Рудольф Штайнер 1 страница

Апреля 2001 г.

Апреля 2001 г.

Марта 2001 г.

Марта 2001 г.

Марта 2001 г.

Марта 2001 г.

Марта 2001 г.

Наконец ты вышел из комнаты Кевина и торжественно прикрыл за собой дверь. Когда ты вошел в столовую, твое лицо было удивительно спокойным. Я решила, что весь свой стыд и возмущение ты излил на Кевина, и, когда ты поманил меня на кухню, предположила, что ты объяснишь мне, какое придумал наказание, чтобы мы могли действовать дружной командой. Я надеялась, что ты изобрел какое-то новое, действенное наказание для нашего сына. Я надеялась, что ты нащупал его больное место, которое я такиненашла. Вряд ли он мучился угрызениями совести, но, может, ты убедил его в том, что подростковое правонарушение — тактическая ошибка.

Я так возбудилась, что с трудом смогла сосредоточиться и вернуть Селию к ее тесту про домашних животных. Вопли утихли на удивление быстро. Ты не выгорал так быстро, когда злился на меня. Видимо, ты переключился на угрюмое разочарование, которое для многих детей гораздо хуже, чем гнев. Правда, я пробовала суровость с нашим первенцем и нашла ее еще более бесполезной, но была рада, что ты это испробовал. Я еле удержалась, чтобы не прокрасться по коридору и не подслушать под дверью.

Селия не привыкла, чтобы ты так обращался с ее братом, и начала плакать. Я утащила ее из холла обратно к обеденному столу и ее домашнему заданию, утешая, мол, полицейские наши друзья и просто хотели убедиться, что с нами все в порядке. Ты же в это время тащил нашего мужественного сына в его комнату.

— Послушай, — прошептал ты. — Все это было затеей Денни, а Кевин поддался, потому что Ленни вначале предлагал бросать только шары с водой. Он думал, что шары просто лопнут... ну, детям это кажется забавным. Я объяснил ему, что взрыв даже маленького шарика с водой может испугать водителя, а это опасно, и он сказал, что теперь все понимает.

— А что... что насчет камней?

— Ну... у них кончились шары. И Кевин говорит, что, не успел он опомниться, как Ленни бросил камень... или кусок кирпича... когда приближался автомобиль. Кевин говорит, что он тут же сказал Ленни не делать этого, поскольку кто-нибудь может пострадать.

— Да, — глухо сказала я. — Очень похоже на Кевина.

— Думаю, Ленни удалось бросить еще несколько обломков прежде, чем Кевин заставил его прекратить. Вот тогда-то кто-то с мобильника позвонил копам. Очевидно, они еще слонялись там, когда появились полицейские. Это было очень глупо, он это тоже признает, но ребенка, никогда не имевшего дела с законом, мигалки могут сильно испугать и, не подумав...

— Ты всегда говоришь, что Кевин очень умный мальчик. — Мне трудно было шевелить губами. — Я считаю, что он долго думал.

— Мамочка?..

— Милая, — сказала я, — иди и делай домашнее задание, хорошо? Папочка рассказывает мамочке очень интересную историю, и мамочке очень хочется услышать, чем она закончится.

— В общем, — резюмировал ты, — они побежали. Недалеко, поскольку Кевин понял, что бежать глупо. Он схватил Ленни за куртку, чтобы остановить его. И самое интересное: похоже, у нашего друга Ленни Пуга уже имеется полицейское досье — древний трюк с сахаром в бензобаке или что-то подобное. Ленни сказал, что если его поймают еще раз, то предъявят обвинения. Кев смекнул, что с его чистым прошлым он, вероятно, отделается предупреждением. Поэтому Кевин сказал копам, что это он был заводилой и только он бросал камни. Должен признаться, когда я узнал, как все было на самом деле, мне стало стыдно за то, что я на него набросился.

Я посмотрела на тебя с изумленным восхищением:

— Ты извинился?

— Конечно. — Ты пожал плечами. — Любой родитель должен извиниться, если совершил ошибку.

Я нащупала спинку стула; мне необходимо было сесть. Ты налил себе стакан яблочного сока и предложил мне. Я отказалась. (Что с тобой случилось, если ты не заметил, что я нуждалась в алкоголе?) Ты подтянул себе стул, наклонился ко мне, как будто все это недоразумение должно было сблизить нас еще больше, как будто завязывал дополнительный узел «помнишь, как мы пережили ту глупую историю».

— Знаешь, — сказал ты, жадно глотнув сока, — мы только что так здорово поговорили. Ну, о сложностях с верностью, понимаешь? Когда выгораживаешь друзей, где провести границу, если они делают то, что ты считаешь неправильным, насколько большую жертву можно принести ради друга. Я предупредил его: он мог не рассчитать меры наказания, когда взял на себя чужую вину. Его могли арестовать. Я сказал, что восхищаюсь его поступком, но уверен ли он, что Ленни этого стоит?

— Г осподи, ты поверил, — сказала я.

Ты дернул головой.

— Это был сарказм?

Ладно, если тебе не нужна срочная медицинская помощь, я сама могу налить себе бокал вина. Я вернулась за стол и в два глотка опорожнила бокал наполовину.

— Это была очень детальная история. Не возражаешь, если я кое - что проясню?

— Валяй.

— Ленни. Ленни — ничтожество. Ленни глуповат. Я не сразу поняла, в чем его привлекательность... для Кевина, я имею в виду. А потом поняла: в этом и состоит привлекательность. В том, что он глупое, податливое, не уважающее себя ничтожество.

— Постой, мне он тоже не очень нравится, не не уважающее себя?..

— Я рассказывала тебе, что застала их во дворе и Ленни стоял в спущенных штанах?

— Ева, ты должна разбираться в созревающих мальчиках. Может, тебе неловко, но иногда они экспериментируют...

— Кевин не спускал штаны. Кевин был полностью одет.

— Ну и что же тогда это значит?

— Что Ленни ему не друг, Франклин! Ленни его раб! Ленни делает все, что Кевин ему приказывает, и чем унизительнее, тем лучше! Следовательно, этот жалкий, подхихикивающий слизняк не может иметь никаких идей, тем более быть заводилой в отвратительной, опасной проделке и не может втянуть в нее бедного, добродетельного Кевина против его воли... это полный абсурд!

— Прекрати! И думаю, хватит одного бокала вина.

— Ты прав. На самом деле мне необходим джин, но сойдет и мерло.

— Послушай. Он мог ошибиться, и мы все обсудили. Однако он взял на себя вину, а для этого нужна смелость, и я чертовски горд...

— Кирпичи, — прервала я. — Они тяжелые. Они большие. Строители не хранят кирпичи на пешеходных мостах. Как они туда попали?

— Обломок кирпича. Я сказал — обломок.

Мои плечи поникли.

— Да. Я уверена, что Кевин тоже так сказал.

— Ева, он наш сын. Значит, мы должны ему хоть немного верить.

— Но полицейские сказали... — Я не закончила мысль, потеряв весь свой энтузиазм. Я почувствовала себя угрюмым прокурором, понимающим, что симпатии присяжных на стороне обвиняемого, но обязанным выполнять свою работу.

— Большинство родителей пытаются понять своих детей, а не придираются к каждой мелкой...

— Я пытаюсь понять его. — Видимо, я не смогла сдержать ярость. За стеной захныкала Селия. — Я хочу, чтобы ты его понимал!

— Ладно, иди займись Селией, — пробормотал ты, когда я встала. — Утри Селии глазки, погладь ее красивые золотые волосики, сделай за нее домашнюю работу, хотя, видит Бог, она

Дорогой Франклин,

Ты правильно понял: я стыжусь своих несправедливых обвинений и именно поэтому решила пригласить Кевина провести время вдвоем, только мать и сын. Ты нашел мою идею странной, и, хоть пылко уверял, что мы должны выходить вместе почаще, я понимала, что тебе это не нравится... особенно когда ты язвительно предложил держаться подальше от пешеходных мостов. «Ты же знаешь, что у Кевина может возникнуть неконтролируемое желание бросать камни на дорогу».

Я нервничала, но подгоняла себя. Какой смысл стонать, что сын-подросток никогда не разговаривает с тобой, если ты сама никогда с ним не разговариваешь. И я убедилась в неожиданных неприятных последствиях прошлогоднего путешествия по Вьетнаму. Я на целых три недели навязала Кевину семейное окружение, притом что ни один тринадцатилетний подросток не выносит, чтобы кто-то — пусть даже коммунисты — видели его с родителями. Конечно же ему легче было бы смириться с одним днем. Кроме того, я воткнула ему в глотку собственную жажду путешествий и даже не попыталась сделать то, что хотел он.

Я не знала, как сформулировать свое приглашение, и нервничала, словно робкая школьница, отважившаяся пригласить нашего сына на рок-концерт. В конце концов, когда мы сидели на кухне, я загнала его — или себя — в угол, неожиданно выпалив:

— Между прочим, я хотела бы пригласить тебя на свидание.

Кевин подозрительно посмотрел на меня:

— Зачем?

— Просто чтобы сделать что-нибудь вместе. Развлечься.

—Что сделать?

Это-то меня и нервировало. «Развлечение» с нашим сыном в моем представлении было равносильно длительному путешествию с любимым камешком. Он ненавидел спорт и был безразличен к большинству кинофильмов; еда его не волновала, а природа раздражала, как источник жары, холода или мух. Я пожала плечами:

—Можно поискать рождественские подарки, поужинать в ресторане? — Я вытащила козырь из рукава, используя сильную сторону Кевина. — И поиграть в мини-гольф.

Он выдавил фирменную кислую полуулыбку. Я обеспечила себе компаньона на субботу и стала волноваться, что бы надеть.

По аналогии с «Принцем и нищим» я брала на себя роль любящей, заботливой матери Кевина, а ты на целый день становился защитником Селии. «Господи, — язвительно заметил ты, пытаясь придумать занятие, которое ее не напугало бы. — Думаю, пылесос исключается».

Сказать, что я хотела, искренне хотела провести весь день и вечер со своим раздражительным четырнадцатилетним сыном, было бы натяжкой, но я сильно хотела захотеть, если в этих словах есть какой-то смысл. Представляя, как замедляется ход времени вокруг этого мальчика, я распланировала наш день: минигольф, поход по магазинам на Мейн-стрит в Найаке, а потом ужин в хорошем ресторане. Кевину было наплевать и на рождественские подарки, и на изысканный ужин, но это не казалось веской причиной для отказа от того, что делают все остальные. Что касается нашей спортивной эскапады, никто не придает особого значения мини-гольфу, почему он, наверное, и кажется столь уместным.

Кевин явился в холл, как преступник, выслушавший суровый приговор. Его лицо выражало угрюмую снисходительность (правда, меньше чем через два года он выслушает свой приговор с наглой невозмутимостью). Его нелепая трикотажная майка детского размера была ярко-оранжевой, как тюремный комбинезон — мне представится много возможностей убедиться, что этот цвет ему не идет, — а из-за туго обтягивающей плечи рубашки казалось, что он скован наручниками. Ультрамодные слаксы с низкой талией, сохранившиеся с седьмого класса, едва достигая середины икр, предвосхищали ренессанс бриджей.

Мы уселись в мой новенький «фольксваген-луна» цвета желтый металлик.

— Знаешь, когда я была молодой, — залепетала я, — «фольксвагены-жуки» бегали повсюду. В дребезжащих, помятых драндулетах гоняли хиппи, покуривавшие травку, а из динамиков неслись песни «Три-дог-найт». Кажется, те «жуки» стоили две тысячи пятьсот долларов. Теперь эта ретро-модель стоит в десять раз дороже; она все еще вмещает двоих взрослых и кошку, но считается роскошным автомобилем. Не знаю, как к этому относиться: как к иронии или как к шутке.

Молчание. Наконец, он с усилием выдавил:

— Как к тому, что ты потратила двадцать пять штук, лишь бы притвориться, будто тебе девятнадцать и у тебя еще нет большого багажника.

— Ну, похоже, я действительно устала от ретро-бума. От ремейков «Брэди Банча» и «Флинтстоунов». Но когда я смотрела их впервые, то влюбилась в них. «Луна» не копирует оригинал, она на него намекает. И старый «жук» был убогим. «Луна» до сих пор маленькая кочка на дороге, но это удивительно красивый автомобиль.

— Да, — сказал Кевин. — Ты это уже говорила.

Я покраснела. И правда, я это говорила.

Я подъехала к традиционному маленькому полю в Спаркхилле под названием «Г ольф на шоссе 9W» и только тогда заметила, что Кевин не надел куртку. Было прохладно и облачно.

— Почему ты без куртки? — взорвалась я. — Тебе просто не слишком неловко?

— Неловко? С собственной матерью?

Я хлопнула дверью, но чудо немецкой техники закрылось мягко и тихо.

Один Бог знает, о чем я думала. Может, надеялась, что сама нелепость мини-гольфа как-то оживит наш вечер. Или, может, рассчитывала на некую эмоциональную инверсию, ведь если все имеющее какое-то значение для меня ничего не значило для Кевина, то, может, что-то ничего не значащее для меня что-то значит для него. В любом случае я ошиблась. Мы заплатили смотрителю и прошли к первой лунке, ванне с высохшими сорняками, которую охранял пластмассовый жираф, похожий на пони со свернутой шеей. На самом деле все модели были небрежно сколочены и безобразны, что придавало всей площадке заброшенный вид, но «кого это волнует», как говорил, только грубее, Кевин. По шоссе 9W с грохотом проносились машины, а руки Кевина покрывались гусиной кожей. Он замерзал, а я заставляла его играть, потому что вбила себе в голову, что у нас «прогулка мамы с сыном» и, черт побери, мы повеселимся.

Естественно, любой мог загнать мячик между ножками той ванны, поскольку между ними было расстояние в добрый ярд, но задача становилась все труднее — под ракетой, над маяком, по подвесному мосту, вокруг маслобоек, через ворота макета пожарной части на Спаркхилл- Палисад. Кевин, как будто и не он никак не мог ровно бросить летающую тарелку, направлял свой мячик с безупречной координацией, расхваливаемой его инструктором по стрельбе из лука. Однако каким - то образом именно его отменная ловкость делала наше занятие все более бессмысленным, и меня одолевали воспоминания о нашей первой «игре», когда он, в возрасте двух лет, прокатил мячик по полу ровно три раза. Я отчетливо поняла абсолютную нелепость этого упражнения, и мною овладела апатия, я перестала попадать в лунки. В абсолютном молчании мы быстро прошли все поле, если считать по часам, на которые я постоянно посматривала. Вот что значит быть Кевином, думала я. Это давящее течение минуты за минутой: вот что значит быть Кевином все время.

В конце концов Кевин встал в позу со своей клюшкой, как щеголеватый джентльмен. Он так и молчал, но всем своим видом как будто спрашивал: «И что дальше?» Как будто говорил: «Ладно, я сделал то, что ты хотела, и, надеюсь, ты удовлетворена».

— Ну, — угрюмо сказала я, — ты победил.

Я настояла на том, чтобы заехать домой за его курткой, хотя меня смущало столь быстрое возвращение

— ты был озадачен, — а поездка через Найак в Г ладстон и обратно в магазины Найака смутила еще больше. Тем не менее теперь, успешно испортив мою единственную игривую, оригинальную идею нашего праздника, превратив ее в механический, бросающий в дрожь фарс, Кевин казался более довольным. Когда мы припарковались на Бродвее (довольно далеко от магазинов, поскольку в середине декабря машины стояли бампер к бамперу, и нам повезло, что мы вообще нашли место), к моему изумлению, он по собственной инициативе заговорил:

— Не понимаю, почему ты празднуешь Рождество, если ты не христианка. — Он произнес христианка с первым длинным м, чтобы подчеркнуть связь с Иисусом.

— Ну, — сказала я, — мы с твоим отцом действительно не верим, будто некий молодой человек, живший две тысячи лет тому назад и обладавший даром убеждения, был Сыном Бога. Но праздники так приятны, не правда ли? Когда несколько дней немного отличаются от других, есть чего ждать. Изучая в колледже антропологию, я поняла, как важно сохранять культурные ритуалы.

— Даже если для тебя они пустой звук, — обронил Кевин.

— Ты считаешь нас лицемерами.

— Ты это сказала, не я.

Кевин плавно обогнул «Рансибл Спун» и вышел на Мейн- стрит. Несколько старших школьниц, неторопливо двигавшихся к «Лонг-Айленд драм сентер», проводили его взглядами. Думаю, их привлекло не столько его смуглое армянское лицо, сколько ленивое изящество, резко контрастирующее с нелепой одеждой. Он словно скользил на роликах; впечатление не портили даже торчащие тазовые кости.

— Итак, — подвел итог Кевин, пробираясь сквозь толпу прохожих, — ты хочешь сохранить подарки и эгног[1], но отбросить молитвы и скучную рождественскую службу. Отхватить приятное, не расплачиваясь вздором.

— Можно и так сказать, — осторожно согласилась я. — В широком смысле слова я пыталась делать это всю свою жизнь.

— И пока тебе все сходило с рук, — загадочно произнес он. — Не уверен, что так будет всегда. — На этом он закрыл тему.

Разговор снова иссяк, и, когда меня чуть не сбил очередной самокат, я предложила купить Селии один из тех супертонких, алюминиевых самокатов, что так неожиданно вошли в моду.

— Знаешь, пару лет назад, если бы ребенку на Рождество подарили какой-нибудь дурацкий самокат, он бы глаза выпучил от обиды, — сказал Кевин.

Я воспользовалась возможностью разделить его мнение:

— Ты прав, вот одна из странностей этой страны. То же самое было и с роликами, верно? Вдруг оказалось, что все просто должны их иметь. И все же... — Я закусила губу, уставившись на очередного мальчишку, пролетевшего мимо нас на серебристом самокате. — Я не хочу, чтобы Селия чувствовала себя обделенной.

— Мамси, вернись к реальности. Сели перепугается до чертиков. Тебе придется каждый раз держать ее за ручку или таскать на себе вместе с самокатом. Ты готова? Потому что на меня не рассчитывай.

Хорошо. Мы не купили самокат.

На самом деле мы ничего не купили. Кевин так смущал меня, что все кандидаты на подарки становились бессмысленными. Я смотрела на шарфы и шапки его глазами, и они оказывались идиотскими и ненужными. У нас были шарфы. У нас были шапки. Зачем же тратиться на новые?

Хотя мне жалко было терять парковку, я с радостью ухватилась за возможность в виде исключения сыграть роль настоящей матери и строго заявила, что мы должны вернуться домой, где Кевин переоденется к ужину в одежду нормального размера. Правда, небрежный ответ «как скажешь» убедил меня не столько в моей власти, сколько в бессилии. По дороге к машине мы увидели за окном «Рансибл Спун» толстую женщину, в одиночестве поглощавшую горячий фадж-санде, американской щедрости порций которого европейцы одновременно и завидуют, и относятся с пренебрежением.

—Почему-то все толстяки, попадающиеся мне на глаза, обязательно что-то жуют, — заметила я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Не верю в чушь о железах, генах или медленном обмене веществ. Они толстые потому, что едят неправильную пищу, едят слишком много и непрерывно.

Обычное отсутствие реакции: ни презрительного хмыканья, ни односложного согласия. В конце концов, через квартал:

— А знаешь, ты можешь быть резкой.

Я растерялась, остановилась:

— Не тебе говорить.

— Да. Интересно, откуда это у меня.

По дороге домой каждый раз, изрекая какое-нибудь замечание — о наглецах, в одиночку, без пассажиров, гоняющих на шикарных джипах, занимая кучу места на дороге, или безвкусной рождественской иллюминации Найака, — я понимала его мелочность и затыкалась. Я явно относилась к тем людям, которые должны следовать правилу: если не можешь сказать что-то милое, вообще ничего не говори. Наше упорное молчание в «луне» явилось предвестником долгих периодов мертвой тишины в Клавераке.

Вы с Селией весь вечер трудились над самодельными елочными украшениями, и ты помог ей вплести в волосы мишуру, а к нашему возвращению вы раскладывали на противне замороженные рыбные палочки. Когда я вышла из спальни на кухню и попросила тебя застегнуть верхнюю пуговицу на моем розовом шелковом платье, ты сказал:

— Ну и ну. Ты совсем не похожа на мать.

— Я хотела создать праздничное настроение. Думала, тебе нравится это платье.

—Нравится, — пробормотал ты, застегивая пуговицу. — И все же разрез на бедре высоковат. Ты же не хочешь, чтобы ему было неловко.

— Кому-то сейчас точно неловко.

Я вернулась в спальню, чтобы найти сережки и подушиться «Опиумом», а когда вернулась в кухню, обнаружила, что Кевин на этот раз почти буквально исполнил мое желание. Правда, я ожидала, что он вырядится в костюм кролика «нормального размера». Кевин стоял у раковины спиной ко мне, но это не мешало мне видеть, что его черные слаксы свободно облегают узкие бедра и ниспадают на элегантные туфли из красно-коричневого кордована. Я не покупала ему эту белую рубашку с длинными рукавами и изящными кружевами, как у фехтовальщика.

Я была тронута и уже хотела воскликнуть, какая у него красивая фигура, если не скрывать ее детской одежонкой, когда он обернулся. В его руках была целая тушка холодной курицы. То есть она была целой, пока он не отодрал обе половинки грудки и ножку, которую еще обгладывал.

Наверное, я побледнела.

— Я веду тебя на ужин. Почему ты глотаешь жареную курицу перед самым уходом?

Кевин стер каплю жира с уголка рта тыльной стороной ладони, почти не скрывая ухмылки.

— Я проголодался. — Настолько редкое признание, что прозвучало лживо. — Видишь ли... я расту.

— Немедленно брось курицу и надевай куртку.

Естественно, что к тому моменту, когда мы уселись за столик

в «Хадсон-Хаус», наш растущий мальчик, видимо, решил, что уже достаточно вырос на сегодня, и признался в пропаже аппетита. Мне удалось преломить хлеб со своим сыном только в самом буквальном смысле, ибо, отказавшись заказывать горячее блюдо и даже закуску, он набросился на корзинку с хлебом. И хотя он раздирал маленькие булочки на еще более мелкие кусочки, не думаю, что он съел хотя бы один.

Я демонстративно заказала салат меслун, закуску из голубиной грудки, лосося и целую бутылку белого совиньона, которую готова была прикончить в одиночку.

— Итак, — начала я, ковыряясь в салате и борясь с неловкостью под аскетическим взглядом Кевина; мы сидели в ресторане, так почему я считала необходимым извиняться за то, что ем? — Как дела в школе?

— Идут. Не могу просить большего.

— Я хотела бы узнать поподробнее.

— Тебе нужно мое расписание?

— Нет. — Я вовсе не хотела раздражаться. — Ну, например, твой любимый предмет в этом семестре?

— Я слишком поздно вспомнила, что для Кевина слово любимый ассоциировалось исключительно с чужими радостями, которые он любил отравлять.

— По-твоему, мне что-то нравится?

— Ну, не думал ли ты вступить в какой-нибудь школьный клуб? — выпалила я, с трудом накалывая на вилку мелкие листочки аругулы, и, естественно, запачкала подбородок горчицей.

Кевин посмотрел на меня с тем же недоверием, с каким позже воспринимал мои вопросы о меню столовой в Клавераке. Может, мне следовало считать удачей то, что он не снисходил до ответа.

— Ну, а как насчет твоих учителей? Есть ли среди них кто-то особенный?..

— И какие группы ты теперь слушаешь? — подхватил он. — И следующий твой вопрос, не заводит ли меня какая-нибудь хорошенькая сучка, сидящая в первом ряду. Отсюда ты сможешь непосредственно перейти к сексу; мол, прежде чем трахнуть девчонку в прихожей, не стоит ли подождать, пока я буду готов. А за десертом ты спросишь о наркотиках. Осторожно, потому что не хочешь напугать меня до чертиков и заставить лгать, и расскажешь, как сама баловалась, но это вовсе не значит, что я тоже должен баловаться. Под конец, высосав всю эту бутылку, ты окосеешь и скажешь, как здорово провести время с сыночком, сползешь со стула, обнимешь меня за плечи и слегка сожмешь.

— Ладно, мистер Насмешник. — Я отодвинула салат. — О чем хочешь поговорить ты?

— Это была твоя идея. Я и словом не обмолвился, что хотел бы болтать о разных глупостях.

Я прикончила голубиную грудку с конфитюром из красной смородины и почувствовала легкое опьянение. Кевин умел превращать развлечения в тяжелую работу. Правда, после трех- или четырехминутного молчания он меня явно пожалел. Позже в Клавераке он мог бесконечно сидеть не мигая, но ведь тогда, в «Хадсон-Хаус», ему было всего четырнадцать.

— Ладно, у меня есть тема, — лукаво провозгласил он, выбирая красный карандаш из стакана. Ресторан предлагал бесплатно набор цветных карандашей, что стало таким же повсеместным, как самокаты.

— Ты вечно ворчишь на эту страну и хочешь оказаться в Малайзии или где-то еще. Что тебе не нравится? На самом деле. Американский материализм?

Как и Кевин в тот момент, когда он услышал мое приглашение, я заподозрила ловушку, но мне еще предстояло съесть горячее и выпить две трети бутылки и не хотелось все это время смотреть, как он чертит каракули на бумажной скатерти.

—Нет, я не думаю, что дело в этом, — искренне ответила я. — В конце концов, как говорит твой дедушка...

— Материалы — все. Так чем ты недовольна?

Ты поразишься, но в тот момент я не смогла вспомнить ни одного недостатка Соединенных Штатов. Часто в самолете, когда я откладывала книжку, сосед, чтобы завязать разговор, мог спросить, какие еще романы мне нравятся. Я с наслаждением озадачивала его таким бессмысленным взглядом, как будто книжка в бумажной обложке, запихнутая мною в карман для журналов на спинке кресла, — первая художественная книга в моей жизни. Я дорожила своим недоверием к Соединенным

Штатам, хотя, благодаря тебе, научилась, пусть неохотно, ценить эту страну по меньшей мере за ее энергию и талант импровизации и за то, что, вопреки видимости конформизма, она взрастила впечатляющее изобилие настоящих безумцев. Не в силах с ходу привести хотя бы один изъян, сводящий меня с ума, я на секунду почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног, и встревожилась, что, может, я держала США на почтительном расстоянии не из-за утонченного космополитизма, а из-за мелочных предрассудков.

Тем не менее, обычно в полете, я понимаю, что меня восхищает «Под покровом небес» Пола Боулза. Затем я вспоминаю «Излучину реки» B.C. Найпола, что всегда уносит меня к восхитительным «Девичьим играм» Пола Теру, и я снова возвращаюсь к «цензу грамотности».

— Она безобразна, — покорно ответила я.

— Что именно? Бесконечные янтарные поля?

— Така-така в фастфуде. Пластик, распространившийся по стране, как гниль по картофелю.

— Ты говорила, что тебе нравится небоскреб «Крайслер».

— Он старый. Самая современная американская архитектура устрашает.

— Значит, эта страна — мусорная свалка. Поэтому в других местах лучше.

— Ты практически не был в других местах.

— Вьетнам — сортир. То озеро в Ханое воняло.

— Но разве народ не великолепен? Даже просто физически великолепен.

— Ты возила меня в Азию показать смазливых бабенок? Я могу найти все это в Интернете.

— Развлекаешься? — холодно спросила я.

—Видывал и получше. — Он стрельнул хлебным шариком в корзинку. — К тому же, на мой взгляд, там парни как девчонки.

—Но я думала о новых впечатлениях, — не уступала я. — И то озеро, пусть оно и воняет. И то, как вьетнамцы платят несколько донгов, чтобы взвеситься, надеясь убедиться, что они набрали несколько фунтов. Все это биологически разумно.

— Посади этих деревенщин вокруг бездонной бочки с жареной картошкой, и очень скоро они станут поперек себя шире, как бабы, слоняющиеся по магазинам в Нью-Джерси. Ты думаешь, что только американцы жадные? Я не слишком силен в европейской истории, но я так не думаю.

Мне принесли лосося, который меня уже не прельщал. Я забарабанила пальцами по столешнице. На фоне нарисованного на стене морского пейзажа, в шикарной белой рубашке с пышными рукавами, с поднятым воротником и V - образным вырезом до середины груди, Кевин был похож на Эррола Флина в «Капитане Бладе».

— Акцент, — сказала я. — Я его ненавижу.

— Это и твой акцент. Даже когда ты произносишь томааты.

— По-твоему, это претенциозно?

— А по-твоему?

Я посмеялась. Немного.

— Ладно, претенциозно.

Я расслабилась и подумала: господи, может, это «свидание» не такая уж плохая идея. Может, мы куда-то продвигаемся. Я с энтузиазмом окунулась в беседу:

—Знаешь, есть кое-что в этой стране, просто невыносимое для меня. Это недостаток ответственности. Во всем плохом в жизни американца виноват кто-то другой. Все эти курильщики, вымогающие миллионы долларов у табачных компаний за ущерб здоровью, хотя они сорок лет. знали, какому риску себя подвергают. Не можешь бросить? Обвини в этом «Филип Моррис». Скоро толстяки будут предъявлять иски компаниям фастфуда из-за того, что обжирались бигмаками! — Я перевела дух. — Наверное, ты все это уже слышал.

Конечно, Кевин заводил меня, как игрушку. Он сидел все с тем же напряженным, озорным выражением лица, которое я недавно видела у мальчика, сбросившего — с помощью пульта дистанционного управления

— свою модель гоночного автомобиля со скал в Толман-парке.

Кевин подавил улыбку:

— Раз или два.

— Тренажеры—беговые дорожки.

— А с ними что?

— Они сводят меня с ума. — Конечно, он и это слышал. Но не прислушивался, поскольку до этого момента я не выражала свою мысль полностью. — Люди больше не в силах просто пойти

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 51; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!