Никогда не бейте, и преданную вам собаку — ни за какие деньги никому не продавайте. 1 страница

VI

V

IV

У меня были собаки, как выше сказано, с лучшим чем у Макбета чутьем. Но я не имел другой собаки, более Макбета мне преданной и так безгранично меня любившей.

Эта преданность появилась не сразу и не без причины годами нарастала и закончилась основательным дружеским союзом охотника с его собакой.

Лучшим для Макбета временем было лето и осень, когда он жил среди природы.

Живя на хуторе, Макбет со мной не разлучался. Я иду за ягодами, за грибами, иду купаться, помогать караульщику убирать сено, — Макбет со мной.

Поднимусь на подволоку вверху дома, находившуюся над моей комнатой, в которой лежал Макбет, и после нескольких ударов по столу барклайкой, он идет на верх, лапой открывает дверь моей охотничьей «мастерской», входит и ложится у моих ног.

— Нельзя же охотничьей собаке не присутствовать при заряжении патронов!..

Иду на балкон дома, в караулку, поливать клумбы цветов, срубить удилища, смолить лодку, — Макбет неотступно следует за мной.

— Зачем приучили собаку ходить по вашим пятам?… Она преследует вас, как плохое «пальто горохового цвета», — острил приехавший ко мне с Кавказа мой знакомый, желавший смотреть, — как живет «новый Робинзон» в своем «воздушном» (на сваях) замке.

Но хождение за мной Макбета произошло без моей науки.

Оно началось, как означено во второй главе этого рассказа, с первыми днями жизни Макбета на хуторе, — при его ознакомлении с лугами.

Позднее, когда я развил охотничьи способности Макбета и научил его охоте, когда он узнал, что всех этих больших и малых охотничьих птиц, собака должна найти, а охотник ружьем может добыть их в сумку, когда понял охоту, — он ходил за мной, как и другие собаки, как за охотником, без помощи которого все его стойки не будут иметь желательных результатов (охотничьи собаки хорошо понимают последствия выстрела по дичи, и я видел нескольких собак, которые после неудачных выстрелов охотника, по найденной и поднятой ими дичи, когда последняя благополучно улетала, — тихо взвизгивали, выражая этими звуками свое огорчение).

Первые два года, Макбет ходил со мной только на охоты, — когда был нужен. Прожив две зимы в моем городском доме, — он начал ходит за мной по лугам, куда бы я ни пошел, и даже ездил со мной в лодке на рыбные ловли.

На рыбной ловле с лодки, до восхода солнца — едят комары и мошки, и с восьми часов утра — жжет солнце. От первых, — я спасался курением и сеткой, и от солнца — защищался большой соломенной шляпой.

У Макбета не было этих средств защиты, и моя рыбная ловля, несомненно, не доставляла ему удовольствия и, тем не менее, каждый раз, когда я ехал на рыбную ловлю, он так усиленно просил меня взять его с собой, что я не мог отказать в этой просьбе.

Что же заставляло Макбета предпочитать отдыху в прохладной комнате дома, на мягкой постели, — неподвижное и весьма продолжительное, лежание в лодке, на жаре, во власти комаров, мошек и слепней, и почему первые годы своего житья на хуторе, он не сопровождал меня на рыбалки и лишь позднее сделался рыбаком?

Были ли у него вообще какие-либо разумные основания к этим поездкам, или же, он ездил и ходил за мной по лугам — «просто так», от скуки и от нечего делать (я рыбачил в не охотничье время, — в июне и июле).

Мой Макбет не страдал сплином, и конечно, имел основания ездить на рыбные ловли и сопутствовать мне в лугах, — даже тогда, когда в его присутствии не было нужды.

Основания заключались в том, что Макбет привык ко мне и привязался, как к человеку и своему другу.

Он понял, что охотник и его собака составляют одно целое, друг с другом неразлучны, и куда идет охотник, туда же должна идти и его собака, если она ему предана и его любит.

Этот переход от службы к дружбе совершился естественным порядком и, как люди не сразу отдают другим свою привязанность и дружбу, так и Макбет отдался мне только после продолжительного со мной знакомства, — после того, как изучил меня и ко мне присмотрелся.

Добровольное хождение со мной Макбета мне нравилось, и если случалось бывать в лугах — без Макбета, то искренно жалел, что его нет со мной.

Очевидно, мой кавказский знакомый ошибся: «гороховое пальто» ходит по пятам человека — за «презренные червонцы» — Макбет-же ходил за мной — по любви и чести, совести и дружбе;

С годами, привязанность ко мне Макбета еще более окрепла.

Кроме моей, он не признавал другой власти. К посторонним не ласкался и с другими охотниками, приезжавшими ко мне на хутор, не ходил на охоту даже тогда, когда я приказывал идти с ними.

Всех (3) моих хуторских служащих, Макбет знал поименно. Я посылал его за ними, и если говорил привести мне «горничную Настю, Настю» (имя нужно повторить два раза), то он не ошибался и не приводил мне, вместо горничной, — Григорьевну кухарку.

Макбет знал где живут горничная и кухарка, где живет караульщик Алексей и мальчик Петя, доставлявший мне из села почту, и вызывал их ко мне, — сначала лаем, а в том случае, когда вызываемый медлил приходом, брал зубами за передник или за полу кафтана и тащил ко мне.

Особенно энергично Макбет звал ко мне нерасторопного и ленивого хуторского караульщика Алексея.

— Только што я управился с делами и сел, Господи благослови, за завтрак, а он уже и катит ко мне, — с приказом! Я ему говорю: — погоди… Вот я поем немного и приду!.. Он меня не слушает, тащит за полу кафтана, так и тормошит. Я даю ему хлеба… Не берет!.. Тащит да и только!.. Тут я и догадался: стало быть, телеграмма или какая экстра, — обстоятельно «докладывал» обремененный делами караульщик.

«Делов», кроме рытья червей (для рыбной ловли) и мытья моих охотничьих сапог, у Алексея не было. Не было и «экстры», и я посылал за ним для того, чтобы напомнить, что мои запачканные грязью охотничьи сапоги, третий день висят на крыльце дома, и их еще вчера следовало бы вымыть.

На охотах, Макбет исправно караулил отданные ему на хранение мои вещи.

Еще в юные годы моей охоты, я любил ползком скрадывать уток.

Мой дед — охотник, считавший «недостойным охотника» стрелять по сидячей птице, журил меня за эту «грубую охоту», и если видел, что я ползу к уткам, то кричал мне своим зычным голосом:

— Эй ты, брюхополз! Пропорешь пеньком брюхо…

Но ни осуждения старого охотника, ни последующие годы охоты не заставили меня отказаться от этого способа охоты, и еще осенью прошлого года, увидав в лугах около города охотника, подползавшего к табунку нырков плававших на чистом озере, я долго сидел на копне сена, наблюдая чем кончится этот скрад, и когда он не удался, также был огорчен неудачей, как и неизвестный мне охотник, не с'умевший подползти к уткам.

Все охоты, за исключением тех, на которых дичь убивается из под собаки, производятся тем или иным скрадом, и поэтому, охота этим способом на уток — неправильно считается недостойной охотника стрельбой.

Эта охота, также как и другие, — тоже охота, и если для того, чтобы убить поднявшуюся из под ног охотника утку — не требуется ни особого труда, ни такого же искусства в стрельбе, то для того, чтобы подползти на выстрел к осенним уткам, сидящим на озере, по берегам которого нет прикрытий, — нужен большой труд, уменье и терпенье.

В лугах, вблизи моего хутора, много открытых озер, и поздней осенью, на них собираются к отлету большие стаи кряковных уток.

По ровным, безлесным кошеным лугам нельзя незаметно подойти к озеру. Умные осенние утки сидят на стороже, и при первом же появлении, вблизи озера, подозрительных предметов, снимаются и улетают.

Хочется к ним подобраться…

Нужно ползти, — непременно «на брюхе», и начать скрад издалека. Ползти в шубке, имея на себе ягдташ и патронташ тяжело и неудобно.

Снимешь сумку и патронташ, положишь около них собаку, до головы накроешь ее шубкой, — и с ружьем и пятью патронами в кармане, ползком направишься к уткам.

Ползешь медленно, — с частыми остановками. Давно ползешь, а до озера еще далеко.

Такой подполз не всегда оканчивается успехом. Утки, заметив какое-то передвигающееся пятно на кошенине, а иногда и без видимой причины, снимутся и пересядут на другое место. Приходится снова скрадывать в другой части озера.

Вспоминаю скрадывание уток на Широком озере в Шалбинской Камской даче.

В октябре, перед самым отлетом, утки собрались на этом озере в многотысячную стаю. Утром, сидели на средине озера, — вне пределов досягаемости. После полудня, — подплывали к отлогому берегу озера, поросшему редким камышем среди невысоких кочек. Вечером, — улетали на ночь в поля, кормиться яровым обронным хлебом, и с рассветом, — возвращались на средину озера.

Два дня я наблюдал «поведение» уток. Оно было без перемены: утром — на средине озера, после полудня — в береговых кочках.

Мелкие кормовые болота уже встали и вечерних сидок не было. Утки держались на камских песках, но холодный северо-восточный ветер сбил их с песчаных отмелей и они переместились на большие озера.

На Широкое (больше версты шириной) озеро, утки собрались в невиданном мной до этой осени количестве.

Уток — «черным-черно», и в тоже время, — их нельзя добыть.

Разгорелись глаза… Нужно что-нибудь придумать и взять эту стаю, когда она заплывет в кочки. — перед вечерним отлетом.

Дело было спешным, т. к. через один или два дня, когда на озере образуются закраины, утки совсем улетят из лугов, и поэтому, вечером второго дня моих наблюдений, я произвел, после отлета уток на поля, тщательный осмотр облюбованного ими берега озера.

Крупные кочки и редкий тростник, узкой лентой опоясывали озеро на протяжении более ста сажен. Шагах в десяти от сухого берега, между кочками начиналась вода озера и на ней лежало много пера. Озеро входило в берег небольшим заливом, и на нем — еще больше перьев. Очевидно, стая вплывала в залив, — и уже из него расходилась по береговым кочкам.

По берегу озера стояли, на половину в воде, редкие невысокие (обсохшие) кочки. Между ними мелко, грязное илистое дно. Подход к кочкам совершенно чистый, — нигде ни одного куста.

Можно сделать шалаш в кочках, и выстрелив в стаю, когда она подплывет к берегу, — убить две пары уток…

Кочки возвышались над водой не более двух четвертей. В шалаше, — нельзя будет сидеть. Придется лежать, забравшись в шалаш еще задолго до зари. Лежать до полден. В тулупе и валяных сапогах. В охотничьем пиджаке, — замерзнешь.

Если сделать шалаш повыше, чтобы в нем сидеть, — утки заметят еще с воды подозрительное утолщение в кочках и не подплывут к ним, или пристанут к берегу в стороне от залива, — вне выстрела.

Еще раз осмотрел берег. Голо, — шалаш нельзя сделать…

Можно было бы выкопать яму между кочками и сидя в ней, подождать уток. В яме, — я буду совершенно незаметен.

Но долго сидеть в мокрой яме, — еще холоднее, нежели лежать на сухом берегу, и главное, — нечем рыть яму, нет лопаты, да и яма должна быть глубокой…

Охота из шалаша или ямы — невозможна.

Остается только третий способ охоты, — скрадом. Придется ползти издалека, по чистым лугам, без какого либо прикрытия.

На близкий выстрел от залива озера, на сухом берегу стояли четыре голые кочки. Спустившись в воду, я нарвал верхушки (метелки) тростников и камышей, и реденько понатыкал их на кочки и между ними, сделав заслон, в направлении которого, и под его прикрытием, начну завтра скрад в то время, когда стая поплывет к кочкам.

Трудно будет доползти до озера, — далеко.

Но другого способа охоты не было.

Придя на следующее утро к озеру, я издали еще увидел на нем темное живое пятно. Сильный ветер сбивал уток со средины озера. Но по мере того, как ветер подвигал уток к берегу, они снова перелетали на средину.

Покачиваются на волнах и раньше своего времени не плывут к берегу.

— Зачем сидят на средине?… Там холодно и ветер. Плыли бы скорее в кочки…

Около двух часов дня, утки тронулись к кочкам. Не доплыв саженей сто до берега, остановились.

От стаи отделилась небольшая артель и поплыла в кочки. Остальные не тронулись с места. Как будто не хотели плыть к берегу, и только после того, как высланная ими артель не обнаружила ничего подозрительного, вся стая двинулась к берегу и скоро скрылась в кочках.

Этот же порядок посылки разведчиков, я наблюдал вчера, и много раз раньше на других озерах.

Пора… Сняв шубку и покрыв ею собаку, лежавшую у стога, с которого велось наблюдение за утками, я пошел к ним, — сперва ходом, наклонившись к земле, а потом, — «спешился» и пополз.

В серо-желтой охотничьей куртке, подходящей к цвету лугов, я не был заметен.

— Только бы доползти до кочек!..

Но добраться к кочкам, это значило добраться и к уткам…

Пришлось ползти саженей двести. Сквозь тонкую куртку пробирало ветром. Без рукавиц, — мерзли руки.

Я полз медленно, — больше часа, — и когда подобрался к намеченному месту, утки уже заплыли в берег, и только на чистой воде озера, за линией кочек, сидело несколько уток.

Очевидно, — сторожевые. Одни, положив голову под крылья, спали. Другие, втянув шеи в туловища, немного помигают глазами, и тоже задремлют.

В этой дремоте, дозорные, — свои задания проспали и меня проглядели…

В кочках, в расстоянии от меня 20–30 шагов, утки крякали, хлопали по воде крыльями, купались. По голосам и всплескам, — уток много, рядом со мной и по всему берегу. Но все они в разброде. Проплывут между кочками одна, две утки, и снова не видно ни одной.

Один селезень, где-то рядом со мной, тихо «шваркает» и подвигается к берегу. Выплыл на чистую воду и вылез на невысокую плоскую кочку. Встряхнул крыльями, и втянув шею в туловище, задремал.

От меня до этого селезня не больше двадцати шагов.

Пришпилить его к кочке из правого ствола, а затем, когда после выстрела поднимутся другие, добыть из левого еще одного или пару…

— Нет, это меня не удовлетворит…

Из за двух уток — не стоило два дня ходить на озеро мерзнуть, и сегодня ползти более двухсот сажен. Нужно использовать эти два выстрела с большей для себя выгодой.

Вечером, все утки выплывут из кочек, соберутся в одну большую стаю, и уже с воды полетят на поля; в это время их общего сбора, два выстрела по утиной «каше», — могут дать охотнику не одну пару уток.

— Лежи, терпеливо жди вечера, и ты будешь хорошо вознагражден!..

Такое правильное решение следовало бы принять, но нельзя исполнить: до вечера нужно пролежать больше часа, лежать неподвижно, на холоде и ветре.

Холод еще можно было бы претерпеть, но главное, — не стерпят нервы. Они уже два дня работали над возможностью добыть уток, и сегодня, когда я лежал рядом с утками, нервное напряжение достигло высшей силы, и еще ждать два часа, я уже не мог…

— Попробую тихонько шикнуть… Может быть, не спугну уток, а лишь заставлю их насторожиться, раньше времени выплыть из кочек на чистую воду, и тогда по ним ударю.

Тихонько шикнул… Никаких последствий… И только после второго и более громкого шиканья, утки, в ближних ко мне кочках, замолчали, и вскоре на воду выплыло несколько уток и направились к сторожевым.

Тихо переговариваясь между собой, сторожевые и выплывшие из кочек утки, вытянули шею и зорко посматривали на берег, с которого раздался встревоживший их звук.

Из кочек выплыло больше пятидесяти уток. Но плыли в разброд, и больше одной утки не убьешь.

Мой маневр не достиг цели. Продолжать лежать — и холодно, и бесполезно.

Придется встать и поднять уток…

Но прежде чем я привел в исполнение это намерение, правее меня, с воды, — вспорхнул селезень и сел на высокую ближнюю к берегу кочку, — шагах в пятнадцати от меня.

Повернув в мою сторону голову, он увидал мое «мертвое тело» с черными ногами (сапогами), испуганно закричал и полетел на озеро.

Этот крик был общим сигналом… С оглушительным шумом, утки начали беспорядочно подниматься из кочек.

Я вскочил на ноги и выбирал более густое для выстрела утиное место, и не мог его найти. Уток поднялось многое множество, — со всей линии берега, но они низко летели над водой неплотной массой, и лишь в 30–40 шагах от меня, поднявшись сажени на две над водой, сгурбились плотной стенкой, и я ударил по ним, в «кучу», — раз за разом.

Упало шесть штук, и еще немного дальше, из летевшей стаи свалились три утки. Двух я добил, остальные биты наповал, и ветер дувший на берег, их подносил к кочкам.

Сходив за собакой, я получил всех уток.

Девять октябрьских, сытых, обрядившихся весенним пером сизо-голубых красноногих селезней и уток, — хорошая добыча и достойная награда за великие труды по скрадыванию стаи.

Но это было только один раз за всю мою охоту на уток, и больше никогда не повторялось; большинство осенних охот скрадом, ограничивались добычей одной, двух уток.

Такие охоты — мне нравились не по выстрелу и количеству добычи, а по трудности скрала.

Во время скрадывания уток, как бы долго оно ни продолжалось, Макбет не оставлял моих вещей. Он знал, что я вернусь к нему, и добросовестно караулил сумку и шубку.

Случалось, что какой-нибудь прохожий, увидав лежащую на лугах «потерянную» шубку, направлялся к ней.

Заметив чужого, приближающегося к моим вещам, Макбет так мило скалил зубы и так громко лаял, что любознательный путник поворачивал обратно.

Если подкравшись к уткам, я стрелял, Макбет не бежал ко мне на выстрел. Я возвращался к нему, брал вещи и шел вместе с ним к озеру, если на нем были убитые утки.

Макбет имел мирный характер. С другими собаками не ссорился. Чужих — не трогал, но и себя не давал в обиду. С собаками гостей приезжавших ко мне на охоту, Макбет был дружен, но до известного предела, — он не позволял им ложиться на его тюфяк, облизывать его кормовую чашку. При их приближениях на охотничьих привалах к моей сумке, лежавшей где-нибудь в сторонке, — скалил зубы.

— Это не ваше, и вам нечего тут нюхать!..

Охранять мои вещи на охотах, находить и приносить мне забытые в шалашах и потерянные мной в пути к дому охотничьи вещи (задняя поноска), я научил Макбета, и поручая на охотах в лесу и в лугах его наблюдению свои вещи, знал, что он сбережет их лучше, нежели мой хуторской караульщик, часто пьяный Алексей Васильич.

Иногда, я давал Алексею носить на охотах мою сумку, и всегда, по возвращении домой, находил в ней — на половину опорожненную водочную фляжку.

— Ты выпил водку?…

— Никак нет, не пил.

— «Не пил», а фляга пустая?

— Должно, — пробка ототкнулась…

Макбет берег не одни охотничьи, но и другие мои вещи.

Как-то летом, я вышел из дома срезать несколько цветов для букета. Вышел, не надев шляпу. Подошел знакомый крестьянин, — посоветоваться по своему делу. Разговор затянулся. День был жаркий, и я послал крестьянина в дом принести мне шляпу.

Войдя в мою комнату и взяв мою шляпу, посланный не мог вернуться, т. к. Макбет, хорошо знавший хозяйскую шляпу (ежедневно подавал ее мне), громко на него лаял и до моего прихода не выпустил из комнаты.

Были случаи, когда в мое отсутствие с хутора, Макбет не впускал в мою комнату чужих.

— Нельзя, хозяина нет дома.

Осенью, поздним вечером, я выпустил Макбета «погулять». Сойдя с лестницы, он сейчас же злобно залаял. Я вышел на крыльцо и услыхал, как Макбет кого-то рвет и гонит в направлении от погреба, вблизи дома, — к большой дороге.

Темной ночью не было видно — кого преследует собака.

Макбет скоро вернулся. С дороги слышались скрип удалявшейся телеги и крепкая ругань.

Утром, по осмотре погреба, оказалось, что ночью были воры. Дверь незапертого замком погреба раскрыта. Стоявшая на погребице небольшая кадка с солеными груздями опрокинута на бок, и груздей в ней нет. В нескольких шагах от погреба разбросаны грузди. Тут же лежал обрывок полушубка и лоскуток ситцевой рубахи.

Очевидно, проезжавшие около хутора ночные гости, оставив лошадь на дороге, зашли в погреб, — взять груздей на закуску, — и Макбет помешал им исполнить это намерение.

— Досадно!.. Пришлось бросить грузди и вернуться к лошади в разорванном полушубке.

В таком «несчастном» случае, — нельзя не ругаться.

* * *

В конце августа, я с женой рыбачили на реке вблизи дома. Рыба плохо клевала, — ловились только мелкие окуни и сорожки.

Шагах в тридцати, возле нависшего над водой тальникового куста, щука часто била мелкую рыбу, и жена пошла к этому месту, — попробовать не возьмет ли этот хищник на живую рыбку.

На берегу, в нескольких шагах от куста, стоял годовалый бычок караульщика.

Он видел как жена спустила в воду садушку с мелкой живой рыбой, как разматывала большую живцовую удочку, и спокойно пощипывая траву, не обнаруживал агрессивных намерений.

Но когда жена забросила в воду удочку с насаженным живцом, — бык бросился на жену и так сильно ударил ее головой по ногам, что она упала и закричала.

Макбет, лежавший на берегу рядом со мной, стремительно побежал к месту происшествия и напал на врага.

Бык вздумал защищаться, — встал в боевую позицию и угрожающе наклонил свою камолую голову, желая ударить собаку. Но получив хорошую рвачку в бок, обратился в постыдное бегство.

Основательно подрывая быка, Макбет загнал его в прилегавшее к реке топкое болото и прекратил преследование тогда, когда над водой торчала только башка побежденного врага.

Вернувшись к нам с боя, Макбет долго не мог успокоиться, дрожал и коротко взлаивал, выражая большое неудовольствие «нахалу».

Когда мы возвращались домой и проходили возле болота, бык выходил на берег, с трудом вытаскивая ноги из грязи.

Макбет еще раз задал ему основательную трепку и снова угнал в болото.

Этот урок не прошел для озорника бесследно: каждый раз, когда мы с Макбетом проходили лугами возле быка, он «уступал нам дорогу» и поспешно уходил к своей карде.

Проживая летом и осенью на хуторе, я уезжал в Казань каждые две недели. Выеду с хутора рано утром — к восьмичасовому пароходу, и на третий день после от'езда, к четырем часам дня возвращаюсь обратно.

Единственная дорога с моего хутора шла берегом р. Мешкали, и в двух верстах от дома, за мостом через реку, выходила на почтовый тракт.

За мостом много дорог, — на пароходную пристань на Волге, в уездный город Спасск, в соседние с хутором деревни.

По этой дороге я уезжал в Казань.

В первые два года житья на хуторе, Макбет скучал во время моих поездок в город. Обойдет по берегу реки все места, на которых я рыбачил, и не найдя меня, возвращается в мою комнату, в которой жил со мной.

С средины лета третьего года, Макбет как бы привык к моим от'ездам. Первые два дня моего отсутствия спокойно лежал в моей комнате, а на третий день, зная дорогу, по которой я уезжал (и возвращался) с хутора, уходил из дома к Мешкалинскому мосту, ждал меня, и увидав, что я еду, приветствовал мое появление веселым лаем.

Я садил его к себе в плетушку и мы возвращались домой, довольные нашей встречей.

Предполагаю, — для того чтобы своевременно меня встретить на раз'езде дорог у моста, Макбет должен был проследить мой путь, определить продолжительность моих поездок в город, время моего возвращения, и вообще, — кое о чем сообразить и подумать.

И он соображал, — не «инстинктом животного», а тем же своим мозговым аппаратом, которым соображают люди.

Как-то осенью, экстренное дело задержало меня в городе, и я вернулся на хутор на четвертый день после от'езда. Возвращаясь на хутор, я не рассчитывал на встречу меня Макбетом, предполагая, что он ждал меня накануне и, не дождавшись до ночи, ушел домой.

Но под'езжая к реке, я увидел своего друга на своем месте (не дождавшись меня накануне, он остался ночевать у моста).

Макбет встретил меня оглушительным лаем. Его радости не было предела. Трепет ожидания и радость встречи ключем рвались наружу. Вскочив в тележку, он дрожал всем телом, радостно урчал, толкал меня лапами и носом, и лизал мои руки.

Эта привязанность ко мне Макбета так понравилась моему ямщику, старому Хайрулле, что он повернулся ко мне лицом с козел тележки, погладил и похвалил собаку.

— Славный суббака, — хузяина любят!

В ответ на эту любезность, Макбет сочно лизнул в лицо Хайруллу.

Не ожидавший такого «поцелуя», татарин долго отплевывался и вытирал свое грязное из'еденное оспой лицо, еще более грязной красной тряпкой, называемой им «пулатками» (платком).

* * *

Возможно, что рассказанный случай встречи меня на мосту собакой покажется невероятным.

— Не поверим, чтобы голодная собака по два дня ждала хозяина в лугах и не ушла домой! Это — охотничьи басни.

Таким «Фомам неверным», отрицающим любовь собаки к своему хозяину, я рекомендую прогуляться днем, по Ново-Комиссариатской улице г. Казани, — до здания Совнархоза.

Против этого дома, на другой стороне улицы, они увидят, возле забора городского сада, маленькую мордастую лохматую собачонку, на двухвершковых ножках.

Кличка собаки отвечает ее росту, — «Кнопка», и цена собаки, по ее наружному виду, не выше двух копеек.

— Денежными знаками 1922 года.

«Кнопка», каждый день ходит «на службу»: в 9 часов утра провожает своего хозяина, техника В. Я. В-ва, в Совнархоз, лежит весь день на улице против входных дверей этого дома, в 3 часа дня, когда ее хозяин выходит на улицу, со своей службы (С переходом, в настоящее время, В. Я. В-ва на службу в Казанский завод № 40, «Кнопка» ежедневно сопровождает его к новому месту служения (в шести верстах от квартиры В-ва), ждет его на улице Пороховой слободы и возвращается с ним обратно домой.), возвращается с ним домой в Архангельскую слободу г. Казани.

Макбет ждал меня летом в лугах — один день в две недели. Кнопка, ждет своего хозяина на улице ежедневно. Зимой мерзнет, в бураны ее засыпает снегом. Все эти невзгоды она терпит только для того, чтобы не разлучаться с своим хозяином и другом.

Макбет отыскивал живую и подавал убитую дичь, находил и приносил утерянные мной на охоте вещи, поименно знал моих служащих и приводил их ко мне, подавал сапоги, туфли, галоши, носки, шляпу, свою кормовую чашку, сумку, патронташ и другие охотничьи вещи и охранял их на охотах.

Всему этому — я научил Макбета. Но охранять имущество в моей квартире, по суткам ждать в лугах моего возвращения домой и, — я защищать нас от нападений не учил Макбета.

Случаю обращения в бегство теленка, — не придаю значения «спасения нашей жизни», но уверен, что если бы на нас напало какое-либо другое, более сильное животное, то Макбет бросился бы и на этого врага, желая защитить нас своею грудью.

* * *

С переездом поздней осенью с хутора на зимнюю квартиру в город, охоты Макбета прекращались.

Что же он делал в городе, — только ел, спал и иногда со мной гулял?

Не совсем так: он наблюдал наши домашние порядки, и ознакомившись с городской жизнью и людьми, меня крепко полюбил и мы с ним жили душа в душу.

Макбет знал в котором часу я выхожу из дома, и к четырем часам дня, обычному времени моего возвращения домой, ложился в передней у входной двери, ожидая меня.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 48; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!