Рудольф Штайнер 2 страница

на прогулку, им необходима какая-нибудь программа. И знаешь, в этом, вероятно, причина моего недовольства. Все нематериальности жизни, все по-настоящему хорошее, но неуловимое, то, ради чего стоит жить... похоже, американцы верят, что достичь этого можно только в группе, или расписавшись в подписном листе, или сев на особую диету, или занявшись ароматерапией. Это вовсе не значит, будто американцы считают, что могут все купить; они думают, что, если следовать инструкциям на ярлыке, товар должен работать. А когда он не работает и они несчастны, хотя право на счастье записано в Конституции, они выпускают друг из друга кишки.

— Что значит нематериалъностъ?

— Что угодно, как сказали бы твои друзья. Любовь, радость, интуиция. (Для Кевина все эти понятия были равносильны маленьким зеленым человечкам на Луне.) Но их невозможно заказать в Интернете, или выучить на курсах Новой школы, или найти в инструкции. Это нелегко или, может, легко... так легко, что, прилагая усилия, следуя инструкции, ты в конце концов достигаешь цели... Я не знаю.

Кевин яростно чиркал по скатерти карандашом.

— Что-нибудь еще?

— Конечно, — сказала я, чувствуя, как разговор стремится к той точке, когда я наконец получаю доступ к своей мысленной библиотеке... «Мадам Бовари», и «Джуд незаметный», и «Путешествие в Индию». — Американцы толстые, косноязычные и невежественные. Они требовательные, властные и капризные. Они самодовольны и кичатся своей драгоценной демократией и смотрят свысока на другие народы, поскольку считают, что все понимают... и не важно, что половина взрослого населения не голосует. И еще они хвастливы. Веришь или нет, но в Европе считается неприличным изливать на новых знакомых, что ты учился в Гарварде и владеешь большим домом, и сколько он стоит, и какие знаменитости приходят к тебе на ужин. И американцам даже в голову не приходит, что где-то считается совершенно неприемлемым сообщать о своем пристрастии к анальному сексу человеку, с которым ты пять минут назад познакомился на вечеринке... поскольку вся концепция личной жизни здесь перевернута с ног на голову. Вот почему доверчивость американцев превращается в недостаток, а наивность доходит до глупости.

И самое худшее, они понятия не имеют, что весь остальной мир их терпеть не может.

Я говорила слишком громко для такого маленького заведения и высказывалась слишком резко, но меня охватило странное приятное возбуждение. Впервые я смогла по-настоящему поговорить со своим сыном и надеялась, что мы перешли Рубикон. Наконец-то я смогла поверить ему то, во что искренне верила, и не в виде лекции, мол, пожалуйста, не хватай предназначенные Корли розы.

Принимая во внимание то, что я с детской неумелостью начала с вопроса об учебе, тогда как именно он перевел наш разговор во взрослое русло, заставил собеседника высказаться, я гордилась им. Я уже формулировала реплику в этом духе, когда Кевин, напряженно царапавший карандашом по скатерти, закончил то, что рисовал там, поднял глаза и кивнул на каракули:

— Блеск! Сколько прилагательных.

Синдром дефицита внимания. Ничего подобного. Кевин, когда хотел, мог нормально учиться, и он вовсе не чиркал по скатерти, он делал заметки.

— Посмотрим, — сказал он, проводя по списку своим красным карандашом. — Капризные. Ты богата. Я не слишком уверен в том, что бы ты делала без богатства, но держу пари, ты можешь себе это позволить. Властные. Отличное определение для той речи, что ты только что произнесла. На твоем месте я не стал бы заказывать десерт, потому что официант вполне может плюнуть в твой малиновый соус. Косноязычные? Посмотрим... — Он поводил взглядом по скатерти и прочитал вслух:

— «Это нелегко или, может, легко. Я не знаю». Я не назвал бы это шекспировским языком. Правда, как мне кажется, я сижу напротив дамы, которая произносит напыщенные речи о «реалити ТВ», хотя никогда не видела ни единого шоу. А вот одно из твоих любимых словечек, мамси, невежественные. Следующее: хвастливые. И как, если не хвастовством, назвать всю эту напыщенную речь? Как будто ты думаешь, что только ты все понимаешь, а остальные — нет. Доверчивые... понятия не имеют, что весь остальной мир их терпеть не может. — Он подчеркнул это предложение и взглянул прямо на меня с неприкрытым отвращением. — Ладно. На мой взгляд, единственное, что отличает тебя от тупых американцев, похожих друг на друга, как горошины в стручке, это то, что ты не толстая. И ты самодовольная, снисходительная и высокомерная только потому, что тощая. Может, я предпочел бы в матери толстую корову, которая, по меньшей мере не думает, что она лучше всех в этой траханой стране.

Я заплатила по счету. Никогда больше мы нигде не бывали вдвоем... до Клаверака.

Поскольку мне отбили охоту покупать Селии самокат, я с большим трудом нашла ей подарок на Рождество — «длинноухого прыгунчика с маленькими ушками». Это несообразное крохотное существо, похожее на помесь слона с кенгуру, скрещенных с несколькими поколениями мышей, очаровало Селию на выставке мелких млекопитающих в зоопарке Бронкса. Импорт из Южной Африки прыгунчиков, как исчезающего вида, вероятно, был нелегальным. На табличке в зоопарке так и написали: «Под угрозой исчезновения из-за потери привычной среды обитания». Моя задача усложнялась, а ты, по мере моих поисков, становился все более нетерпеливым, и в конце концов мы заключили сделку: я нашла в Интернете зоомагазин, специализирующейся на «необычных» животных, а ты купил Кевину тот арбалет.

Я никогда не говорила тебе, сколько стоил подарок для Селии, и вряд ли скажу сейчас. Достаточно сказать, что иногда приятно быть богатой. Неудачно названный длинноухим прыгунчик — не слон и не землеройка — с непропорционально большими ушами ^; оказался самым удачным подарком, какой я когда-либо дарила.

Селия обрадовалась бы и пакетику леденцов, но тут, сняв бумагу со стеклянной клетки, она от восторга широко распахнула глаза и влетела в мои объятия, лепеча бесконечные слова благодарности. Она вскакивала из-за праздничного стола проверить, не остыла ли клетка, или покормить любимца сырой клюквой. Я начала тревожиться. Животные не всегда сохраняют здоровье в непривычном климате, и, может, я поступила опрометчиво, купив такой уязвимый подарок столь чувствительному ребенку.

Но может, я купила Гундосика, как окрестила его Селия, не только для нее, но и для себя, ведь его испуганные, широко раскрытые глазки так напоминали мне саму Селию, и длинный пушистый мех был похож на волосы нашей дочери. Казалось, только дунь на этот пушистый шарик весом в пять унций, и он разлетится на ветру, как одуванчик. Покачиваясь на задних лапках, сужающихся книзу до тонких палочек, Гундосик выглядел ужасно неуверенным. Он ковырялся в земле, покрывавшей пол клетки, цепким, похожим на хоботок рыльцем одновременно трогательно и комично. Зверек не столько бегал, сколько прыгал, и его прыжки в замкнутом стеклянном мирке создавали впечатление вынужденного оптимизма, с которым Селия вскоре встретит собственные ограничения. Хотя прыгунчики не являются строгими вегетарианцами — едят червяков и насекомых, — Гундосик с его огромными карими глазами всегда казался испуганным и совсем не походил на хищника. Судя по внешности, Гундосик, как и Селия, был дичью.

Чтобы питомец Не чувствовал себя заброшенным, Селия боязливо просовывала пальчик в дверцу клетки и гладила кончики его рыжевато-коричневого меха. Когда приходили подружки, Селия плотно закрывала дверь своей спальни, развлекая гостей более выносливыми игрушками. Слава богу, она учится остерегаться других людей, радовалась я. (Популярность Селии отчасти объяснялась ее неразборчивостью; наша дочь приводила домой тех, кого презирали другие дети — вроде капризной, крикливой Тии, матери которой хватило наглости тихонько посоветовать мне «позволить Тии выигрывать в настольных играх». Селия поняла это без моей подсказки, а после ухода маленькой командирши задумчиво спросила: «Хорошо ли обманывать, чтобы проиграть?») Наблюдая за тем, как наша дочь защищает Гундосика, я искала в ее личике твердость и решимость, намекающие на зарождающуюся способность защищать себя.

Неохотно, но я допускала, что, хотя Селия кажется прелестной мне, сторонние наблюдатели не заметят ее привлекательности. Ей было всего шесть лет, но я уже опасалась, что она никогда не будет красивой и вряд ли обретет ту уверенность в себе, которую дает красота. У нее был твой рот, слишком широкий для ее маленькой головки; а губки тонкие и бескровные. Ее боязливость, ее уязвимость вызывали желание заботиться о ней, что было утомительно. Ее волосики, шелковистые и тонкие, с возрастом стали бы жиденькими, а их золотистый блеск потускнел бы. Кроме того, истинная красота ведь немного загадочна, правда? А Селия была слишком безыскусна, чтобы напускать туман. Она всегда легко раскроет любой свой секрет. У нее было открытое личико, но человек, который расскажет вам все, что вы хотите знать, не вызывает интереса. Ну, я уже предвидела будущее: в подростковом возрасте она безответно влюбится в председателя студенческого совета, даже не подозревающего о ее существовании. Позже, но еще в ранней юности она станет жить с мужчиной намного старше, который воспользуется ее душевной щедростью и бросит ради пышногрудой женщины, умеющей хорошо одеваться. Но по меньшей мере Селия всегда будет приезжать к нам домой на Рождество, и, если ей представится шанс, она будет гораздо лучшей матерью, чем когда-либо была я.

Кевин избегал Гундосика, само это имя было для подростка оскорблением. Он охотно ловил пауков и кузнечиков и подвешивал куски живой еды в клетке — нормальное занятие для мальчишки вообще и идеальная работа для него, поскольку Селия была слишком брезглива. Однако Кевин хладнокровно и безжалостно дразнил ее. Ты наверняка помнишь, как я подала на ужин куропатку, а Кевин убедил Селию, что костлявая тушка на ее тарелке сам-понимаешь-кто.

Я понимаю, что Гундосик был всего лишь домашним любимцем, дорогим домашним любимцем, и его плачевный конец был неизбежен. Я должна была подумать об этом прежде, чем подарила Селии маленького зверька, хотя уклоняться от привязанностей из страха потери — все равно что уклоняться от жизни. Я надеялась, что он продержится дольше, но в момент катастрофы Селии было бы не легче.

Тот февральский вечер 1998 года был единственным отрезком времени на моей памяти, когда Селия притворялась. Она носилась по дому, ползала по полу, приподнимала покрывало и заглядывала под диван, но на мой вопрос «Что ты ищешь?» отвечала: «Ничего!» Она давно уже должна была спать, а все ползала на четвереньках по своей спальне, отказываясь объяснять, в какую игру играет, но умоляя позволить ей поиграть еще немного. Наконец мое терпение лопнуло, и я затащила ее в кровать. Селия сопротивлялась, что было совершенно на нее не похоже.

— А как там Гундосик? — спросила я, надеясь отвлечь ее.

Она застыла, даже не взглянув на клетку, а после паузы прошептала:

— Отлично.

— Я не вижу его отсюда, — сказала я. — Он прячется?

— Он прячется, — повторила Селия еще тише.

— Может, найдешь его для меня?

—Он прячется, — повторила она, все еще не глядя на клетку.

Прыгунчик действительно иногда спал в углу или под веткой, но, обыскав клетку, я не заметила ни ушек, ни хвостика.

— Ты же не разрешала Кевину играть с Гундосиком? — спросила я тем же резким тоном, каким могла бы спросить: «Ты же не сунула Гундосика в блендер?»

— Это я виновата, — всхлипнула Селия и зарыдала. — Я д-думала, что закрыла дверцу клетки, но, наверное, я н-н-не з-закрыла! Когда я пришла после ужина, дверца была открыта, а он исчез! Я везде искала!

— Тише, тише, мы найдем его, — заворковала я, но Селия не желала успокаиваться.

—Я глупая! Глупая, глупая, глупая! — Селия так сильно ударила себя по виску сжатым кулаком, что я схватила ее за запястье.

Я надеялась, что Селия выплачется, но горе малышки не утихало, и она так пылко обвиняла себя, что мне пришлось надавать ей фальшивых обещаний. Я уверила ее, что Гундосик не мог убежать слишком далеко и к утру обязательно вернется в свою уютную клетку. Ухватившись за мой обман, как за спасительную соломинку, Селия перестала рыдать.

Мы с тобой сдались лишь к трем часам ночи, и спасибо тебе за помощь. На следующий день ты должен был ехать на поиски места для рекламы, и мы оба точно не успевали выспаться. Не припомню ни одного уголка, который мы не проверили бы. Ты выдвинул сушилку, я перетряхнула мусорное ведро. Добродушно бормоча: «Где наш гадкий мальчик?», ты вытаскивал из нижних полок все книжки, пока я собиралась с духом, чтобы проверить, не застряли ли в измельчителе клочки меха.

— Я не хочу усугублять ситуацию напоминанием, что я тебя предупреждал, — сказал ты, когда мы оба, с клоками пыли в волосах, рухнули на диван гостиной. — Сама идея мне понравилась, но это животное очень редкое и хрупкое, а Селия — первоклассница.

— Но она так о нем заботилась: старалась не перекормить, и у него всегда была вода. И вдруг оставила дверцу открытой!

— Ева, она рассеянная.

— Ты прав. Наверное, я могла бы заказать другого...

— Чушь собачья. Одного прикосновения к смерти вполне достаточно на этот год.

— Ты думаешь, он мог выбраться на улицу?

— Если так, то он уже замерз до смерти, — бодро заявил ты.

— Спасибо.

— Лучше, чем собаки...

Наутро я рассказала Селии такую историю: Гундосик ушел поиграть на улице, где он гораздо счастливее, ведь там свежий воздух и полно друзей-зверей. А почему и не вывернуть ситуацию к своей выгоде? Селия верила чему угодно.

Я хорошо помню, как наша дочь хандрила всю следующую неделю, но обычная работа по дому не сохранилась в моей памяти. Правда, в данных обстоятельствах у меня есть веская причина помнить, что в тот уик-энд засорилась раковина в детской ванной комнате. Дженис должна была прийти только в понедельник, а я никогда не гнушалась уборки в собственном доме. Итак, я растворила засор небольшим количеством геля для прочистки труб, разведенного в стакане холодной воды, и оставила, согласно инструкции, чтобы подействовало. Затем я убрала бутылку с гелем. Франклин, неужели ты действительно думаешь, что я изменю свою версию теперь, когда прошло столько времени? Я убрала ее.

Дорогой Франклин,

Мой бог, еще одно массовое убийство. Я должна была понять, как только в понедельник после обеда все мои коллеги вдруг начали избегать меня.

Стандартный исход. В пригороде Сан-Диего пятнадцатилетний Чарлз Энди Уильямс — тощий, невзрачный белый подросток с тонкими губами и волосами, спутанными, как затоптанный коврик, пришел в свою школу Сантана-Хай с оружием 22-го калибра в рюкзаке. Застрелив двоих в мужском туалете, он вышел в коридор и открыл огонь по всему, что двигалось. Двое учащихся были убиты, тринадцать ранены. Полицейские нашли стрелка в туалете. Прижав к виску пистолет, он съежился на полу и нелепо скулил: «Это только я». При аресте он не сопротивлялся. Само собой разумеется, что, как уже выяснилось, он расстался со своей подружкой... двенадцатилетней.

Любопытно, что в вечерних новостях некоторые одноклассники называли стрелка, как обычно, «объектом насмешек и преследований», «чудаком, тупицей и неудачником». Однако нашлось немало подростков, утверждавших, что у Энди было полно друзей и ни в коем случае нельзя сказать, что он был непопулярен или что над ним издевались, наоборот, «к нему хорошо относились». Эти последние отзывы наверняка смутили телезрителей, поскольку, когда сегодня вечером Джим Лерер повторял историю, задавая вечный вопрос почему, почему, почему, слова «к нему хорошо относились» были вырезаны. Если над Энди Уильямсом не «издевались», то он опрокидывал вошедшую в моду теорию о мести тупиц, которая теперь учит нас не более строгому контролю над оружием, а чуткому отношению к страданиям несовершеннолетних изгоев.

Энди Уильямс теперь знаменит почти так же, как его тезка-певец, но я сомневаюсь, что во всей стране найдется хотя бы один телезритель, который назвал бы вам имя любого из двух застреленных Уильямсом учащихся — подростков, не сделавших ничего плохого, кроме того, что зашли утром в туалет, тогда как их более счастливые одноклассники решили потерпеть до конца урока геометрии. Вот они: Брайан Зукор и Рэнди Гордон. Исполняя то, что считаю гражданским долгом, я выучила наизусть их имена.

Я всю свою жизнь слышала воспоминания родителей об ужасных происшествиях с детьми: «крещение» полной кастрюлей кипящей индюшачьей тушенки или изгнание своенравной кошки через окно третьего этажа. До 1998 года я слушала вполуха, полагая, что понимаю, о чем они говорят — или о чем стараются не говорить, поскольку такие истории часто огорожены приватным забором и допускают к ним, как в палату интенсивной терапии, только самых близких родственников. Я всегда с уважением относилась к тем заборам. Чужие личные беды любого сорта исключительны, и я бы с благодарностью восприняла табличку «Входа нет», за которой смогла бы скрыть тайное, оскорбительное облегчение оттого, что мои любимые в безопасности. И все же я предполагала, будто примерно знаю, что лежит по другую сторону. Будь то дочь или дедушка, страдание есть страдание. Ну, я прошу прощения за свои предположения.

Когда у тебя дети, не имеет значения, что случилось, не имеет значения, как далеко ты находишься и насколько, как кажется, бессилен предотвратить это. Несчастье ребенка ты чувствуешь как свою личную вину. Ты — все, что есть у твоих детей, и их собственное убеждение в том, что ты защитишь их, заразительно. Так что, Франклин, если, по-твоему, я просто в очередной раз отрицаю свою виновность, ты ошибаешься. Другими словами, я все еще чувствую свою вину, и я чувствовала свою вину тогда.

По меньшей мере я могла бы придерживаться наших договоренностей по уходу за ребенком. Мы наняли Роберта, студента-сейсмолога из Геологической обсерватории Ламонта-Доэрти Колумбийского университета. Он должен был забирать Селию из школы и оставаться с ней до моего или твоего возвращения, и эти правила мы не должны были менять. Несмотря ни на что, нам удалось удержать Роберта — хотя он угрожал уйти, — когда мы заверили его, что Кевин теперь достаточно взрослый, чтобы самому заботиться о себе, и нужно присматривать только за Селией. Но ты помешался на привитии детям чувства ответственности. Чтобы Кевин вырос надежным человеком, он должен почувствовать, что ему доверяют; конечно, звучало красиво. Кевин тогда учился в девятом классе, и ему сообщили о новых обязанностях. Итак, ты сказал Роберту, что по возвращении из школы Кевин сам будет следить за сестрой, а Роберт может уходить. Таким образом ты решал часто возникающую проблему: ты застревал в пробке, я работала допоздна, а Роберт (как бы хорошо ни оплачивали мы его время) нервничал на Палисад-Пэрид, не имея возможности вернуться в Ламонт к своим исследованиям.

Когда я пытаюсь вспомнить тот понедельник, мой разум словно увиливает от летящего мяча. Потом центрифуга памяти отбрасывает мяч назад, и, выпрямляясь, я получаю удар по голове.

Я снова задержалась на работе. Из-за новых договоренностей с Робертом я чувствовала себя менее виноватой за каждый лишний рабочий час, а приходилось бороться за место НОК в нише бюджетных путешествий. Конкуренция обострялась — «Одинокая планета» и «Раф гайд» начинали теснить нас. Вся страна купалась в деньгах рванувшего вверх фондового рынка. Спрос на очень дешевые путешествия, в которых мы специализировались, упал. Поэтому, вопреки своим убеждениям, я разрабатывала новую серию: «На одном крыле» для «плодов беби-бума». Целевая аудитория — пользователи Интернета, возможно страдающие ожирением, ностальгирующие по своему первому опрометчивому путешествию в Европу в шестидесятых с потертым экземпляром НОК и до сих пор упивающиеся мыслью, что они студенты если не телом, то духом. Они привыкли к каберне за 30 баксов, но приписывают себе жажду приключений и пренебрежение к комфорту и боятся взять в руки толстый «Блу гайд», с которым путешествовали их родители... И тут затрезвонил телефон.

Ты сказал, чтобы я ехала осторожно. Ты сказал, что она уже в больнице и я ничем не смогу помочь. Ты сказал, что ее жизнь вне опасности. Ты повторил это не один раз. Все это было правдой. Потом ты сказал, что с ней «все будет в порядке», и это не было правдой, хотя желание большинства гонцов, приносящих дурные вести, навязывать это безосновательное утешение кажется непреодолимым.

Мне не оставили выбора: я ехала осторожно, поскольку машины на Джордж-Вашингтон-Бридж еле двигались. Когда наконец я увидела в приемной больницы страдальческое выражение твоего лица, то поняла, что ты все-таки ее любишь, и сурово осудила себя за сомнения. К моему облегчению, Кевина с тобой не было, потому что я выцарапала бы ему глаза.

Твои объятия почти не принесли мне облегчения, но, еще надеясь, я вцепилась в тебя крепче, и опять ничего, словно я пыталась выдавить крем для рук из пустого тюбика.

Она уже в операционной, объяснил ты. Пока я ехала в больницу, ты отвез Кевина домой, потому что оставалось лишь ждать, и не было смысла усугублять страдания ее брата. Однако я подумала, не убрал ли ты его из приемной, чтобы спасти от меня.

Мы сидели на тех же самых металлических стульях цвета морской волны, на которых я мучительно думала, скажет ли Кевин врачам, что руку ему сломала я. Может быть, мучительно размышляла я, последние восемь лет он ждал благоприятного момента. Я сказала:

— Я не понимаю, что произошло.

Я была спокойна; я не кричала.

— Я думал, что сказал тебе. По телефону.

— Но это бессмысленно. — Я не спорила, просто недоумевала. — Почему она... что она делала с той бутылкой?

— Дети. — Ты пожал плечами. — Наверное, играла.

— Но... Она... — У меня помутилось в голове. Приходилось воссоздавать последовательность событий снова и снова, проговаривать про себя то, что я хотела сказать... где мы находились, что было потом... Ванная комната. Да. — Теперь она одна ходит в ванную комнату, — продолжила я. — Но ей это не нравится. Никогда не нравилось. Она не стала бы там играть.

Появившаяся в моем голосе настойчивость, должно быть, прозвучала угрожающе; мы отшатнулись от бездны. Селия еще была в операционной. Нам нельзя воевать, и ты держал мою руку.

Казалось, прошло много часов, прежде чем к нам вышел врач. Ты дважды звонил домой по сотовому, отходя в сторону, чтобы я не слышала, как будто оберегая меня от чего-то; ты купил мне кофе в автомате, и он уже затянулся морщинистой пенкой. Когда медсестра указала нам на хирурга, я вдруг поняла, почему люди боготворят своих врачей и почему врачи склонны считать себя богами. Одного взгляда на лицо этого врача мне хватило, чтобы понять: он вовсе не чувствует себя богоподобным.

— Мне жаль, — сказал он. — Мы сделали все, что могли. Однако повреждения были слишком велики. Боюсь, мы не смогли спасти глаз.

Нас убедили уехать домой. Селию накачали лекарствами, и она еще долго будет спать. Недостаточно долго, подумала я. Мы поплелись прочь из приемной. По крайней мере, в оцепенении пробормотал ты, врач говорит, что второй глаз, вероятно, в порядке. Только сегодня утром наличие у нашей дочери двух глаз я принимала как должное.

На парковке я замерзла; выбегая из редакции, я забыла надеть пальто. Возвращаться домой придется на двух машинах, и мне стало еще холоднее. Словно мы стояли на каком-то перекрестке, и я боялась, что если мы разойдемся по разным транспортным вселенным, то в конце концов окажемся на том же самом месте в самом банальном, географическом смысле. Должно быть, ты ощущал ту же самую потребность утвердиться в том, что, как недавно начал раз пять в день повторять мой персонал, мы на одной и той же странице. Я думаю, поэтому ты позвал меня посидеть в твоем пикапе — поговорить и согреться.

Я скучала по твоему старому нежно-голубому пикапу, который ассоциировала с нашими первыми свиданиями. Мы открывали до предела окна, включали магнитофон на полную гром

кость — Брюс Спрингстин пел, как живой, — и мчались по автостраде. Этот пикап был тобой больше, чем ты сам, во всяком случае, больше, чем ты прежний: классический, родной, честный. Даже целомудренный. Эдвард Хоппер никогда бы не выкрасил громоздкий, полноприводной пикап в выбранный тобой цвет. Возвышающийся на неестественно широких, огромных колесах кузов, закругленный и выпуклый, походил на непотопляемую шлюпку. Его устрашающие крылья и вызывающая осанка напоминали мне жалких маленьких ящериц, единственное оружие которых — их грозный вид. Преувеличенная, мультяшная мужественность пикапа подтолкнула меня к шутке наших лучших дней: «Держу пари, Франклин, если ты заглянешь под шасси, то найдешь там крохотный член».

Слава богу, ты рассмеялся.

Печка работала хорошо; слишком хорошо, и через несколько минут в машине стало душно. Пикап был больше «форда» и, благодаря нежно-голубому цвету, никогда не казался тесным для нас двоих.

В конце концов ты откинул голову, ударившись о мягкий подголовник, и уставился в потолок.

— Поверить не могу, что ты его не убрала.

Я была так потрясена, что не ответила.

— Я не хотел это говорить. Но если бы не сказал и продолжал молчать неделями, стало бы еще хуже.

Я облизнула губы. Я задрожала.

— Я его убрала.

Ты опустил голову, вздохнул.

— Ева. Не вынуждай меня. В субботу ты пользовалась гелем для прочистки труб. Я помню, потому что ты жаловалась на странную вонь из раковины в детской ванной комнате, а позже в тот вечер предупредила нас не открывать воду еще час, потому что залила туда гель.

— Я его убрала. В тот верхний шкафчик с замком безопасности. Селия не может туда дотянуться даже

со стула!

— Так как же бутылка выбралась из шкафчика?

— Хороший вопрос, — холодно сказала я.

— Послушай, я знаю, что обычно ты очень осторожна с едкими жидкостями и автоматически запираешь эту дрянь. Однако люди не автоматы...

— Франклин, я помню, что убрала ее!

— Ты помнишь, как надевала туфли сегодня утром? Ты помнишь, как запирала дверь, выходя из дома? Сколько раз мы уже сидели в машине и возвращались убедиться, что плита выключена? Ведь предположительно это входит в привычку, так?

— Но плита никогда не оказывалась включенной? Это почти жизненное правило, что-то вроде афоризма из «печенья-гаданья»: «Плита всегда выключена».

— Ева, я скажу тебе, когда она останется включенной: в тот единственный раз, когда ты не побеспокоишься проверить. И именно в тот раз чертов дом сгорит.

— Почему мы ведем этот бессмысленный разговор, когда наша дочь в больнице?

— Я хочу, чтобы ты призналась. Я не говорю, что не прощу тебя. Я понимаю, как ужасно ты себя чувствуешь. Но чтобы преодолеть чувство вины, надо посмотреть в лицо...

— В то утро приходила Дженис. Может быть, она не убрала бутылку. — Честно говоря, я ни на секунду не допускала, что Дженис проявила такую небрежность, но отчаянно хотела оградиться от начинавшей формироваться в моей голове картины, подбирая более подходящего подозреваемого.

— Дженис не нужен был гель для прочистки труб. Все стоки были в порядке.

— Хорошо, — сказала я, собираясь с силами. — Тогда спроси Кевина, как бутылка покинула шкафчик.

— Так и знал, что мы придем к этому. Сначала «о, какая загадка», потом «виновата домработница». Кто остается? И — какой сюрприз! — безупречная Ева указывает пальцем на собственного сына!

— Он должен был за ней присматривать. Ты сказал, что он достаточно взрослый...

— Да, это было его дежурство. Но Селия находилась в ванной комнате. Он говорит, что дверь была закрыта, и мы едва ли поощряли нашего четырнадцатилетнего сына врываться к сестре, когда она сидит на унитазе.

— Франклин, концы с концами не сходятся. Забудем пока, почему бутылка оказалась не в шкафчике, хорошо? Но почему Селия вылила гель в свой собственный глаз?

— Понятия не имею! Может, потому, что дети не только глупы, но и изобретательны, а это смертельное сочетание. Не потому ли мы запираем всякую дрянь? Важно лишь, что Кевин сделал все, что должен был сделать. Он говорит, что бросился к Селии, услышав ее визг, а когда понял, что у нее на лице, стал промывать глаз водой, а потом вызвал скорую, еще до того, как позвонил мне по сотовому, — то есть все сделал в абсолютно правильном порядке. Он ее спаситель.

— Он не позвонил мне, — сказала я.

— Ну, удивляюсь почему, — протянул ты.

— Повреждение... — Я глубоко вздохнула. — Очень серьезное. Наверняка очень, очень серьезное... — Я заплакала, но заставила себя прекратить, потому что должна была высказаться. — Если она потеряла глаз, а хирурги сейчас умеют гораздо больше, чем раньше, значит, это было... ужасно. И для этого необходимо время. — Я снова умолкла, прислушиваясь к шороху обогревателя. Воздух настолько пересох, что слюна стала вязкой. — Чтобы этот гель подействовал, необходимо время. Вот почему на этикетке написано... оставить его на время.

Я сжала закрытые веки, чувствуя движение глазных яблок под подушечками пальцев.

— Что ты несешь? Достаточно того, что ты обвиняешь его в недосмотре...

— Врач сказал, что останутся шрамы! У нее обожжена вся половина лица! Время, на это потребовалось время! Может, он и смывал гель, но когда? Когда покончил?

Ты схватил меня за руки, развел в стороны и посмотрел мне в глаза.

— С чем покончил? С домашним заданием? Со стрельбой из лука?

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 58; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!