На утренней сидке 3 страница

Несколько минут назад мне было ясно, что поездка сегодня ночью на озеро неблагоразумна и рискованна, а сейчас тоже ясно, что нужно ехать сегодня.

То, что я могу утонуть, мне казалось неважным. Существенно было то, что я могу опоздать и эта крошечная, гомеопатическая крупинка перетянула чашу весов с легким грузом «за» поездку.

А совпадение сентябрьских чисел?.. Да ну его к лешему! Можно одинаково утонуть на сидке и вернуться благополучно домой и 23-го и 26-го сентября, так как на утренних сидках вообще охотятся в сентябре. Десятки лет я бывал на утренних сидках и в сентябре, и в октябре и возвращался домой. Вернусь и сегодня. Числа тут ни при чем!

Так... Вопрос разрешен, и мне сделалось совершенно ясным, что меня напугала не опасность, которой не было, а неожиданное появление в момент отъезда воды в лодке, и что только эта неожиданность нарушила мое душевное равновесие, и тогда я растерялся и струсил.

Напрасно обвинял Алексея в трусости. Часть этого чувства была и во мне и временно появилась наружу... Но что было, то прошло. Мое волнение прекратилось. Воспоминание о случае с Андреевским также быстро испарилось, как и появилось, и я вновь овладел собой.

Уложив на Чайку все нужные для охоты вещи, положил на костер сухую вязовую колоду, взял ружье, электрический фонарь и котелок (отливать воду); сел в лодку и поехал. Давно бы надо ехать, можно опоздать к сидке. Ну, так что же? Если опоздаю, не буду стрелять сегодня и буду охотиться завтра. А все-таки сегодня я настоял на своем — поехал на Прорву...

От огня костра ближние вехи на кочках были хорошо видны. Дальше — непроглядная темнота. Тихо. Часто зажигая фонарь, чтобы найти следующую веху, и осматривая дно лодки, выбрался из кочек и въехал в исток. В одном месте сбился с дороги, уехав по разветвлению истока, но скоро заметил ошибку и вернулся на настоящую дорогу. Без особого труда и осложнений доехал до мошарины, взял в лодку колья и лыжи и поехал по моху. Эта часть пути, легко проходимая днем, ночью оказалась весьма трудной.

Днем дорога по мхам хорошо обозначалась узкой полоской (желобом) обдавленного лодкой моха. Местами в этой полосе виднелась вода. Днем, продвигая лодку, я раскачивал ее для того, чтобы дать ей большую скорость движения.

Ночью никакой полоски по мхам не видно, вехи поставлены редко и раскачивать лодку я не решился, боясь тревожить ее рану.

Ощупью, часто зажигая фонарь и усиленно работая веслом, медленно двигался вперед и когда доплыл до первого озера, то так устал, что был вынужден отдохнуть. Руки дрожали, суконная рубашка — мокра от пота.

Покурив, поехал по первому озеру. На нем было темнее, чем на мхах. Я плыл по воде, не видя воды. Плыл, как по черной земле и только веслом слышал воду.

Переехав через озеро, нашел первые начальные две вехи, определявшие направление дороги ко второму озеру, встал на лыжи и, таща за собой лодку, пошел по траве и корням. Через 15-20 минут буду у второго озера.

Но это третье заграждение, легко проходимое днем, ночью оказалось самым сильным защитным пунктом Прорвы. Кроме двух начальных вех на краю первого озера, я нашел только одну веху и несмотря на основательные поиски остальных 15-20 вех, расставленных мной на этой траве, не нашел ни одной.

Ходил на лыжах и прямо от первых вех, и в левую, и в правую стороны, но вех не нашел. Как будто их кто-то выдернул и унес с болота. Я понимал, что унести вехи некому, что они должны быть здесь и, тем не менее, их не было видно.

Несколько раз я повторял свои розыски и не имел успеха. Эти неудачные поиски меня не испугали (вероятно, вехи свалились, и ночью, в высокой траве их не увидишь), но утомили...

Что же, если их нет, то нужно идти без вех — по прямому направлению от начальных кольев у первого озера — наперерез травы и, идя этой линией, непременно выйдешь на второе озеро. Пошел — ход был тяжелый.

Днем незначительные колебания травяного покрова при ходьбе на лыжах не были заметны, ночью же эти колебания казались постепенным опусканием на дно, казалось, что лыжи глубже и глубже уходят в корни и каждую минуту могут провалиться между корнями в воду.

Когда я шел днем по траве, то вода под корнями виднелась только вблизи берегов первого и второго озер. Ночью же, при свете фонаря, всюду при каждом шаге неприятно светилась под лыжами сине-багровая вода. Как будто бы ночью вода прибыла и заливает траву.

В одном месте фонарь осветил на передней части лыжи какой-то черный продолговатый движущийся предмет, и когда я ближе его осветил и приподнял лыжу, с нее булькнул в воду, под корни, блеснув сине-стальной кожей, почтенного размера уж.

Я шел наугад, без уверенности, что иду правильно поперек травянистой полосы, а не вдоль этого заграждения, опоясывающего с берега на берег (полторы версты) большое озеро Прорвы.

Шел тихо, с боязливой осторожностью. По времени хода — давно должен был дойти до озера. Но фонарь освещал только бесконечную площадь красной травы.

Нервы снова взяли силу. Руки и ноги дрожали. От тяжелой ходьбы я вспотел и в то же время мне было холодно в обрезанной фланелевой блузе, и когда усталый и бессильный решил не идти дальше, лечь в лодку и ждать зари и тогда уже направиться на второе озеро, — совершенно неожиданно наткнулся на две крестообразно поставленные мной вечером вехи на самом краю травы у второго озера.

Не знаю, как случилось, что идя без вех от первого озера, я пришел на конечные вехи у второго озера, то есть шел совершенно правильно, как по землемерной цепи. Но это произошло своевременно, так как дальше я не мог идти и нуждался в отдыхе.

Обрадованный неожиданным достижением цели, надел шубку, закутался в бурку и лег в лодку. Согревшись под буркой, я разобрался в том, что происходило этой ночью, и должен сознаться — остался недоволен собой.

За 60 лет охоты со мной бывали хотя и не страшные, но неприятные и серьезные случаи на охотах, в опасные минуты я волновался, но не терялся, в таком же приподнятом (и расстроенном) состоянии, как сегодня ночью, еще не бывал...

Все дело испортила обнаружившаяся неожиданно ночью маленькая щель на Чайке. Не будь этой щели, я прошел бы спокойно, без малейших волнений все эти страшные только для Алексея заграждения, как проходил десятки раз препятствия на других сидках, и давно лежал бы в лодке на втором озере — на сидочном месте...

Зари еще не видно, но время ехать. Осторожно поднял слань и осветил дно лодки. Сухо, ни капли воды. Должно быть хороший мастер и отборным материалом (ну, еще бы, за фланелевый-то рукав новой блузы «попадет» от жены) уделывал лодку...

Оставив лыжи возле двух вех, поплыл к острову на середине озера. Два раза переплывал озеро и не мог найти островка и только поехав в третий раз, нос лодки уперся во что-то твердое.

Осветив фонарем, увидал, что приехал к карше — к тому месту, которое называл островком, ныне оказавшимся небольшим травяным плавуном, состоявшим из водорослей, разных болотных трав и моха, приставшим к боковым ветвям карши. Длина плавуна — сажени три, ширина — не больше сажени и высота на нем редкой травы — два-три вершка. В таком острове не укроешь лодку, и я пожалел, что вместо сена не взял со стана накошенного тростника.

Но поздние сожаления никогда не помогают. Тростника нет ни в лодке, ни вблизи лодки, и укрыть ее нечем. Поставлю колья, укреплю на них лодку, привяжусь к карше и буду стрелять.

На утренних сидках лодку нужно так укрепить, чтобы она не вертелась, и для этого втыкают в дно озера два длинных кола (крестообразно, буквой «Х») под нос и два под корму лодки. Верхние концы кольев туго стягивают веревками над лодкой, чтобы она твердо лежала на кольях. При таком укреплении лодки можно стрелять стоя с нее и поворачиваться в ней при стрельбе, не рискуя зачерпнуть воду.

Опущенные в воду колья не достали дна. Плохо. Пришлось не укрепить, а только привязать лодку к карше и поставить ее вдоль плавуна. Такое положение лодки уменьшало площадь обстрела, и я мог стрелять только сидя на слани на дне лодки, вытянув ноги, и стрелять не во все стороны, а лишь в направлении от кормы к носу. О стрельбе, стоя в лодке, нечего и думать: и утки увидят охотника, да и сам улетишь в воду.

На носовую часть поперек лодки положил один кол, два кола опустил по бокам лодки, пробил ими мошарину и привязал их верхушки к правому поперечному колу. Без этой укрепы, имевшей вид буквы «П», нос лодки будет рыскать по сторонам.

Предрассветная свежесть сентябрьского утра заставила надеть теплую шапку и рукавицы и закрыться буркой. Лег на дно лодки головой к корме и карше, на аршин возвышавшейся над водой озера. Очень хотелось пить. Выпил бы два чайника сразу. Еще бы лучше стакан горячего кофе. Со сливками и белым хлебом с маслом.

Спиртовая кастрюлька, сливки, хлеб и масло были со мной в лодке. Но на востоке показалась уже слабая полоса света и варить кофе нет времени. Можно и без кофе... Доехал вовремя, без опоздания...

О пережитых ночью волнениях на берегу Прорвы не вспоминалось. Как скоро они появились, так скоро и ушли. Мне даже казалось, что это было не сегодня ночью, несколько часов назад, и даже не было оснований к их появлению — проиграли нервы.

Пещер[2] с пятьюдесятью патронами развязан, патронташ с двадцатью тоже открыт и лежит со мной рядом. Десять деревянных утиных чучел поставлены на воду. К охоте все готово и через полчаса она начнется. Через полчаса... А сейчас?

Сейчас нет никаких звуков, даже не всплеснет рыба. Сейчас полная, я сказал бы, мертвая тишина. И что же, в этой тишине... Жутко?

В мертвой тишине ночи охотнику особенно радостно и приятно. Черные ночи ему знакомы и родные, и он знает, что этот мрак и тишину скоро сменят свет и красивая жизнь природы. Пока же — до зари — лежи и отдыхай...

Мне казалось, что я совершенно спокоен, и в то же время чувствовал в себе трепет ожидания охоты. О том, будет ли охота или не будет, я не думал, так как наверное знал, что уток будет много. Будет и охота. Закрыв глаза, старался ни о чем не думать...

* * *

Хорошо охотнику, привольно! Радостный и довольный, он лежит один глубокой темной ночью в скорлупе-лодке, среди громадного озера-болота, и не променяет эту темноту, свое одиночество, жесткое ложе и наступающее утро на компанию людей «своего круга», теплую светлую комнату с пружинной кроватью и на другой городской покой и уют.

Попробуйте-ка купить у охотника такую ночь и утро!.. Не купите! На эту покупку у вас не хватит денег!

Такое утро со всеми предшествующими ему трудами, переживаниями — непродажно!

Охотник не отдаст его за доллары и другие земные богатства...

* * *

Заря слабо обозначилась на горизонте. Еще несколько минут и начнется охота...

Сильный шум, похожий на резкий сухой свист пролетевшего над головой артиллерийского снаряда, нарушил безмолвие ночи — большая стая уток села на озеро. Как будто кто-то ее бросил с огромной высоты в воду.

Заря уже алела, а здесь, на Прорве, ни воды озера, ни ближних берегов его не видно и я не мог определить, где сели утки: впереди лодки или сзади. Я лежал на дне лодки не шевелясь, не поднимая головы.

Следом за первой на озеро спустилась вторая стая уток. Через несколько минут полной тишины утки зашевелились, начали хлопать крыльями, полоскаться, тихо крякать, и я уже мог определить, что они сидят рядом — за кормой лодки и за каршей. Опираясь руками о дно лодки, начал медленно подниматься, задел ногой за лежащий вдоль лодки багор и слабый, чуть слышный мне стук спустившегося на дно лодки багра поднял уток. Они покружили над озером и снова на него сели, и на этот раз перед носом лодки. Я видел всплеск воды, когда утки садились, но не видел уток. С ружьем в руках сижу и жду.

С каждой минутой все ярче и ярче разгоралась восточная часть неба, и вскоре отблеск зари слабо осветил воду озера, и я увидел вблизи лодки, в нескольких от нее аршинах, силуэты плывущих уток, как бы вырезанных из серого бесцветного картона — маленьких, тонких. Уток было много — несколько десятков.

Два громких, сочных выстрела впервые раздались на Прорве; я выстрелил по сидячим и из левого ствола по поднявшейся стайке. После второго выстрела слышал, как упали в воду две утки, затем хлопали крыльями, кружились и бились в воде. Должны быть убитые и моим первым ударом...

Свету прибывало: виднелось все озеро и окружавшая его трава. На воде, брюшками кверху, лежала пара уток — и больше не было. Очевидно, первым выстрелом по сидячим я промазал. На два выстрела — две утки — хороший процент стрельбы, и для начала охоты недурно...

Долго не было уток. В ярко-алой, захватившей полнеба полосе зари появилась со стороны Камы черная полоска.

Она двигалась в направлении к озеру и, разрастаясь, приняла форму длинной черной ленты.

За первой полоской обозначилась вторая — меньшего размера, потом третья... По мере приближения их к Прорве было видно, что черная полоса состоит из массы отдельных утиных стай.

Первая (головная) колонна уток уже близко. Можно сосчитать количество передовых стай. Следовавшее же за ними черное ядро колонны не подлежало не только точному, но и приблизительному учету.

Неужели вся эта масса летит только на Прорву и через несколько минут будет садиться здесь, рядом с моей лодкой?.. Я впился глазами в приближавшиеся ко мне стаи и не заметил, как со стороны заката на озеро налетела стая уток и опустилась на воду с левой стороны лодки. Выстрелил по сидячим и влет.

Те же результаты, что и раньше: по сидячим — мимо, по взлетевшим — убил одну утку.

Неудобное положение в лодке не позволяло сделать нужный поворот плеча в левую сторону и после выстрелов правая рука, ближе к плечу, болезненно ныла.

Через несколько минут головная колонна уток накрыла озеро. Началось что-то необыкновенное, фантастическое, волшебное!

Тридцать лет назад я напечатал брошюру об охоте на утренней сидке и поэтому вновь описывать эту охоту не буду. Скажу только, что я бывал и до охоты на Прорве, и после на многих охотах, на утренних перелетах уток в Казанской, Уфимской и других смежных с Казанью губерниях, и ничего подобного этой охоте я не видал!

Сотенными стаями утки валились на озеро, раскрывая его воды. Вспугнутые выстрелами взмывали кверху. На смену поднявшимся налетали и садились новые и новые стаи. На озере стоял гомон утиных криков, свист крыльев и хлопанье садившихся на воду и поднимавшихся с воды утиных стай.

Не слыхав выстрелов на Прорве с весеннего прилета, спокойно прожив на ней лето и осень, утки растерялись, найдя сегодня утром свою квартиру занятую охотником, громившим их стаи, и как потревоженный рой пчел, беспорядочно кружились над озером и моей лодкой.

Я стрелял беспрерывно, не поспевая заряжать ружье. Стрелял и близко, и далеко, иногда не замечая близко пролетавших надо мной уток. Очевидно, я тоже растерялся и волновался!

С восходом солнца утиный лет начинал ослабевать, и когда через полтора часа от начала охоты я опустил руку в пещер за патронами, то не нашел в нем ни одного патрона. Открыл патронташ — он также был пуст, как и пещер. Не помню, когда расстрелял патроны из патронташа. Кажется, я из него не брал патронов.

Но пустой патронташ и разбросанные по дну лодки стреляные гильзы убеждали в том, что я не только брал, но и расстрелял патроны. Только в кармане шубки нашел три, заряженные картечью, патрона.

Утиные стаи кружили над болотом, высоко пролетая над озером. Картечным патроном выбил из налетевшей стаи одну утку. Перевернувшись в воздухе на большой высоте, она упала рядом с лодкой, обдав меня брызгами воды.

Красивый выстрел. Хорошо, если бы такие выстрелы были почаще не в конце, а в начале охоты. Утки еще летали над болотом, но вне пределов досягаемости. Охота кончилась и начался сбор в лодку убитых уток.

Сколько же я убил уток — сотню или больше?

Для украшения рассказа, в угоду охотникам, любящим много убивать, и для красного словца я мог бы написать, что убил больше ста кряковых и в этом не было бы ничего невероятного, так как на утренних сидках бывали случаи, когда один охотник убивал более сотни уток...

Но предоставляя Алексею Васильевичу и другим неохотникам сочинять охотничьи сказки, я скажу правду и ею, быть может, огорчу горячих охотников, бывающих в начале августа на охотах в камских лугах исключительно для того, чтобы набить (хотя бы и нелетных) сотню уток.

Исключительная по количеству птицы и дружному ее прилету на озеро, по красоте открытого места сидки, тихому и ясному утру, охота на Прорве была исключительной и по моей стрельбе. Так плохо я не стрелял ни на одной сидке: сделав 70 выстрелов по сидячим и влет (на других сидках редко приходилось стрелять по сидячим), я подобрал с озера только 28 уток (еще было три подранка, уплывших в траву). Из семидесяти выстрелов — сорок два промаха. «Недурной» процент стрельбы! Так стреляют охотники-гимназисты, да и то младших классов...

Большинство убитых уток лежали впереди носа лодки. Очевидно, сидя на дне лодки с вытянутыми вдоль ее бортов ногами, мне было трудно стрелять уток, летящих вправо и влево (поперек лодки). Таких выстрелов было большинство и онито и были промахами.

Во время охоты я видел, что мне неудобно стрелять, и пробовал встать на колени, но лодка вертелась, да и утки меня видели и облетали. Не подлежит сомнению, что толково исполнив все подготовительные работы к охоте, я неудачно выбрал место сидки и, сидя в очень неудобном положении в лодке, не мог лучше стрелять; переменить же место не было времени[3]. Во всяком случае следовало бы убить больше.

Но радости охоты измеряются не одним количеством битой птицы, а всей обстановкой охоты, и эта обстановка на Прорве была вне сравнения с другими охотами на утренних сидках.

На некоторых сидках я убивал много больше, чем в это утро. На сидке в Тушных и Волчьих заливах озера Белого, вблизи пароходной пристани Мурзиха на Каме, я сделал от 5 до 8 часов утра 106 выстрелов и взял 68 кряковых уток. Но, стоя в лодке среди высоких камышей, видел уток только тогда, когда они налетали на выстрел. Здесь же, на Прорве, я видел уток с появления их на далеком горизонте, видел их приближение к озеру и эти начальные моменты охоты дали больше красоты, чем непрерывная стрельба уток на сидке.

* * *

Я ехал с озера радостный и довольный. Впечатлений было так много, что я не мог привести их в систему и определить, что было лучше — начало или середина охоты.

В этой охоте все было хорошо: и мои труды перед охотой, и дорога к сидке, и ожидание прилета уток, и их появление, и атака ими озера, и даже мои промахи по сидячим утиным стаям.

Возвращаясь с сидки, я набил в мешок вчера накошенную мною красную траву с черными корнями, чтобы спросить сведущих людей о названии (впоследствии узнал местное название травы — ужовник).

Когда ехал по истоку, поднимались из трав одиночные, потерявшие свои стаи, утки. Они вылетали вблизи лодки, и я мог бы картечным зарядом еще убить одну утку. Но я их не трогал: на этот день стрельбы довольно.

Выезжая из черных кочек, я вынул из предосторожности ближние к берегу вехи, означавшие начальный пункт моего пути на Прорву (желающие побывать на озерах Прорвы могут сами поискать к ней дорогу).

Когда приехал к своему стану на берегу истока, Алексея еще не было, и только через час, когда поспели чайники, одноглазая серая кобыла Алексея привезла к разведенному мной огню своего хозяина, мирно спавшего на телеге.

— Вставай чай пить. Что поздно приехал? — будил я Алексея, забыв о вчерашнем осмотре лодки и доставленных мне его ложным «докладом» об исправности Чайки ночных волнениях.

— Чего поздно?.. Самый раз приехал... Как сказано: к свету, — шатаясь, бормотал Алексей, не замечая, что солнце давно уже светит над его лысой головой.

Алексей не привез с собой ни горячих, ни холодных ватрушек. От него пахло водкой, и он пришел в себя только после того, как выпил полный котелок чая.

— Где ты успел нализаться?

— Чего нализаться?.. Нисколько... Пошел в обход...

— Добрался домой к ночи. Приехал ко мне «чуть свет». Когда же ходил в обход? — перебил я Алексея.

— Иду этта... по обходу... И вдруг, хвать... Навстречу мне кум... Он и угостил меня пивом. Выпили несколько рюмочек... Только и было! — почесывая всей своей пятерней в затылке, врал Алексей Васильевич!

— Пил пиво рюмочками?

— Точно так, рюмками!

— Кум угостил пивом, а от тебя — «хвать» — пахнет водкой?..

— Такое, стало быть, у кума крепкое пиво, — отдает водкой...

Весело переговариваясь с Алексеем, я просил его вычистить уток и вытащить на берег Чайку.

Моя ночная заделка была цела, но две (из шести) жестянки, покрывавшие другие вставки в дне лодки, отошли и слабо держались. Эти новые раны лодки не вызывали уже воспоминаний о несчастном случае с Андреевским...

Приеду домой, заделаю щели и просмолю лодку. Спасибо, Чайка! Только благодаря твоей легкости я попал на озера Прорвы.

Вытаскивая кишки из уток, Алексей охал и ахал над птицей:

— Какие они тяжелые да жирнющие... Ты погляди-ка, на кишках — и то одно сало. Что за чудо... Чего они там жрали?

Рядом с утками лежал мешок с красной травой.

Я предупредил Алексея, чтобы он был осторожен с мешком, так как я привез в нем с озера кое-что живое, и для подкрепления своих слов нажал мешок ногой и его толкнул. Смятая ногой в мешке жесткая и упругая трава, медленно расправлялась и мешок зашевелился.

Алексей посмотрел на меня и на мешок с видимой опаской, предполагая, не привез ли я в мешке какого-нибудь маленького чертенка.

Положили Чайку на телегу и уложили в нее лыжи, багры и другие охотничьи вещи. В носовой части лодки лежала порядочная кучка уток, и я закрыл их от солнца вытряхнутой из мешка красной травой.

Небольшой остаток травы дал лошади. Она понюхала траву и отшвырнула мордой.

— Чувствуит, — многозначительно сказал Алексей, садясь в телегу, и еще раз обдал меня запахом винного перегара.

По приезде на хутор, отобрал в небольшой ящик 18 уток для отправки их жене в город, остальных оставил себе. Алексею взамен уток дал рублевку на чай, чем и доставил ему большое удовольствие.

— Что такое утки? — Мясо. Рублевка же — две бутылочки водки...

На другой день, рано утром, все луга белели инеем — ударил первый мороз: самое хорошее время ловить окуней на блесну.

Встав в другой лодке в густые тальники вблизи мостков, с которых берут воду, я потаскивал небольших окуней, жадно бравших на блесну.

Вскоре к мостикам подошел Алексей со своим кумом (таким же, как и Алексей, пьяницей). Не видя меня, Алексей мыл рыбу и рассказывал куму о моей вчерашней охоте:

— Утки, ба-альшая сила... Ну и бьет же он (я) хлестко. Как вдарит, как вдарит из обоих стволов сразу, так и валятся по четыре штуки. Я не успевал собирать...

Кум удивлялся и спрашивал Алексея — разве и он был со мной в лодке...

— Ну как же. Куда он без меня поедет?.. Я каждый раз с им в лодке...

— А там не опасно?

— Это прежде на Прорве жили черти, а теперь нет, ушли. Чего там опасно! Гуляй как хочешь. Вот видишь, живой приехал... (ну еще бы, проспав ночь дома, на печке).

А много ли он убил?

— Сто... двадцать четыре утки (врать, так уж врать). Н-да, вот как.

— Врешь? Не может быть...

— Чего врать. Завтра к вечеру в четырех ящиках повезу на пароход в Казань — его хозяйке... Ну и утки. Нагольно сало... Как поросята.

Кум Алексея не был настоящим охотником и лишь изредка «баловал» ружьем. Но 124 убитых утки соблазнят кого угодно и он уговаривал Алексея попросить у меня лодку и с ним, Алексеем, вместе ехать на Прорву. Обещал захватить с собой водку.

— Поехать можно... Отчего не поехать... Только он не даст лодку... Даже мне не приказывает на ней ездить.

— Не даст? Отчего не даст — что ей сделается?

— Она особенная... В воде не тонет, — уклончиво ответил Алексей Васильич.

Укрытый тальником, я слушал этот рассказ о моей охоте и искренне смеялся... Говорят, что врут только охотники. На этот раз врал неохотник.

Когда я вернулся с рыбной ловли, Алексей отпросился «на часок» сбегать в село кое-что «искупить» на базаре.

Вечером этого же дня я узнал от крестьянина, привезшего мне с базара продовольствие, что пьяный Алексей на весь базар рассказал, как он с барином убили 124 утки и как он повезет их в четырех ящиках в Казань... Так создаются «бесспорные факты» о вранье охотников.

Слух о моей удачной охоте всполошил местных охотников, и в конце следующей недели через мой хутор проследовала большая компания деревенских стрельцов «громить» уток на Прорве.

На паре лошадей, в телеге, везли большую рыбацкую лодку (неводник) и в ней пузатый ботник. На другой телеге сидели урядник, волостной писарь, кум Алексея, пономарь и другие сельские власти и охотники. Сзади телеги бежали две собачонки.

«Дураки. Разве без нас оне убьют?», — спокойно напутствовал своего кума и всю эту компанию Алексей. Эта «сборная» охота оказалась покушением с негодными средствами, не имевшими успеха.

На большой лодке охотники доехали истоком только до болота — к моему бывшему стану, и дальше на этой «барже» не могли ехать. На ботнике, не найдя начальных вех моей дороги, не могли проехать через первое препятствие — черные кочки. Утром стояли по берегам болота. Уток видели мало (после разгрома утреннего присада утки вновь собираются на нем не раньше 2-3 недель). Стреляли, но ничего не убили. После такой «удачной» охоты перепились. Чуть не утопили пономаря, столкнув его с ботника, когда он ставил в истоке рыбацкие сети.

Растеряли по лугам лошадей, долго их искали и через двое суток вразброд, один пешком, другие на лошадях вернулись домой.

Других попыток стрелять уток на Прорве не было, и ее дурная слава осталась неприкосновенной.

* * *

Осенью следующего года, возвращаясь поздно вечером с охоты по лугам, увидел на берегу Мешкалы огонек. До хутора далеко и я зашел к огню отдохнуть. У костра сидели рыбаки и пастухи, варили картошку.

Поздоровались. Угостили картошкой. Спросили, как моя охота и откуда иду. Я ответил, что был недалеко от Чертовой Прорвы.

Начался разговор об этом «нечистом» месте. Каждый рассказывал о нем что-нибудь страшное. Все были убеждены, что на Прорве живут черти и всякая нечисть, и когда я сказал, что разговоры о чертях неправда и никакой нечисти нет на болоте, все начали «фактами» доказывать «правду» об этом нехорошем месте:

— Да вы на нем не бывали. А попробуйте-ка побывать на нем ночью. Такое увидите, что...

Я не сдавался и говорил, что все они рассказывают с чужих слов, вымысел считают действительностью и сам ничего страшного на Прорве не видел.

— Как не видели? — вступил в разговор голубоглазый, с пепельными вьющимися волосами, красивый парень, — осенью прошлого года, дня за три до Покрова мы искали в лугах лошадей. Дотемна их искали и не нашли. Пришлось ночевать. Развели большой огонь на бугре у Прорвы. До полуночи спали спокойно, а после — только что начали разжигать потухший жарник, спать не пришлось: на болоте показались они (черти). И зачали бегать по воде с огнями. То осветят огнем в одном месте, то в другом, да так часто-часто. Осветят внизу, потом поднимут огонь кверху и покачают огнем... Должно быть, кого-нибудь искали. Так бегали с огнем почти до самого света (народное суеверие приурачивает бесовские дела только к ночному времени, до появления света). Чуть начало светать, и стали они на озере зыкать. Сразу палят из двадцати ружьев. Как палят — нам огонь видать... Ну, мы видим, дело неладно. Собрались да и убежали с Прорвы!

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 48; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!