Никогда не бейте, и преданную вам собаку — ни за какие деньги никому не продавайте. 2 страница

К этому нашему обеденному часу возвращалась домой вся моя семья и другие жильцы дома. На их звонки, Макбет не реагировал, но когда я звонил (под ряд два раза), он узнавал мой звонок, радостно лаял и бежал в кухню звать горничную отворить мне двери.

Утром, когда я просыпался, Макбет подходил ко мне и я ласкал его, лежа в постели.

Вечером, после ужина, я занимался за письменным столом в кабинете. Макбет укладывался под столом, положив голову на ступню моей ноги. Я несколько раз менял положение ног. Макбет снова клал голову на мою ногу и так лежал до часу ночи.

Окончив работу я вставал из за стола. Макбет тоже поднимался с пола, потягивался и шел со мной окончательно спать в мою комнату. Перед сном, я гладил собаку и ежедневно давал ей кусок белого хлеба, иногда — сухарик, и он принимал эти «мелочи», как мою ласку.

Так начинались и кончались «дни нашей (городской) жизни».

Живя в городе, Макбет пополнял свой лексикон новыми, — «зимними» словами, не имевшими применения на хуторе.

Он подавал мне валенки, малахай, меховые рукавицы, приносил тетеревиные чучела, и вообще «собирал» меня на зимние охоты. По возвращении с охоты, тщательно обнюхивал мои охотничьи пещур и сумку и, если в них бывали тетерева и рябчики, уносил их моей жене, зная, что каждый раз по возвращении домой, я поднесу ей мои трофеи.

Макбет знал приходивших ко мне охотников, — моих знакомых. К одним, — сдержанно ласкался, к другим, — относился безразлично. Зимой, ко мне в город приезжали крестьяне, бывавшие летом у меня на хуторе. Некоторые, — бывали на хуторе всего два-три раза в лето. Имея отличную память, Макбет их узнавал, особо приветливо встречал, считая «нашими», оттуда, с хутора, — где «мы» живем лето и осень.

Так мирно, согласно и спокойно, — Макбет жил со мной до 1917–18 г.г. Происшедшие в эти годы политические события в России изменили условия нашей жизни.

Как большая и дружная весенняя вода, когда своевременно ей не дана свобода и не открыты вершники и спуски, — бурно сносит мельницы и плотины, так в 1917–18 г.г., вышедшая из берегов волна народного движения, — прорвала и смыла обветшавшие плотины и устои русской жизни.

Стихийная сила движения вырыла бездну, и в нее упали — кумиры, алтари и троны.

В огне пожаров, на развалинах старого быта, начала строиться загадочная, полная тревог и ожиданий, новая жизнь.

Она не всем пришлась по вкусу.

Были активные протесты, начались гражданские войны. Воевали на западе и на юге, на окраинах и в центре России.

Казань не избегла ужасов войны, и с приходом чехо-словаков, летом 1918 года овладевших ею, сделалась театром военных действий.

Немногочисленные советские войска, находившиеся в Казани, с наступлением чехо-словаков отошли от города вверх по Волге, к Красному мосту, и получив подкрепления, воинскими частями и пароходами, осадили Казань с Волги и со стороны Московско-Казанской железной дороги.

Как же мы с Макбетом жили в осажденном городе, что видели и испытали?

Кое что испытали и многое видели…

Но подробности осады Казани расскажу отдельно, и в настоящем рассказе, ограничусь только кратким перечнем событий, имеющих некоторое отношение к моей и Макбета жизни в осажденном городе.

В начале осады, когда бои происходили вдали Казани и снаряды в город еще не залетали, жилось сносно, — также спокойно, как и раньше.

На охоту, несмотря на открытие охотничьего сезона, (осада началась в августе и кончилась в сентябре), не ходил, но почти ежедневно — по городу гулял.

С улиц Ново-Горшечной, Первая Гора и с других возвышенных частей города были отчетливо видны, невооруженным глазом, бои на Волге и вдоль Волги, — стрельба с пароходов, и с береговых батарей по пароходам, рвавшиеся над Волгой и городскими пристанями артиллерийские снаряды, горевшие на Волге, днем, — черными факелами, и ночью, — яркими кострами, зажженные снарядами баржи и пароходы, пылавшие на городской пристани гостиницы, товарные лабазы и громадные дровяные запасы.

За Пороховой слободой показались колоссальные, закрывшие полнеба, столбы черного дыма горевших сел и деревень, — Ильинское, Осиново, Тура.

Советские войска заметно теснили «белых» и приближались к Казани.

Над городом появились воздушные альбатросы, и с них бросали бомбы…

Возвращаясь с Макбетом с очередной прогулки по городу, я увидел кружившийся над водопроводной станцией аэроплан.

Я шел срединой улицы. Макбет — ближе к клинике, — панелью, ухлыстывая за какой-то маленькой собачкой.

С аэроплана спустился небольшой, — размером мелкой картечи, — черный шарик, видимый только в начальный момент его спуска, пока он не развил скорости полета.

— Не упал бы где вблизи?…

Тотчас же раздался в саду, рядом с улицей, оглушительный взрыв и звон разбитых, сыпавшихся стекол.

Бомба разорвалась в нескольких шагах от стены ближнего дома и взрывом выбило в нем оконные стекла.

Макбет взвизгнул и подбежал ко мне, потряхивая головой…

Аэроплан уже кружил над Лядским садом, бросил вторую бомбу и скрылся в направлении к железнодорожному вокзалу.

Когда я подошел к месту взрыва, возле вырытой им в земле ямы лежала масса разбитых в мелкие кусочки стекол. На панели, которой шел Макбет, тоже лежали стекла.

Придя домой, и заметив, что Макбет не перестает трясти головой, я осмотрел его и нашел на правом ухе, с наружной стороны, небольшую трех-угольную ранку; из нее сочилась кровь.

Очевидно, его ранило осколком стекла.

— Что, друг, ранен? По делам наказан, — не увлекайся дамами. Шел бы за хозяином, и был бы цел…

Ранка небольшая. Сейчас же промыл ее разведенной в спирту карболкой.

Через три дня, рана Макбета зажила, но ходьба под аэропланами, — мне «не показалась» и я прекратил свои ежедневные прогулки.

С каждым днем, стрельба усиливалась и бои приближались к городу.

Жизнь в городе замерла и ночью он не освещался.

Жители начали выселяться в погреба и в подвальные этажи каменных домов.

Некоторые, осведомленные в грядущих событиях граждане, незаметно оставляли город; большинство не знало — чем и когда все это кончится.

В городе было много слухов: говорили о каком-то «необычайно» смелом кавалерийском налете «белых» на штаб-квартиру т. Троцкого, и о том, что его чуть-чуть не захватили, — что к «белым» подходят большие подкрепления.

Многое говорили, еще больше врали, выдавая свои «сочинения» за самую настоящую правду.

Но «чуть-чуть» — не считается, подкрепления не подходили и чехо словаки отступали.

Красная армия овладела обеими берегами Волги и стреляла не только с Волги и Московско-Казанской железной дороги, но и с другой стороны города, — от ст. Дербышки.

Дело близилось к развязке, и не в пользу «белых».

Огненное кольцо постепенно окружало город, сжималось и могло окончательно сомкнуться…

Оставалась свободной только дорога к Лаишеву, — на Каму.

* * *

Месяц тянулась осада города, и наконец, пришел «последний день Казани».

В городе, в этот день явственно слышалась не только частая ружейная стрельба, но и «работа» пулеметов.

Казалось, что стреляют не на окраинах города, возле железнодорожного моста через реку Казанку, а рядом, — в следующем квартале…

С наступлением ночи начался обстрел города снарядами крупного калибра.

Стреляли по центральной части города, в которой помещались электрическая станция, телеграф и почта. Снарядами зажигались дома и огненные языки пожаров высоко взвивались кверху.

Визг летевших в город снарядов и их взрывы, сухой треск разрушаемых зданий, глухой шум выезжавших из города военных фургонов и набатный звон ближних к пожарам церквей, — слились в один общий ужасающий гул.

* * *

Советские войска, занявшие предместья и слободы Казани, могли уничтожить орудийным огнем город. Но этого не сделали, и артиллерийская стрельба по городу скоро прекратилась. Штурма не было. Чехо словаки оставили город без боя, и утром следующего дня, по Казани раз'езжали Красные патрули.

Где-то за городом, с Лаишевской дороги, слышалась орудийная стрельба по отступавшим чехам…

С уходом чехов кончилась «Казанская война» и можно было не опасаться быть убитым бомбой или взлететь на воздух.

* * *

Наступившая в 1917 году смена лиц и положений, — изменила и мою жизнь. Пришлось начинать новую жизнь, исполнять много физических работ и заниматься умственным трудом с 9 до 3 часов дня и с 7 до 10 вечера. В 68 лет нести все эти работы трудно. Сил расходовалось много и запас их быстро истощался.

Неизбежные последствия такой непосильной работы выразились в болезнях. Я хворал тифом, бронхитами, воспалением левого легкого, а через полгода — двусторонним (так значилось в выданном мне удостоверении) воспалением правого легкого и левосторонним плевритом. После небольшого перерыва обнаружилась болезнь почек. Ухудшилась моя старая болезнь — миокардит, и я стал глохнуть.

С ухудшением моей жизни, ухудшилась и жизнь Макбета.

Пришла весна, а за ней и лето.

Макбет приносил мне охотничьи сапоги, сумку, шляпу.

— Пора, давно пора собираться, а затем — и ехать на берега Мешкалы, — на озера, к бекасам, дупелям, гусям и уткам, к маленьким гаршнепам, тетеревам и красивым вальдшнепам.

Но я не собирался… Время безжалостно отняло у меня и Макбета наши радости, — охоту, и в лугах на Каме мы больше не бывали.

Под городом, — нет охоты. Ехать за десятки верст, — нет времени и денег.

Моя с Макбетом охота кончилась.

Я перестал охотиться, и вместо охоты — иногда рыбачил под городом, добывая себе на уху ершей и уклеек…

Макбет понимал, что на меня надвинулось что-то неприятное, — чаще чем прежде ко мне ласкался и особенно нежно проявлял свою привязанность в дни моих болезней.

В эти дни невзгод и огорчений, когда все казалось неприветливым и мрачным, когда я молчал часами, Макбет подходил ко мне, ласково смотрел своими умными, добрыми глазами, и как бы спрашивал меня:

— Что с тобой? Скажи мне свою печаль и горе.

Под влиянием этой искренней любви, я оживлялся и ласкал собаку.

— Макбетушка, милый! Дела наши плохи… Холодно и голодно… Мы стали одиноки.

Макбет клал голову ко мне на колени и долго на меня смотрел.

Посмотрит, и осторожно толкнет лапой.

И снова смотрит, смотрит… И снова несколько раз толкнет лапой…

— Что ему нужно и что он просит? Может быть, хлеба?… Нет, хлеб ему не нужен, — он отталкивает его носом. Заглянешь в глаза Макбета и в них увидишь, что он меня просит ободриться, бросить молчание и свои мрачные думы, и быть прежним, — живым человеком…

— Ничего, Макбет, успокойся! Может быть, еще и поживем немного.

После таких немых разговоров, на душе человека, обласканного собакой, становилось легче и светлее.

Вспоминаю дни моей болезни…

Я тяжело хворал. Долго лежал вне времени и пространства, никого не узнавая.

Благополучно прошел кризис болезни, и первым — я узнал моего милого друга Макбета.

Я увидел его лежащим у изголовья моей постели (когда я захворал, Макбет ушел с своего места под моим столом и все время болезни лежал у моей кровати) и погладил.

Макбет встал с пола, поглядел на меня удивленными глазами и увидев, что я его узнал, разыскал под одеялом мою руку, толкнул ее носом и так радостно на меня смотрел, что не трудно было догадаться, — что он желал бы: мне сказать.

— Поправляйся и вставай! Мы тебя любим… Убедившись в том, что я очнулся и не брежу (как это было раньше), Макбет побежал в комнату моей жены — сказать ей, что наконец-то я «проснулся». Такой «анонс», он делал почти каждое утро — до моей болезни.

Когда я начал поправляться и встал с кровати, радость Макбета была безграничной. Он бросался ко мне на грудь, около меня кружился, лаял, лизал мне руки, подавал сапоги, галоши, тетеревиное чучело, охотничью сумку.

— Я рад и принесу все, что ты захочешь…

Я не пишу подробную историю жизни Макбета и не наделяю его добродетелями, которых не было бы у других хороших охотничьих собак.

О его ко мне любви и дружбе, мог бы написать большую книгу, но и того, что выше сказано — довольно, чтобы поверить тому, что Макбет был моим бескорыстным другом — когда ел ватрушки с творогом и сухари, и тогда, когда я давал ему только помои, и был мне верен, как в ясные, так и в ненастные дни моей жизни.

Где же теперь этот верный друг хозяина хутора «Белый Дом»?

— Также, как и хутора, его не стало…

— Он у хозяина умер?

— Хуже: вместе с ружьем, хозяин — его продал…

Ружье заветное, — редкое по бою. Много из него перебито зверя и птицы; биты медведи, лоси, волки, лисы, глухари и гуси.

За продажу ружья, — никто не осудит.

Но продать собаку, которая неотступно, всюду следовала за своим хозяином, берегла его, любила, работала и летом и глубокой осенью, проваливаясь во льду закраин и доставая уток убитых на полыньях озер и рек, — продать такого верного друга, имевшего основания называться членом семьи, — это большой грех и преступление!..

За свою охотничью жизнь, я купил двух взрослых собак. Но своих собак никогда не продавал, и вдруг продал Макбета, — бесценную мою собаку, продал за деньги, также как раньше распродавал диваны, стулья и другие бездушные свои вещи.

Почему я это сделал?

Может быть, Макбет мне изменил и отдался другому?

Нет, Макбет остался мне верен, но я изменил Макбету.

Как могло это случиться?

А вот как: в январе месяце мне жилось плохо. Жена только что перехворала тифом. Хворал и я, не вставал с постели, — у меня отнялась правая нога.

Трудно жилось в эти годы.

Продавать было нечего. Дошла очередь и до ружья.

Оно долго не продавалось. Наконец, нашелся покупатель, — деревенский кулак-охотник, из числа тех, которые дешевой ценой приобретали дорогие централки с золотыми монограммами на ложах.

Покупщик моего ружья уже имел централку.

— Шестнадцатого калиберу, а мне хотелось бы иметь ружье тяжелее и харчистей.

Мое ружье (Ремингтон, садочное 12 калибра, весом до десяти фунтов), понравилось покупателю.

Мы договорились в цене, и отдавая деньги за ружье, покупщик спросил — не продам ли я красную собаку, которую он видел утром во дворе.

— Теперь она вам ни к чему…

Этот вопрос захватил меня врасплох, — я не думал продавать Макбета.

От употребления плохой пищи, — Макбета было нужно, ночью, часто выпускать во двор. Я и жена были больны и выпускать собаку некому. Пришлось поручить Макбета вниманию живших в том же доме лазаретных санитаров.

Я просил их выпускать вечерами на двор собаку. Они выпускали ее вечером во двор, но в дом, до утра не впускали. Привыкшая к теплу, собака мерзла, жалобным лаем просилась в комнату.

В бессонные ночи моей болезни, я слышал этот лай, — и он болезненно отзывался в моем сердце.

— Что же делать?

Если собака будет жить у меня, — она может замерзнуть, умереть с голода. В крестьянской избе, ей будет тепло и сытно…

Кроме этих, других соображений тогда у меня не возникало и, никогда не думая продавать Макбета, я его продал внезапно, в одну минуту, не подумав о том, что совершаю Иудино дело…

Отдавая мне тысячу рублей за Макбета (эту цену предложил покупатель и я не торговался), новый его хозяин спросил — не привести ли ко мне со двора собаку, чтобы я с ней простился.

— Уводите скорее! — крикнул я и глухо зарыдал.

* * *

В своем грехе — не оправдываюсь и не защищаюсь…

Только об'ясню печальный момент в моей жизни и свое настроение в это время.

Придавленный жизнью, я продал Макбета в минуту малодушия и растерянности.

Продал тогда, когда мне казалось, что ни откуда не может быть помощи (я ошибся, помощь была близка: в апреле, я уже оправился от болезни, охотники меня вспомнили и помогли).

Мне казалось, что нет других путей к спасению собаки от холода и голодной смерти, и я думал, — когда у хозяина отнимаются ноги, когда у него холодно, нечего есть самому и нечем кормить собаку, когда приходит конец, — тогда можно все продать: ружье, собаку, и даже — самого себя продать.

И под давлением этой мысли, я продал ружье и собаку, и если не совершил последней продажи, то, может быть, только потому, что не было желающих купить старую больную лошадь, негодную даже «на мясо», и печальный конец казался неизбежным.

Сбылись ли мои надежды на теплую и сытую жизнь Макбета в деревне и как он живет?

На этот вопрос мне тяжело ответить…

В ноябре того же года, новый хозяин моей бывшей собаки зашел ко мне узнать — не осталось ли у меня ружейных патронов.

Патронов у меня не было.

Спросив доволен-ли он Макбетом, я узнал, что собака оказалась «никудышной».

— Летом, я ходил с ней за утками… Найдет утят, сидят у нее под самым рылом, а она их не ловит и не давит! Пришлось каждого стрелять… Патроны стоят денег… Нам ни к чему такие собаки…

— Где же теперь Макбет?

— Он стал худой и злой, — продолжал новый хозяин Макбета. — То мальчишку моего укусит, то на хозяйку ощерит зубы… Блудить начал… Нельзя молоко в сенях оставить… Два куска хорошей свинины слопал. Самой жирной! Я рассердился, ударил его палкой и прикончил…

— А из его шкуры — пошил себе важнеющие рукавицы.

* * *

В 1921 году Казанскую губернию постигло крупное несчастье: засуха и голод. Нечего было есть людям, домашней скотине и собакам. Появился усиленный спрос на кожи и всякую пушнину.

Пушнину требовала заграница. За нее давали большие деньги и она сделалась современным лакомым кусочком.

Появились «заготовительные по сбору пушнины конторы», и в списках покупаемых ими товаров обозначались цены не только на куницу и лисицу, но и на собачьи шкуры.

Перерезав для своего корма рабочий рогатый скот и лошадей, голодное население стало уничтожать собак и кошек, делая из них меха, воротники, шапки, рукавицы и продавая шкурами заготовительным конторам.

Последствия такого большого спроса выразились в том, что в настоящее время дворовые сторожевые собаки совсем исчезли; охотничьи, — остались в количестве не более десяти собак на каждый большой город.

О «породе» оставшихся собак, — говорить не приходится.

Пережив «хлебный», ныне мы переживаем «собачий» голод.

Охотничья собака — большая редкость; охота же без собаки, — не охота. Нужны питомники охотничьих собак. Их оборудование — частным лицам не под силу. Нужен государственный питомник. Но когда он будет, — «пока взойдет солнце, роса очи выест».

Товарищи охотники! Пока нет питомников породистых собак, берите всяких собак-щенят, — полукровок и совсем безкровок (когда нет белого хлеба, кормятся и черным, а за отсутствием черного, едят овсяную шелуху и дубовые желуди).

Воспитывайте их, учите, и вы будете иметь хороших помощников в охотах и преданных друзей в вашем доме.

Когда люди вас просят, — «принять уверение в преданности», — этому не следует верить.

Но бескорыстной преданности и любви к вам собаки, — нельзя не верить…

Живите же в дружбе с вашими собаками и к себе их приручайте.

Любите их, ласкайте.

Казань, апрель 1924 г.

Чайка (охота на утренних утиных присадах)

— Вот у тебя дар слова... Скажем, — талант. Ты его серьезно полюби. Надо, брат, все полюбить: инструмент, которым работаешь, — долото, например, его полюби также... Оно тебя поймет, хоть и железо, полюбит твою руку и в твоей работе поможет.

Главнейшее — любовь. Без любви же — человек дурак.

М. Горький. «Городок Окуров».

Во время осеннего пролета много уток на камских и волжских озерах и старицах.

В это время утки собираются в многотысячные стаи. Днем сидят вдали от берегов в тростниках больших озер и непроходимых болот. Вечером, перед закатом солнца, начнут громко скликаться и, выплыв из камышей на чистую воду, с сильным шумом снимутся с воды одной стаей. Разделившись в воздухе на отдельные артели, улетят из лугов на поля кормиться яровым хлебом и рано утром, до восхода солнца, вернутся отдельными стаями в те же заросли и крепи, с которых вчера улетели.

Охотник видит всю эту массу птиц, слышит их сборные, вечерние разговоры и шум звенящих крыльев сотен артелей быстро летящих с полей и на поля уток, но... «видит око да зуб неймет».

Хочется пострелять уток на одной из самых красивых и добычливых охот на водоплавающую дичь — на утренней сидке, дающей более сильные впечатления, нежели общеизвестная охота на вечерних утиных присадах, но не на чем попасть туда, где собираются утки.

Для этих охот нужна особенная, минимального размера и веса охотничья лодка, которую можно перетащить по лугам, пробраться на ней между кочками и тростниками и плыть не только по чистой воде, но еще и проталкиваться по мшаринам и жидкой грязи, чтобы добраться до утиной дневной штаб-квартиры.

Нужна лодка-птица — куда захочет, туда полетит и доставит...

Много всякой рыбы на реках и озерах. Она плещется, «стукает», играет. Но для успешной рыболовли тоже нужна лодка. С берегов же крупной рыбы не добудешь ни удочкой, ни снастью.

Поэтому и для ружейного охотника, и для рыбака (большинство охотников-любителей природы в то же время и рыбаки) лодка составляет почти такую же необходимую принадлежность охоты, как ружье и собака.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 57; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!