрести маленький рыбацкий ботник, перестрогать борта, обделать его по своему вкусу и, пользуясь новой лодкой, поберечь старую и дать ей отдых, бережно пользуясь ею в исключительных случаях. Но с Чайкой меня соединяли воспоминания почти двадцатилетней охотничьей жизни, и мысль об отставке моего друга-лодки с негодованием отвергалась.

А между тем, расставание с Чайкой было неизбежно, и я не заметил, как это несчастье скоро подошло ко мне вплотную.

В сентябре 1917 года, когда я собрался ехать на Чайке на утренний утиный перелет, караульщик хутора сказал мне, что лодка не годится, сильно течет и что в ней нельзя ехать.

За три дня до этого я ездил в лодке: она ни капли не текла. И вдруг сегодня — «нельзя ехать».

— Как и почему?!

— Да вчера, когда вы были в городе, я накладывал в нее дрова в заливе и неловко бросил дубовое полено. Оно на слань не угодило, а попало в борт и сделало в нем трещину.

— Я запретил тебе ездить в моей лодке. Зачем же в ней поехал?

— Да она приятная – в ней легко ехать...

Пригрозив караульщику увольнением, если он еще раз поедет в «приятной» лодке, я пошел к Чайке.

Дорогая мне лодка лежала на берегу, возле своей пристани. В ее борту и части дна виднелась полуаршинная дыра...

Я крепко рассердился на караульщика и хотел в этот же день его уволить.

Меня заботила лодка. Пробоина большая... Можно ли ее заделать?

Сейчас же послал в прикамское село Мансурово за старым моим знакомым Иваном Сергеевым. Он – лодочник и плотник. Неоднократно починивал две другие мои лодки. Починит и Чайку.

Плотник пришел на другой день рано утром. Осмотрел лодку и сказал, что если у меня есть нужный лодочный припас, то к полудню он ее поправит.

Сухая доска, железные скобки, гвозди, смола и пакля у меня были. Я дал Сергееву весь этот «припас», и он начал работать.

Успокоенный плотником, я перестал сердиться на караульщика.

К полудню Сергеев не кончил работу, и лишь к вечеру позвал меня на берег к лодке.

Работа была уже кончена. Сергеев дохлебывал сваренную возле лодки уху. Лодка лежала на берегу дном кверху. На ней виднелись новые несмоленые заделки.

— Как дела? – весело спросил я.

— А вот как, — не торопясь, оканчивая уху, ответил Сергеев. – На пробоину положил заделку... Вот здесь вырезал гниль, вставил заделку. Здесь тоже пришлось выдолбить и вставить набойку... Посередине дна — тоже заделку... Так... В носу – тоже две набойки... Так... Заделки-то, стало быть, пригнал и вставил... Дело вышло ладно. Так... А как стал их пришивать гвоздями, они проваливаются и не держат... Везде трещины... В одном месте уделаешь, а она в другом разлетается. Старая, вся струхла. Целыми остались только нос да сиденья... Лодка не годится.

Обстоятельный и печальный для меня доклад Сергеева о сделанных им наделках и заделках кончился.

— Что ж, — говорю, — с лодкой будем делать?

— А высушить ее, да и в печку. Больше нечего с ней делать... Она кончилась.

Весть о кончине моей Чайки была для меня неожиданной. Я не желал с ней примириться:

— Мы несколько дней посушим лодку на солнце. Она окрепнет и, может быть, снова оживет...

— Пожалуй, суши... Все равно не оживишь, — гнилая.

— Смолой несколько раз промажем...

— Смола не удержит. Как сядешь в лодку, она развалится. На одной корме и сиденьях никуда не уедешь.

— Ездил же я на ней недавно?..

— Ездил, а теперь не поедешь... Она кончилась, — безжалостно разбивал мои надежды Иван Сергеев.

Я несколько раз осмотрел Чайку, надеясь найти в ней следы жизни, но гнувшееся от давления пальцами ее дно убеждало в том, что плотник прав, и моя любимая лодочка действительно кончилась.

Очевидно, мои многолетние поездки по камышам, модорезникам, мхам и илу не прошли для нее бесследно...

Несмотря на основательность решения Ивана Сергеева, я ему не подчинился. Рубить лодку на дрова не позволил и оставил ее сохнуть на берегу.

— Просмолю ее, может быть, задышит, и еще разок-другой недалеко на ней съезжу.

Сентябрь в том году стоял ясный, теплый, и Чайка через несколько дней просохла.

Просохла и окончательно треснула и разошлась по новым и старым заделкам, вдоль и поперек.

Мы перенесли мою кончившуюся любимицу к купальне и там опустили в воду.

Пусть лежит там же, где жила — в реке, а не горит в печке, в избе караульщика Алексея.

Привязанная к купальной свае и спущенная носом в реку лодка до краев наполнилась водой. На поверхности воды виднелись только корма и край носа.

Пришел к лодке мой друг Мак бет. Он был изумлен видом лодки и тем, что его место в носовой ее части залито водой. Макбет прыгнул на единственно сухую часть лодки – на ее корму и долго сидел на ней, не желая уходить.

— Да, Макбетушка, ездить на этой лодке не придется. Послу жила...

* * *

В октябре, в серый дождливый и ветреный день, когда на реке шумели волны, Чайку оторвало от привязи и понесло.

С балкона дома я долго следил за ней.

Вот она уже чуть видна на воде узкой темной полоской.

Крупный вал принял лодку, взметнул ее кверху и разбил.

Еще раз Чайка мелькнула своими обломками на белом гребне волны и навсегда скрылась в бурном, широком плесе реки...

Это случилось тогда, когда мое здоровье тоже начало «сякнуть». Кончина Чайки болезненно отозвалась в моем сердце.

Мне казалось, что с ее утратой я потерял не быстроходную лодку, а что-то близкое, дорогое... Часть своей охотничьей жизни, которая уже не повторится...

Кончилась «Чайка»...

«Иструх» и ее хозяин.

Сноски

[1] Андреевский — знаменитый Ленинградский охотник-медвежатник, утонувший на охоте в Финляндии.

[2] Подобие крестьянского ранца, пестерь — по-вятски.

[3] В последующие годы я стрелял уток на Прорве, устанавливая лодку не у карши, а в траве, на самом краю озера. Озеро небольшое и с этого места я обстреливал три четверти его площади. Лодка крепко лежала на траве и корнях, я маскировал ее борта высокими тростниками, привозимыми мною с берега, и стрелял уток стоя с лодки с обычным для меня 65%-ым успехом.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 41; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!