Кравченко А. И. 9 страница

С одной стороны, низкие нормы рабочим нужны как воздух. Они, по словам Гастева, гарантируют их от физи­ческого истощения (12, с. 14]. Надрываясь на работе, мно­гие не успевали восстанавливать силы дома. С другой — низкие нормы им были невыгодны, ибо при сдельной оп­лате это означало серьезное сокращение заработка.

Были и другие причины. Приблизительно с 1910г. на частных заводах Семенова, Барановского, «Айваз», «Вулкан» и одном казенном (Орудийном) начинает при­меняться новая форма организации труда. Речь идет о тейлоризме. И первое, с чего начали его внедрять, был хронометраж — точный учет времени и движений, зат­рачиваемых на каждую операцию. Пользуясь подобным нововведением, администрация легко могла раскусить происки рабочих. Однако искусство настоящего рестрикционизма в том и заключается, что его невозможно разоблачить никакими техническими ухищрениями. Если разоблачение происходит, то говорить о рестрик-ционизме как модели экономического поведения рабо­чих, которая практикуется изо дня в день и передается из поколения в поколение, нельзя.

Рестрикционизм — особая форма коллективного поведения. Групповое давление — только часть этого сложного искусства классовой защиты своих интересов. Поэтому ставить знак равенства между рестрикционизмом, с одной стороны, и групповым либо коллективным давлением — с другой, неправильно. С помощью груп­пового давления ограничивались формы поведения, но его содержание состояло в другом —добровольном осоз­нании всеми участниками группового сговора того, что они, как наемные работники, стоят по одну сторону бар­рикад, а предприниматели в качестве собственников — по другую, и между ними не может быть достигнут клас­совый мир.

Рестрикционизм заключался не в том, что рабочий что-то скрывал, халтурил или маскировал. Высшее искусство рестрикционизма состоит в том, что человек не от­казывается выполнять задание, не бегает от мастера, не прячет что-то под верстаком. Рабочий настолько ловко и искусно чуть-чуть не дотягивает до нормы, что у админи­страции даже не закрадываются подозрения, будто он сознательно лодырничает. Только опытные мастера, про­работавшие многие годы бок о бок с рабочими, способны были заподозрить неладное. Постороннему человеку та­кое и в голову не могло прийти. Дело в том, что уровень интенсивности труда американских и английских рабо­чих и до, и после революции намного превышал российс­кий. Поэтому некоторое замедление темпа труда прохо­дило почти незаметно.

Совсем другое дело, когда нормы выработки зада­ются низкие и впридачу к ним рабочий трудится спустя рукава. Тогда получается как на советских стройках: один чего-то там делает, а трое стоят рядом и смотрят.

Рестрикционизм выступает формой экономическо­го поведения потому, что количество сделанных деталей рабочий мысленно соизмеряет с количеством получен­ных денег и устанавливает цену своего труда. Если он считает, что ему платят меньше, чем он стоит, то ника­кая сила не заставит его поднять производительность. Точно также ведет себя и работодатель: он наблюдает за работой наемного работника и говорит ему о том, к примеру, что рабочий вырабатывает меньше, чем стоит (т. е. меньше, чем работодатель заплатил, нанимая его). И самое интересное, что тот и другой стараются стихий­но привести оба показателя в равновесие: работник стре­мится не перетрудиться, а предприниматель — не пере­платить.

Если рабочий перешел меру равновесия и срывает задание на две трети или на три четверти, то это уже не РСП, а саботаж. Возможно, Гастев не проводил четко­го разграничения между двумя явлениями, так как у него всегда слова «саботаж» и «работа с прохладцей» употребляются как синонимы.

Существует еще одна немаловажная причина, поче­му на «Айвазе» не снизили, а повысили норму выработ­ки в 2,5 раза. Низкие нормы выработки, по мнению Гастева, разрушают культуру труда и не способствуют профессиональному росту рабочих. В Петроградском со­юзе металлистов считали: пролетариат должен отстаивать высокую, а не низкую норму выработки, если ему будет гарантирована соответствующая зарплата. Тем самым рабочий класс доказывал, что он «является борцом за высшее производство» и высокую организацию труда [ 12, с.16—17]. Союз металлистов представлял собой передо­вую часть российского пролетариата и прекрасно пони­мал, что при высокой выработке можно добиться от пред­принимателей гораздо больших уступок, чем при низких. Интенсивность труда в России была намного ниже, чем на Западе. Ниже было материальное положение рабочих, их заработки, культура труда и квалификация. Соответ­ственно хуже были развиты и договорные отношения.

Одним словом, в отличие от западных на российс­ких предприятиях доминировала дешевая рабочая сила и принудительный труд. Ни о каких договорных нача­лах в отношениях между рабочими и предпринимателя­ми речи не шло. Необходимо было сломать старую сис­тему трудовых отношений, поставить их на законную основу. Но для этого надо ввести систему тарифов и нор­мирование труда, от дешевого труда перейти к дорого­му, повысить общественную ценность квалифицирован­ного труда.

На рынок труда, как и на любой рынок, надо выхо­дить с хорошим товаром, знать точную цену на него и заключить взаимовыгодный договор о его продаже. В обмен на высокую квалификацию рабочий должен тре­бовать высокую зарплату, а она достижима только при высокой норме выработки. Но как установить эквива­ленты и уравнять шансы на рынке? Только через право­вую систему и точное измерение нормы выработки, т. е. хронометраж. А в упорядочении трудовых отношений самой заинтересованной стороной часто оказываются профсоюзы.

Культурные особенности

Особенность российского рестрикционизма корени­лась также в чертах национальной культуры и националь­ного характера. «Западноевропейский рабочий и амери­канский отличаются от русского тем, что русский берется за работу очень горячо, но быстро остывает, западноев­ропейский работает на всем протяжении рабочего вре­мени ровно и скорее русского. Если бы мы попробовали измерить пульс русского рабочего в самом начале рабо­ты или каким-нибудь инструментом проверили прилив крови, то мы бы увидели, что в самом начале работы его организм сразу начинает бунтовать, и, понятно, что та­кой работник должен очень скоро «сдать»; он очень быс­тро становится нервным; он очень быстро может разоча­роваться — при первой же неудаче. Все скоростное искусство рабочего в том и состоит, что он должен вхо­дить в работу, как постепенно включаемый мотор, а по­том уже работать по возможности ровнее... Можно удив­ляться тому, как в Западной Европе в страшную жару работает землекоп или каменщик и не потеет; русский.же рабочий прежде всего вспотеет, а потом уже начина­ет работать очень медленным темпом» [13,с.127].

Неумение работать — всеобщая черта. Русское предприятие выступает не только школой воспитания позитивных привычек, но и рассадником негативных. Так, в «мастерских и на заводах очень распространен обычай во время работы что-нибудь жевать, пить чай и курить... на рабочем месте появляются кружки, стака­ны, хлеб, крошки и нарушается порядок» [13, с. 132— 133]. Отсюда и неряшливость во всем. У нас еще сохра­няется привычка, пишет Гастев, в работе отрываться для других дел, горячиться, если вещь сделана неправиль­но, быстро расстраиваться и продолжать с испорченным настроением губить работу и дальше.

Другой вредной привычкой является поспешное включение в работу, быстрое утомление в середине и неоправданный штурм в конце. Иногда мы беремся за несколько важных дел одновременно и ни одного не до­водим до завершения. Заносчивость в работе, раздува­ние небольшого успеха характеризуют невоспитанного и культурно отсталого работника. «У нас часто бывает так: работают и или гонятся, или волынят, а как только гудок, как только пришел час конца работы, так прямо срываются с места, бегут без оглядки и оставляют рабо­чее место на произвол судьбы, а на завтра — одно укра­ли, другое потеряно, третье — завалено к стенке, чет­вертое — испорчено за ночь» [13, с. 138].

Такого рода остановка в конце рабочего дня — вслед­ствие усталости и неправильной организации темпа тру­да, — и есть российский вариант РСП. Американский или западноевропейский рабочий интенсивно и с оди­наковой скоростью трудится на протяжении всего дня. Для него это не внапряг, так как высокая организация и культура позволяют не делать лишних движений. В ре­зультате к концу дня у него скапливается даже излишек деталей. Но он не показывает их администрации, при­пасает назавтра. Он хорошо усвоил: перевыполнение задания может привести к снижению расценок.

Такая способность сознательно контролировать свою выработку— причем не индивидуально, а коллек­тивно, всей бригадой (в противном случае этот прием не удался бы), — и одновременно трудиться очень интен­сивно — выковывается не одно десятилетие.

Исследования А. Ф. Журавского

Анализом РСП в 20-е годы занимался также А. Ф. Журавский. Он назвал ее «работой по-видимости». Он пола­гал: если человек психологически утомлен монотонной или сверхнапряженной работой, то из 8 часов рабочего дня он будет трудится с полной отдачей лишь 5—6 часов. Осталь­ное время у него уходит на восстановление сил. Конечно, он остается на своем рабочем месте, но лишь делает вид, что трудится. Данный вид «саботажа» — своеобразная физио­логическая защита. Стремление организма к экономии сил выражается в частых прогулах.

А.Журавский обобщил статистические данные по стране за 1913, 1920 и 1922 годы. Они показали, как из­менялось, в расчете на одного рабочего, суммарное чис­ло неявок (по болезни и другим причинам), прогулов по вине рабочего, отдыхов и праздников. Если вычесть эти, как он их называет, «непроизводительные потери», из годового фонда рабочего времени, то фактически отра­ботанных дней соответственно по годам останется: 256,4; 219,5; 251,9. Всякий раз, когда наблюдается попытка увеличить число часов, отведенных на обязательную ра­боту, организм человека отвечает внутренним сопротив­лением, т. е. понижением среднесуточной производительности. Вот почему вредны сверхурочные работы. Но если «сверхурочной» является работа в саду или обще­ственная деятельность, то никакого вреда нет, налицо перемена вида труда и восстановление жизнедеятель­ности [22, с. 174—176].

«Работа с прохладцей» сегодня

РСП в нашей стране, как, впрочем, и во всех других, в том числе и в США, существовала не только в 20-е годы, но и во второй половине XX века — в эпоху так называ­емого развитого социализма. Правда, об этом долгое вре­мя молчали. Первые упоминания о «работе с прохлад­цей» в прессе появляются только в начале 80-х годов. Анализ публикаций «Литературной газеты» и «Правды» за 1981—1983 гг. убеждает в этом. В центральной печати то и дело появлялись фразы типа «относится к работе с прохладцей», «видимость хорошей работы», «работает с прохладцей», «трудились с прохладцей», «облегченная работа», «работа не в полную мощь, а вполсилы», «фи­лософия ничегонеделания», «относится к делу спустя рукава». Вот описание конкретных ситуаций РСП в со­ветской прессе: «Ведь бывает, придет человек на работу вовремя, уйдет в положенный срок, с обеда не опоздает, но работает спустя рукава или вовсе бездельничает» [Правда. 1983. 23 марта]. «Приходит (шофер) на смену впритык, с выездом не торопится, болтается без толку по гаражу» [Правда. 1983.17 января]. Или: «Не работа, а игра в работу».

В статье «На повестке дня — дисциплина» В.Скоров описал посещение бетонорастворного узла одной из строек: «Работа замерла. «В чем дело?» — спрашиваю. «Песок не поступает, забивается в бункер». Проверил — все в норме. Просто люди не хотят работать: вклю­чать конвейер, месить раствор. Они знают, что получат одну и ту же зарплату независимо от объема и качества выполненных работ — начальник припишет. Строите­ли даже шутят на этот счет: «Чем меньше работаем, тем больше получаем» [Правда. 1983. 22 сентября].

Приписки стали типично социалистической разно­видностью РСП. Благодаря им не только скрывается ис­тинное положение дел, но и начисляются лишние, неза­работанные деньги. Проблема приписок стала в стране настолько серьезной, что ею занимался ЦК КПСС и Со­вет Министров СССР. Поданным проверки на 1986 г., при­писки вскрыты на каждом шестом из проверенных пред­приятий [Правда. 1986. 23 сентября].

Вопросы к главе

1. Почему именно рестрикционизм является главным препятстви­ем на пути эффективного управления?

2. Как рестрикционизм связан с мотивацией?

3. Почему «работу с прохладцей» приходится скрывать?

4. С помощью каких эмпирических методов изучил Тейлор дан­ную проблему?

5. При какой форме работы — индивидуальной или коллектив­ной — процветает рестрикционизм?

6. При какой форме оплаты труда — повременной или сдельной — создаются наилучшие условия для рестрикционизма?

7. Какие качества отражает «работа с прохладцей» — личност­ные или социальные?

8. Почему на заводе «Айваз» рестрикционизм не удался?

9. Какие культурно-исторические факторы упоминал А.Гастев, объясняя трудовые установки и умение трудиться у русского народа?

10. Когда, по вашему мнению, рестрикционизм в России получил наибольшее распространение — до революции, в период со­циализма или сегодня, когда общество вступило на капиталис­тический путь развития?

Глава 10 ФИЛОСОФИЯ МЕНЕДЖМЕНТА

Философия менеджмента — это система идей, взглядов и представлений менеджеров, о природе чело­века и общества, задачах управления и моральных прин­ципах поведения менеджеров, выработанная преимуще­ственно опытным путем. К примеру, вас могут осудить, если вы открыто оскорбляете подчиненного, смотрите на него с подозрением или антипатией, нетерпимо от­носитесь к тем, кто ниже вас по должностному рангу или социальному положению. Если менеджер ведет себя не так, как думает, то это значит, что он не обладает четко выраженной философией.

«Приличный» руководитель или «приличная» фир­ма должны иметь глубокую философию. Считается, что деловые лидеры не могут надеяться на успех до тех пор, пока они не сформулируют свою философию управления, которая может быть принята и понята как предпри­нимателями, так и общественностью.

По мнению современного социолога Р.Дэвиса, именно Тейлор заложил основы американского делового предпри­нимательства, которые базировались на ряде философс­ких принципов. Тейлор считал, что цель производства — это увеличение комфорта и благосостояния человечества. Миссия «научного менеджмента» состоит в конструк­тивном вкладе в экономическое и социальное улучшение общества. Вместе с тем, ученый подчеркивал важность социальной ответственности лидеров бизнеса перед об­ществом и интересами частного капитала.

Пожалуй, центральным моментом тейлоровской философии менеджмента можно считать концепцию разумного эгоизма. Тейлор был убежден в том, что абст­рактная благотворительность не имеет места ни в од­ной системе управления, поэтому и тейлоризм не явля­ется системой, дающей людям то, чего они не заработа­ли. Отсюда следует вывод, что оплата в конечном счете должна соответствовать вкладу в производство, вести к его увеличению. Если капиталистическое предприятие появляется благотворительным заведением, — а это признается в современном менеджменте, — то надо препятствовать любому ослаблению индивидуальной ответственности человека за собственное благосос­тояние.

Абстрактная благотворительность, как и абст­рактный гуманизм появляется там, где уравнительность подменяетличную ответственность; где почти весь при­бавочный продукт отчуждается в пользу государства, которое затем делает вид, что содержит рабочих, обла­годетельствует их через общественные фонды.

В связи с этим Тейлор энергично протестовал про­тив любой формы «фазербединга», т. е. практики, ког­да предприниматель обязывается сохранять числен­ность рабочей силы независимо от потребности в ней. Первое, что сделал Тейлор в Вифлеемской компании, со­кратил штат с 500 до 150 рабочих и в З раза поднял производительность труда. Такая система, полагал он, го­раздо больше дисциплинирует рабочих, стимулирует их к достижениям, позволяет вести более трезвый образ жизни.

Другим философом менеджмента классического пе­риода является Г. Эмерсон. Его идеи целесообразно рас­смотреть подробнее.

Биография Г.Эмерсона

Гаррингтон Эмерсон — сын бродячего священника, теоретик, пропагандист, публицист, инженер-самоучка и, как называет его Д.Нельсон, «человек Ренессанса среди искателей приключений» [114, с. 127]. Свою юность Эмер­сон провел в путешествиях по странам Европы, в зрелом возрасте, будучи всемирно признанным авторитетом ме­неджмента, посетил Советский Союз, где высоко оцени­вал промышленные достижения русских.

Свою карьеру Эмерсон начал профессором совре­менных языков в университете штата Небраска (1876— 1882). Уже здесь он зарекомендовал себя как человек нового типа, активно выступающий против академичес­кого традиционализма. В 90-е годы Эмерсон занимает­ся созданием электрических кораблей, прокладкой те­леграфного кабеля, строительством почтовых дорог на Аляске. Кроме того, он пытался (правда, безуспешно) получить средства для постройки электрокорабля для кругосветного путешествия. В другой раз он хотел воз­двигнуть судоверфь в Вашингтоне и построить подвод­ную лодку с неглубокой осадкой для русского флота.

По-настоящему перелом в судьбе Эмерсона произо­шел в 1903 г., когда его пригласили консультантом в на­циональную железнодорожную компанию. В 1910 г. Ко­миссия по регулированию торговли между штатами рассматривала конфликт между группой фирм — отпра­вителей грузов и железнодорожными компаниями, стре­мившимися под предлогом высоких издержек на зарп­лату повысить тарифы. Привлеченный в качестве эксперта Г. Эмерсон доказал, что применение научных методов позволит железнодорожным компаниям сни­зить издержки на 1 млн долл. ежедневно. Компании по­терпели поражение. В последние годы Эмерсон полу­чил известность как индустриальный инженер, предприниматель и писатель. Изящный стиль, остроум­ная и экспрессивная манера изложения нравились чи­тателям. Его книги стали бестселлерами.

Системы Тейлора и Эмерсона

И по темпераменту, и по методологии подхода к уп­равлению Эмерсон сильно отличался от Тейлора. Он не стремился к строгой систематизации идей. Из всего ар­сенала «научного менеджмента» он применял только хронометраж и поощрительные системы. Сампфорд Томпсон впоследствии скажет: «Тейлоровская система начинается там, где кончается эмерсоновская». Тейлор не раз критиковал Эмерсона за некомпетентность, по­лагая, что тот больше интересуется деньгами, а не ре­альным делом [ 114, с. 130].

Многогранная и противоречивая фигура Г. Эмерсона заслуживает того, чтобы остановиться на ней подробнее. Обычно она остается в тени, историки менеджмента пи­шут о его системе неохотно, полагая, что, по сравнению с тейлоровской, в ней мало оригинального. Действительно, в технических методах рационализации он не изобрел но­вого. Но Эмерсон интересен тем, что представляет собой яркого и в чем-то типичного философа менеджмента. Свою философию менеджмента он изложил в своей самой по­пулярной книге «Двенадцать принципов эффективности», которая у нас издана в 1931 г. под названием «Двенадцать принципов производительности» [59].

Всемирная история с позиций менеджмента

Всемирная история предстает у Эмерсона не про­сто нагромождением фактов и событий. С точки зрения менеджера, она — история нашей производительности и непроизводительности, история нашей неорганизо­ванности и бесполезной траты сил. История, из которой бизнесмен или предприниматель может почерпнуть для себя полезные выводы, советы или наставления. Но это не хроника исторических явлений. Скорее она напоми­нает кладезь поучительных уроков о том, как и что надо делать.

Историю у Эмерсона творят не полководцы, поли­тические деятели или цари. Ее создают предприимчи­вые и деловые люди. Исходными «кирпичиками» такой истории выступают отнюдь не завоевания, крестовые походы или освободительные движения, а историчес­кие предприятия. Постройка египетских пирамид и оросительной системы Нила, изобретение письменно­сти и создание календаря, административная система Диоклетиана и законы Хаммурапи, наконец, военная реорганизация Пруссии Бисмарком и Мольтке суть исторические предприятия и только во вторую очередь исторические события. Они оказывались успешными или разорительными в той степени, в какой авторы та­ких предприятий — исторические деятели — могли правильно употребить один или несколько принципов эффективности.

Уроки военного предпринимательства

Так, мобилизация немецкой армии под руковод­ством Мольтке разворачивалась по заранее разработан­ному плану, с точностью до одного дня подвозились ресур­сы и боеприпасы, расквартировывались и передвигались воинские подразделения. Производительность такого делового предприятия, имеющего не гражданские, а во­енные цели, доходила до 100%. А мобилизация проиграв­шей ей французской армии не поднималась выше 86% [59, с.23].

«Для Мольтке, — пишет Эмерсон, — война была не шуткой и не игрушкой, а серьезным деловым предприя­тием; и так как это было деловое предприятие, то Бисмарк подсчитал себестоимость, поставил все до последнего гро­ша на счет Франции, предъявил ей этот счет и получил уплату. Он взял с французов законной прибыли на дело­вую операцию, аннексировал две провинции — Эльзас и Лотарингию» [59, с.24]. «Мы не знаем ни одного случая, — делает вывод Эмерсон, — когда какое бы то ни было аме­риканское производственное предприятие реализовало бы в такой краткий срок столь крупную чистую и вало­вую прибыль» [59, с.23].

Эмерсон приводит в пример крупнейшие сооруже­ния США— Панамский канал, железнодорожные вок­залы, морской канал и метро в Нью-Йорке, ироничес­ки называя их «американскими чудесами света» за бессмысленную трату денег. Например, вокзалы, сто­ившие 300 млн долл., не разрешили, а только усугубили транспортную проблему [59, с.53—56]. То же и на про­мышленных предприятиях — чрезмерное количество оборудования, раздутые штаты, неэффективная орга­низация и управление. Американскую организацию труда Эмерсон считает позорно неэффективной. «Про­изводительность труда мужчин призывного воз­раста по всей стране не превышает в среднем 5%, про­изводительность материалов и оборудования не доходит до 30%» [59, с.29].

Менеджер, согласно Эмерсону, должен внима­тельно изучать историю и современность, чтобы, най­дя уроки бесхозяйственности и расточительности, не следовать им на практике. И наоборот, учиться у ис­тории умению организовывать деловое предпринима­тельство. Урок Мольтке и Бисмарка поучителен. По­беду им принесли не деньги, ибо Франция была бога­че и пользовалась значительными кредитами. Войну выиграли не муштра или тактическая подготовка не­мецкой армии и не военная техника. В этом Германия уступала Франции. «Войну выиграли не качества не­мецкого солдата: Мольтке добился бы тех же успе­хов и в том случае, если бы он применял свои принци­пы не к германской армии, а к итальянской, австрийской... Германские рекруты не были вооду­шевлены никаким особым энтузиазмом и вообще по воинскому духу стояли ниже среднего уровня евро­пейской армии» [59, с.25].

Подобные слова мог бы произнести не только Эмер­сон. Многие американские менеджеры в то время дума­ли также. Они были уверены, что никудышной является та организация, успехи которой зависят от таланта или гениальности руководителя. Хорошая организация — прежде всего эффективные принципы управления, при­меняемые средними по способностям руководителями к средним же рабочим.

Во всемирной истории действуют не короли или политические деятели, а толковые или бестолковые орга­низаторы, имеющие на вооружении эффективную или неэффективную концепцию управления, часто риску­ющие, терпящие неудачу или добивающиеся успеха, но всегда четко знающие, какую цель они преследуют и какую выгоду получают. Поражение исторических ли­деров — это поражение их концепции, подхода, образа мысли и принципов организации.

Уроки японского бизнеса

История, прочитанная для менеджера, — нагляд­ное пособие, с помощью которого организационное искусство постигается в его динамике и на конкретных примерах. Самый блистательный и поучительный при­мер рациональной организации показывает нам даже не Пруссия эпохи Бисмарка и Мольтке, а Япония, так как «японцы на протяжении одного поколения фактически создали великую державу из ничего» [59, с.25]. И случилось такое за сто лет до нынешнего «японско­го чуда», поражающего воображение наших совре­менников.

Еще в 1867 г., когда несколько самураев решили по­кинуть свою родину, направившись к Мольтке поучить­ся принципам эффективного управления, Япония явля­ла собой отсталое феодальное государство. Их целью было перестроить Японию на рациональных началах. Через 30 лет Япония с ее сорокамиллионным населени­ем в военном деле превзошла Китай и Россию, а в обла­сти организации производства — даже Соединенные Штаты. Таким образом, еще в конце XIX века американ­цы заговорили о вызове, брошенном им японцами.

В 70—80-х годах XIX века в Японии появился госу­дарственный деятель, о котором позже стали говорить как об организаторе национального менеджмента, круп­ном предпринимателе и бизнесмене. Его имя — Эйши Шибузава (1840—1931). По мнению Друкера, он первым поднял фундаментальный вопрос о взаимоотношении целей делового предпринимательства и целей общества, потребностей бизнеса и индивидуальной этики. Он по­ставил на систематическую основу подготовку специа­листов в области менеджмента. Нынешний экономичес­кий подъем во многом базируется на идеях, высказанных в его работах [82, с.23].

Два типа организации

Эволюция человеческого общества у Г.Эмерсона разворачивается через противоборство двух типов орга­низаций. Первый — военно-разрушительный, второй — экономически-созидательный, или функциональный. Экономическая жизнь первобытного общества — сти­хия налетов, завоеваний, наездов, морского и сухопут­ного разбоя, наконец, работорговли. Это исторический период, когда в экономической организации общества господствовали не мирные, а военные методы получе­ния и дохода и прибыли.

История после Мольтке, который первым продемон­стрировал, что и к военному делу можно подходить как к экономическому мероприятию, — это история функцио­нальной организации. Если прежде общество достигало экономического процветания во многом за счет военных разбоев, то теперь к военному делу подходили как к дело­вому предпринимательству. Перестроив армию по образ­цу экономического предприятия, фельдмаршал Мольтке открыл новую страницу в человеческой истории. С него начинается поворот от регрессивных к прогрессивным методам организации.

Оба типа организации — военный и функциональ­ный — стары как мир. Мы унаследовали их от своих животных предков вместе с функциями воспроизвод­ства жизни, дыхания, удаления продуктов обмена ве­ществ [59, с.31]. Растение дает нам образец функцио­нальной организации. В борьбе за существование оно не уничтожает себе подобных, но взаимодействует с ними, находясь в гармонии с окружающей средой. На­против, животное — агрессивный тип организации, в борьбе за выживание оно полагается лишь на случай­ную и ограниченную помощь особей своего же вида. Животное, не верящее никому, живет разрушением, поедая растения и других животных. Животные — хищники олицетворяют «военно-разрушительный» тип организации, в противоположность растениям, пред­ставляющим разновидность производительной органи­зации.

Пирамида беспорядка

Эмерсон увидел хищнический тип организации в деловом предпринимательстве США начала XX века. Его характерные особенности: истребление природных бо­гатств, мания количественных показателей, произвели безответственность в руководстве. Перечисленые поро­ки пронизывают социальную пирамиду снизу доверху. На нижних этажах «мастера обирают рабочих, вымога­ют у них взятки, развращают их жен, разрушают их се­мейную жизнь» [59, с.37]. Люди, как животные, поеда­ют друг друга и при этом разрушают окружающую среду и растрачивают сырьевые источники. Вот наиболее яр­кие примеры: «Один машинист вылил на землю целый галлон нефти стоимостью в сорок центов, чтобы можно было положить заплату на пятицентовый бидон». Или: «Недавно я видел, как артель рабочих во главе с дорож­ным мастером засыпала грязью и мусором тридцатифу­товый стальной рельс только потому, что это было ме­нее хлопотно, чем поднять и отнести его в сохранное место» [59, с.49].

А что творится на среднем уровне пирамиды? «Неопределенность, неуверенность, отсутствие отчет­ливо поставленных целей, которые так характерны для наших исполнителей, являются лишь отражением нео­пределенности, неуверенности, отсутствия отчетливо поставленных целей, которыми страдают сами руково­дители» (59, с.57]. «На железных дорогах и в заводских цехах, на больших и мелких предприятиях, всюду мы сталкиваемся с тем же тоннажным фетишизмом: сис­тематической перегрузкой заводов лишним оборудова­нием, систематическим раздуванием штатов и расто­чением материалов: шпалы гниют, топливо используется с колоссальными убытками, служащие не заинтересова­ны в деле» [59, с.65—66]. «Одно строительное предпри­ятие, — приводит пример Эмерсон, — заказывает нуж­ные детали прокатному заводу. И вот крупные балки доставляются... вовремя; ведь они сильно повышают тон­наж! Наоборот, угольники и мелкие детали запаздыва­ют на целые недели и даже месяцы» [59, с.68]. Другое предприятие настолько увлеклось валом, что ему при­шлось открыть несколько дополнительных заводов по переработке никому не нужных полуфабрикатов — фасонного и сортового железа — в готовые изделия [59,с.67].

Мания тоннажа

Эмерсон говорит о типичности подобных случаев. Хищническая практика, действительно, вошла в систе­му — систему, ориентированную на ложные цели и по­строенную на неэффективных принципах. Важнейшие проблемы производительности решаются наспех, по вдохновению. Американские менеджеры, охваченные манией тоннажа словно золотой лихорадкой, никак не могут осознать, что при такой системе — если хаос и анархию на производстве можно назвать системой — «расходы растут в геометрической, а доходы — только в арифметической прогрессии» [59, с.78].

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 78; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!