Смельницкий Ю. М.

II

I

Друг человека

По твоему отношению к собаке, — я узнаю какой ты человек».

Вейсс, — Член Конвента.

«Покажи мне твою собаку, — и я скажу какой ты охотник».

Уольсмит, — старый кинолог.

Происхождение на земле собаки, также как человека, и всего, что на земле существует и существовало, даже самой земли, — совершенно неизвестно и относится к тайнам природы, сокрытым в запертом ларце, ключи которого тысячелетия искали люди, до сих пор их не нашли и едва ли когда-нибудь найдут.

Во времена каменного века — собака уже существовала. Об этом свидетельствуют найденные в земле того времени костяки собаки.

В древнейшей книге мира Зенда Весте — отмечен выдающийся ум собаки. На ассирийских и египетских памятниках, на древних фресках и резаных ножом рисунках, есть изображения догов и других собак.

Открыв Америку, европейцы нашли на ней собак.

В глубокой древности — собаки были найдены в Австралии, Азии и Африке, на малых и больших океанских островах, на крайнем севере и юге.

Эти факты дают основание предполагать, что собака появилась на земле одновременно с людьми, и человек, этот величайший эксплуататор всего животного мира, явочным порядком овладел ею и использовал для охоты и охраны своих стад.

Об'явив себя высшим из существующих на земле организмом, одаренным умом, даром речи, душой и сердцем, современный человек трактует собаку, как «бессловесное животное», имеющее только инстинкт, — как низший организм, лишенный не только дара слова, но души и сердца.

— Собака, так она и есть «собака»… «Собака лает, ветер носит»… «Не человек, а собака»… «Собаке, — собачья и смерть!» — говорят люди, обнаруживая пренебрежение к собаке.

Такое отношение людей к собаке, — несправедливо вообще, и совершенно недопустимо к охотничьей собаке, как полезному работнику и другу охотника, — в особенности.

Этому вопросу об отношениях охотника к собаке, я посвящаю свой рассказ.

Охотники с глухарями. Фото Ю. М. Смельницкого

Во всех охотах, в особенности — ружейной, охотничья собака составляет одну из главных охотничьих принадлежностей.

Она находит зверей и птиц (подружейная собака), гон зверей на охотах (гончая) и их ловит (борзая), отыскивает держит зверей на месте (лайка), добывает из нор лисиц и барсуков (такса).

Как ружейный охотник, я скажу только о подружейных собаках, их назначении в охоте и желательных отношениях охотников к собакам.

Промысловому охотнику, — собака добывает лося и медведя, зайца, белку и куницу, куропатку, тетерева и глухаря, утку, гуся и других охотничьих зверей и птиц.

Охотнику эстету, — любящему природу и охотничью жизнь, собака доставляет не только пользу, как промысловому охотнику, но еще — и высокое наслаждение.

Охота без собаки, — неполная охота; она ограничивает круг охот и лишает охотника многих радостей охоты.

Но для того, чтобы вышеозначенные задания исполнялись необходимы: хорошая охотничья собака и должное к ней отношение охотника.

Каким требованиям должна удовлетворять хорошая собака?

Она должна быть чистокровной (аристократкой по происхождению), имея известных, еще лучше — премированных производителей, должна иметь хорошее чутье, быть послушной обладать другими качествами нужными для охотничьей работы.

Большинство охотников удовлетворяются этими требованиями, и на полевых состязаниях и охотничьих выставках любуются красотой, поиском, дальним чутьем и послушании своих собак, измеряют их рост, обхват груди, длину щипца и прута, ставят баллы за чутье, быстроту и манеру поиска, стиль и красоту работы, за подводку и стойку, за дрессировку и подачу, — и выдают награды, аттестаты и дипломы.

Не подлежит сомнению, что рост, сила, чутье и красота, передаваемые чистокровным происхождением, — очень ценные качества охотничьей собаки.

Бесспорно и то, что питомники, выставки и полевые испытания охотничьих собак нужны и полезны, что охотиться с собакой-конопаткой, долго тыкающей носом в кочку, под которой сидит дупель, прежде чем она окончательно его найдет, — скучно и не веселит охотничью душу, что лучше охотиться с породистой собакой, нежели с дворнягой, имеющей овечью морду и хвост кренделем или крючком.

Все это верно. Но определение качеств хорошей собаки, всей цены собаки, — только ее происхождением, чутьем, поиском и дрессировкой, — слишком кратко и не захватывает самого главного значения охотничьей собаки: — близости и привязанности к охотнику, делающих ее верным другом хозяина и как бы членом его семьи.

Я видел у охотников-интеллигентов, безупречных полевых охотничьих собак, живших за глазами, — под наблюдением дрессировщиков и егерей.

Охотники брали собак три-четыре раза в год на охоты, вежливо обращались с ними и, по возвращении с охот, снова отдавали в распоряжение своим егерям, а затем, — не видали собак до следующего года. Они пользовались собаками, как пластинками граммофона: когда нужно, навернут пластинки на вал, сыграют «номер» и положат в ящик, — доследующего раза.

Этими служебными услугами, охотники ограничивали все свое отношение к собаке.

— Хорошо работает в поле… Что же еще нужно требовать от охотничьей собаки?…

Такие охотники, — прежние баричи, белоручки и спортсмены, с сильно развитой «игрецкой жилкой». Идейное содержание их охоты состоит только в том, чтобы поохотиться в своем, обществе, щегольнуть своей собакой, мастерски и много пострелять и других охотников обстрелять…

Видел и других охотников молодых и старых, вымещавших на собаках свои промахи и охотничьи неудачи; они били собак плетью, палкой, пинали их ногами.

Видел такого охотника-интеллигента, который заметив, что собака сделала стойку, бежал к ней, неистово крича: «тубо, тубо!» — и после того, как собака, взволнованная этими криками, подвигалась вперед и поднимала птицу, охотник стрелял, промахнувшись, бил собаку шомполом своего пистонного ружья, и сломав шомпол, лупил затылком ружейной ложи.

Этот бой кончился только тогда, когда охотник переломил ложу о собаку.

Я знал охотника, старого военного генерала, возившего на охоты особого «поротеля» собаки, — своего денщика Антона.

— Знаете ли, когда я сам луплю собаку, то скоро устаю и очень волнуюсь… Пусть лучше ее Антошка лупит. Этот, мой чёрт «Джек», удивительно сильная и крепкая к бою собака, и я не смогу его как следует пробить. Лежит и молчит, как будто не его лупишь!.. Антошка же, — сильный, и очень добросовестно, до крика, этого мерзавца жарит! — спокойно об'яснял необходимость присутствия денщика на охотах, — толстенький, и по наружному виду — добродушный, старичок охотник.

Сидя на пеньке и покуривая сигару, генерал сладким голосом командовал:

— Прибавь ему еще две порции, Антоша… В начале боя, Джек (красивый и крупный кобель кровей собак Ланского) молча переносил удары, а затем, когда Антон начинал потеть и «добросовестно пробивать» собаку, она орала благим матом, и только добившись этого крика, хозяин собаки прекращал дальнейшую выдачу дополнительных порций и ласково говорил Джеку:

— Что подлец, — довольно получил сегодня!..

Красный и вспотевший, Антон бережно укладывал, до следующего раза, — в генеральский ягдташ основательную кожаную плетку.

Справедливость требует отметить, что генерал не сразу, а «опытным» путем разрешил вопрос о способах исправления своей собаки.

По его мнению, у собаки был крупный недостаток, — далеко ходила (имела широкий поиск), и генерал не всегда во время поспевал своими короткими ножками к ее стойке.

Желая устранить этот недостаток и заставить Джека ходить вблизи его ног, генерал привязывал к веревке парфорсного ошейника собаки вершинку березки с ветвями и листками.

Но это средство не подействовало: задерживаемая цеплявшейся за кочки и кусты березкой, собака только в начале охоты ходила вблизи хозяина, а затем, когда листья и ветки березки обрывались, снова искала вдали от охотника.

Был испробован другой способ укрощения «негодной» собаки; к веревке ошейника привязывали основательный булыжный камень. Сильная собака, храпя и задыхаясь, тащила этот груз и далеко не уходила. Камень иногда выпрыгивал из кочек, и один раз, при особо энергичном движении собаки, сорвался с веревки и пролетел вблизи головы генерала.

— С пудовым камнем, — собака вперед не идет. С маленьким, — камень свистит около головы…

Убедившись в малополезности, и даже — в некоторой опасности принятых мер, генерал перешел к последнему средству воспитания своей собаки — ожесточенной ее лупке денщиком, и остановился на этом способе обучения, предполагая, что он достигнет цели.

После нескольких экзекуций, почти изувеченная Антоном собака, с отбитым плетью задом, вяло бродила вблизи ног хозяина, а в случаях увлечения и удаления от хозяина, получала новую порцию внушения и уже до вечера, прихрамывая на задние ноги, чистила шпоры охотника.

— Капризный мерзавец! Утром ходит, а к вечеру не хочет искать, — говорил генерал о своем Джеке…

Как же реагировали собаки на эти побои?

Они лежали у ног хозяина, дрожали, при особо сильных ударах стонали, и когда оканчивалась порка, к хозяину ласкались.

Собаки — прощали человеку его грубое к ним отношение.

Такие горячие охотники, — молодые опытом и старые годами, — еще не уяснили себе содержание охоты и необходимость мягкого, — разумного отношения к своим собакам.

Не осуждая ни охотников спортсменов за их недостаточно полное определение всех качеств хорошей собаки, ни тех охотников, которые грубо обращаются с собаками, пишу свой рассказ не ради осуждения кого-либо и злобы, а для того, чтобы охотники прониклись любовью к охоте во всей ее совокупности и полнее ощутили все наши охотничьи радости, к числу которых относятся — и доставляемые охотнику его собакой.

Я любил бывать на охоте, как в обществе охотников — спортсменов, так и в компании с крестьянами охотниками, если те и другие понимали охоту и любили природу.

Любил собак аристократок по происхождению, восхищаясь красотой их сложения и форм. Любил и беспородных собак плебеек, если они имели, кроме полевых качеств, живое сердце и меня любили.

Собаки, с хорошим происхождением и с такой же «школой», любившие только корм, даваемый им охотниками и не проявлявшие привязанности к своим хозяевам, — меня не удовлетворяли, и мне казалось, что охотничья собака, как необходимая принадлежность охоты, как живое существо имеющее ум и сердце, заслуживает большего к себе внимания, и совместная жизнь собаки с ее хозяином — должна проходить в полном контакте и гармонии друг с другом.

Ум собаки, ее привязанность к своему хозяину, понимание его, верность и любовь к нему, — душу собаки, я ставил выше ее происхождения, охотничьей учености, правильности ее прута, носа и других наружных и полевых качеств, и поэтому — избегал брать взрослых и натасканных собак, которые знали (боялись) своего егеря-дрессировщика, или таких, у которых все хозяева, — кто их покормит.

Мне даже не нравилось слово «натаска», напоминая о таскании собак на веревке, парфорсе, плети и других атрибутах «егерьского» обучения охоте.

Большинство собак, натасканных при помощи этих средств, работают в поле — без своей инициативы (обезличены натаской). Работают, как ремесленники и бездушные машины (пластинки граммофонов), и я предпочитал приобретению готовой и чужой, выращивание своей собаки.

Я брал щенят, воспитывал и обучал их охоте, без помощи плети, — лаской, повышением голоса и жестами, руки.

— Из щенка, — можно вылепить что угодно, — говорит Беллькруа в своей работе «Дрессировка собак».

И я лепил из своих щенят таких собак, каких мне было нужно.

Собак с анонсом — у меня не было. Были посредственные, были и хорошие, были заурядные полевые работницы, были и художницы собаки.

Но все мои воспитанники — меня знали, и я жил с ними в добром согласии и дружбе, и именно это, — я особенно ценил.

Мои собаки никогда не жили в людских или на кухне, и дрессировщикам не отдавались. Они жили со мной, в моей комнате. Их жизнь начиналась и шла на моих глазах, и я наблюдал за ними.

В свою очередь, и собаки видели мою жизнь и за мной наблюдали. Они изучали меня, да и не меня одного, но и моих семейных, узнавали распорядок дня, когда мы возвращаемся домой, время ужина, обеда, когда встаем, ложимся спать, знали наши привычки и по тону голоса, по виду, знали, доволен ли я, или — не в духе.

Собаки, изучив меня, со мной дружили и меня любили, и на эту дружбу, я отвечал им тем же.

Я прожил жизнь среди людей, и, как охотник, соприкасался с собаками, птицами, зверями.

Первые, — делали мне мало доброго и много злого.

Вторые, — дали мне много чистых радостей и счастья, и когда двуногие друзья мне изменяли, люди, которым я делал доброе, меня забывали, — мои четвероногие друзья оставались мне верны и делили со мной холод, голод и другие житейские невзгоды.

И я желал бы, чтобы молодые охотники пользовались своими охотничьими собаками не только, как необходимыми слугами в охотничьем поле, но чтобы их собаки, доставляли им, своим хозяевам, радости — еще и в домашней жизни, будучи верными и бескорыстными друзьями человека…

Иллюстрирую отношение собаки к охотнику примером из охотничьей практики.

С 1913-го и по 1920-й год, я охотился с «Макбетом», — крупным, красивым и умным ирландцем.

За 60 лет охоты у меня были собаки лучше Макбета, но я беру его примером потому, что он был последней по времени собакой, с которой охотился. Пред ним, — я очень виноват, и подводя итоги моей охотничьей жизни, хочу покаяться в этой большой моей вине и предупредить других охотников не повторять сделанной мной ошибки.

Макбета я получил двухнедельным щенком в марте 1912 года; до мая, он прожил в городе, а потом я увез его с собой в свою охотничью избу, носившую громкое название хутор «Белый Дом», на котором жил лето и осень.

Попав на хутор, находившийся в Камских поемных лугах, на острове между реками Мешкалой, Камой и Волгой (до июня, ко мне можно было попасть только на лодке), мой воспитанник не сразу освоился с условиями жизни на своей новой квартире.

В городе, он жил на народе. Выбегая во двор, слышал шум колес по мостовой, лай собак с соседнего двора, фабричные гудки и другие звуки городской жизни.

Здесь же, на хуторе, — полная тишина. Все население в доме: я и моя жена.

Ближняя к хутору деревня — семь верст. До косьбы и уборки сена — в лугах тихо и нет народа. Рядом с домом — широкая река. Кругом — луга, озера, лес. Трещат и поют какие-то птицы.

— Совсем не то, что в городе; даже иной выход на волю…

В городе, — две маленькие ступеньки с крыльца кухни, и сейчас же двор. А здесь, — высокая, с просверленными в ступеньках отверстиями (для стока дождевой воды), какая-то странная, и даже — опасная лестница, по бокам которой пусто.

— С такой лестницы можно упасть на землю (ежегодно весной, под мой хутор-избу приходила полая вода, и я выстроил его на восьмиаршинных сваях над лугами)…

Знакомство Макбета с хуторской жизнью началось на другой день после приезда, — с его выходом в луга.

Я спустился вниз по лестнице и позвал к себе Макбета, тогда — еще «Макушку», как мы его звали.

Стоя на верхней площадке лестницы, он выражал коротким лаем свое желание ко мне придти, но боялся вниз спуститься, — лестница его пугала.

Спустит передние ноги на первую ступеньку лестницы, взглянет вниз, и сейчас же назад, — на площадку перед дверью в мою комнату.

Поднявшись вверх, я бережно снес Макбета с лестницы и опустил его на пол. Почувствовав твердую почву под ногами, он явно выразил свою радость, валялся на песке и лаял.

Обследовав «землю» под моим домом, Макбет обратил внимание на множество маленьких, — непохожих на городских воробьишек, — черных птичек присаживавшихся к гнездам на верху свай под полом дома, и когда они (ласточки) пролетали низко над его головой, ложился на землю. Казалось, они его пугали; он вышел из-под дома и лег на песке, — на солнце.

Жаркий день разогрел Макбета; хотелось пить, и мы пошли к реке.

Такой большой воды, он ранее не видел… Наклонил голову к воде, — чтобы напиться. С берега, из травы, что-то выпрыгнуло, шлепнулось в воду и в ней исчезло…

— Тут не напьешься!..

Макбет подошел к реке в другом месте. Там тоже попрыгали в воду, из-под его морды, несколько лягушек.

— В городе, — этого тоже не было…

Погладив собаку, дал ей лизнуть с ладони воду.

— Разве этим напьешься?!

Осторожно, с некоторой опаской, Макбет подошел к берегу и полакал воду…

Обратное возвращение в дом произошло с задержкой: когда я поднялся на средину лестницы и позвал к себе Макбета, он вошел на первые три ступеньки, остановился, посмотрел вниз, и сейчас же сошел обратно. Я усиленно его звал, но он не шел ко мне и лаем звал к себе.

— Страшно! Можно свалиться…

Очевидно, собака боялась лестницы и желала тем же путем, — «на извозчике», — вернуться в дом.

Пришлось использовать достигнутые еще в городе успехи комнатной дрессировки: бросив с лестницы палочку, я приказал подать ее мне.

Макбет охотно сбегал за палочкой и поднялся с ней на первые четыре ступеньки лестницы. Неоднократно повторив эти уроки, и каждый раз, поднимаясь выше по лестнице, я заставил собаку, этим «обманным» способом, войти наверх.

— Чего боялся?… Глупый…

Но собака не была глупой, — на крутые и высокие ступеньки лестницы, маленький щенок мог взобраться только прыжками. Еще хуже — спускаться.

— Поставишь лапы на следующую ступеньку, — зад висит над головой, можно свалиться. Необходимая осторожность в под'еме и спуске с лестницы диктуется «обстоятельствами дела»…

Вечером того же дня, я повторил урок, и через несколько дней, Макбет перестал бояться лестницы, осторожно с нее спускался и неуклюжими прыжками поднимался вверх.

В начале июня, луга просохли, вода в реке посветлела, и я с женой — каждый день уходили из дому рыбачить.

После нескольких дней одиночества, оно не понравилось Макбету (одному в доме скучно), и он встречал наше возвращение радостным лаем, а затем, начал ходить с нами в луга. Сядет под кустом в теневом месте, — слушает и смотрит.

Попав в природу, которой раньше не видал, Макбету все в ней было ново. Его интересовали — и масса птиц, и их разговоры.

Над рекой кружатся, весело переговариваясь друг с другом, какие-то белые птицы. Ненадолго остановятся на одном месте, как бы высматривая что-то, и потом, белыми продолговатыми комочками, как бумажные воронки обращенные к верху узкой частью, падают в реку, и, поднимаясь с воды, каждый раз уносят в клюве маленьких рыбок.

— Вот зачем они кружатся! — добывают пищу… Низко над водой, реют большими стайками стрижи, и тоже что-то ловят; взмывают к верху, и снова стелятся над водой.

— Веселые птички! Кажется, они легче ласточек-касаток, гнездующихся под домом…

По песчаным берегам реки, парами перелетают маленькие кулички. Перелетят, немного посидят, кому-то покивают головками и побегут дальше. Снова остановятся, потрясут головками и полетят в ближний к реке лесок. Один спустится в траву, а другой сядет на пенек и запоет, — как будто о ком-то плачет и тоскует…

Издалека доносится голосок какой-то птицы. Она часто кричит «пить-пить», «пить-пить». Подошла ближе, и к прежней своей песне добавляет мягким, сочным, — бархатным контральто: «ва-ва, ва-ва»!

— Удивительно приятный, — ласковый голос…

Тоже занятны две хохлатые пестрые птицы, с розовато-коричневой грудью, черным клювом и голубой полоской на крыльях. Они летают по деревьям ближе к траве. Тихо, неслышным лётом, перебрасываются с дерева на дерево, нахохлятся и вниз смотрят. Спустятся на нижние ветки, вниз посмотрят, и громко закричав «ре-ре ре!», — как будто кто их режет, — неслышно полетят дальше…

Маленьких птичек, — в лугах тоже много. Выпорхнут из травы, сядут на толстые стебли молочая, и тоже поют, — разговаривают своими языками. Но песни их не интересны. Под окном дома, в дубовом и осиновом лесу, каждое утро и вечер, хорошо поют, еще лучше — свистят и звонко щелкают, другие птички (соловьи).

— А вот, любопытно было бы знать какие это птицы, что так усиленно поют, и даже — дерут свое горло криком: «дер-дер, дер-дер». Кричат, как палка о палку ударяют. Подерут в одном месте, и замолчат, подойдут ближе, — и снова заскрипят.

— Должно быть, крупные и красивые птицы… И как их много, — по всем лугам день и ночь орут без отдыха и перерыва. Вероятно, у них что-нибудь случилось…

Из камыша выплыла красивая птица, — серая, с грациозно изогнутой шеей и ласковыми глазами. Она быстро плывет по реке, а за ней вереница маленьких, похожих на нее птичек.

— Должно быть, — ее дети…

Вытянувшись за матерью линейкой, весь выводок скрывается в прибрежных кочках.

— Ничего этого не было в городе. Здесь, — другой мир, другая жизнь, другие лица…

Эта новая жизнь так интересна, что мой питомец каждый день ходил с нами в луга, — на рыбные ловли, и часами просиживал на одном месте, наблюдая и созерцая открывавшиеся перед ним горизонты.

Как в детстве Гайвата, живя в своем вигваме, узнавал звуки лугов и леса, так и мой Макушка знакомился в лугах на Мешкале, — с чайками, куликами, сойками, перепелами, утками, коростелями и с другими местными птицами.

Первое время, он принимал впечатления только ухом и глазами, а потом — начал работать носом. Пятимесячным щенком, Макушка сделал первую стойку по перепелам, а затем, — остановился и по коростелю, и был очень изумлен, когда из-под его носа вылетела рыжая некрасивая птица, и, долетев до ближнего куста, как-то странно, не то чтобы села, а опустив ноги, в траву упала.

— Я думал красивая птица! А у нее «ни кожи, ни рожи»; и потом, эта манера бегать с места на место…

Я не стрелял коростелей, отзывал собаку со стойки над ними, и Макушка скоро перестал интересоваться этой «нестоящей внимания» птицей.

Во второй половине августа, когда я начал охотиться, Макушка узнал дупелей, бекасов, уток и других охотничьих птиц, понял значение ружейного выстрела, подавал убитую на сухом месте птицу, достал с воды пару чирков, находил подранков, и с этого времени перестал быть «Макушкой» и сделался «Макбетом».

Так началась охотничья жизнь Макбета, — вдали от города и деревень, вблизи озер и рек, среди больших и малых птиц.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 49; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!