Рудольф Штайнер 6 страница

Нелегко быть школьным учителем и никогда не было легко. Все время словно под лупой: вечные выискивания этнического пристрастия или сексуально неприличного поведения. Необходимость балансировать между высокими требованиями администрации и стремлениями родителей к более высоким оценкам. Метания между зубрежкой, необходимой для множества стандартизированных тестов, и стремлением учащихся к самовыражению. Учителей обвиняют во всем плохом, что случается с детьми, и к ним же обращаются за спасением. Двойственная роль козла отпущения и спасителя — абсолютное мессианство, но, даже если пересчитать в шекелях 1998 года, Иисусу, пожалуй, платили лучше.

— Какова его цель? — спросила мисс Рокко, постукивая ластиком по столу.

— Простите?

— Как вы думаете, что он затеял? Он умен, хотя и пытается это скрывать. И он обладает талантом социальной сатиры. Он всегда был так насмешливо ироничен в своих письменных работах или эти издевательские работы — ловкий трюк? Просветите меня, есть ли что-то, что он не находит смешным?

—Стрельба из лука, — жалко выдавила я. — Понятия не имею, почему она ему не надоела.

— Как вы думаете, почему ему это нравится?

Я нахмурилась:

— Что-то, связанное с полетом стрелы, — фокусирование — целеустремленность — направленность. Может, он ей завидует.

Он тренируется с завидной напористостью. Во всем остальном он не видит для себя смысла.

— Миссис Качадурян, я не хочу никого ставить в затруднительное положение, однако не случилось ли в вашей семье что- то, о чем мне следовало бы знать? Я надеялась, что вы поможете мне понять, почему ваш сын кажется таким рассерженным.

— Странно. Большинство учителей считает Кевина спокойным, даже апатичным.

— Это маска, — уверенно сказала она.

— Я действительно думаю, что он немного бунтарь...

— И он бунтует, делая все, что должен делать. Очень умно. Однако я вижу в его глазах гнев. Почему?

— Ну, он не слишком обрадовался рождению сестры... Однако прошло уже семь лет, к тому же он не был слишком счастлив и до ее рождения. — Я заговорила как слабоумная. — Мы очень обеспечены... вы знаете, у нас большой дом... — Я смутилась. — Мы стараемся не баловать его, но он ни в чем не испытывает недостатка. Отец Кевина обожает его... слишком сильно. Его сестра... прошлой зимой с ней произошел несчастный случай, в котором был замешан Кевин, но его это, похоже, не очень расстроило. На самом деле почти не расстроило. Другими словами, я не могу припомнить никакой ужасной травмы или лишений. Мы хорошо живем, разве нет?

— Может, это его и злит.

— Почему достаток должен его злить?

— Возможно, он злится, что имеет все самое лучшее. Ваш большой дом. Его хорошая школа. Я думаю, в наши дни детям в некотором смысле тяжело с этим. Само процветание страны стало бременем, тупиком. Все прекрасно, не так ли? По меньшей мере если ты белый и принадлежишь среднему классу. Поэтому слишком часто молодым людям кажется, что они никому не нужны. И в некотором смысле как будто нечего больше делать.

— Разве что развалить ее.

— Да. И в истории наблюдаются те же циклы. Дело не только в детях.

— Знаете, я устала рассказывать своим детям о полной лишений жизни в таких странах, как Бангладеш или Сьерра-Леоне. Но это не их лишения. И я не могу укладывать их каждый вечер на доску с гвоздями, чтобы они оценили прелести комфорта.

— Вы сказали, что ваш муж «обожает» Кевина. А как вы с ним ладите?

Я скрестила руки на груди.

— Он подросток.

Она разумно перевела разговор на другую тему:

— Ваш сын вовсе не безнадежен. Вот почему я так хотела поговорить с вами. Он очень умен. Некоторые из его работ — вы читали, что он написал о больших американских джипах? — заслуживали награды. И я заметила, что он задает трудные вопросы, просто чтобы поймать меня, унизить перед классом. На самом деле он знает ответ заранее. Я стала ему подыгрывать. Я вызываю его, и он спрашивает, что значит логомахия. Я радостно признаю, что не знаю, и — бах! — он выучил новое слово. Ему ведь пришлось найти его в словаре, чтобы задать этот вопрос. Вот в такую игру мы играем. Он с презрением отвергает обычные способы учения. Однако, если подобраться с черного входа, ваш юноша искрится.

Я заревновала.

— Обычно, когда я стучусь в ту дверь, она заперта.

— Пожалуйста, не отчаивайтесь. Я допускаю, что с вами, как и в школе, он замкнут и саркастичен. Как вы сказали, он — подросток. Но он впитывает информацию с поразительной скоростью, если только хочет превзойти всех.

Я взглянула на часы; мое время кончилось.

— Эти массовые убийства в средних школах, — сказала я небрежно, беря в руки свою сумку. — Вы не боитесь, что нечто подобное может случиться здесь?

— Конечно, это может случиться здесь. В достаточно большой группе людей любого возраста кто-нибудь может свихнуться. Но если честно, когда я передаю стихи о насилии в администрацию, это злит учащихся. Они и должны злиться. Даже еще больше. Очень многие дети считают всю эту цензуру, обыски шкафчиков...

— Возмутительно незаконными, — заметила я.

—...возмутительно незаконными обысками. — Она кивнула. — А многие безропотно подчиняются. Им говорят, что это для «их собственной безопасности», и по большей части они просто... принимают эти слова за чистую монету. Когда я была в их возрасте, мы устраивали демонстрации и маршировали с плакатами... — Она снова помолчала. — Я считаю, им полезно выплескивать свою враждебность на бумагу. Это безобидный стравливающий клапан. Но теперь так думают немногие. Во всяком случае, эти ужасные инциденты все еще очень редки. Я не потеряла бы из-за них сон.

— И... э... — Я встала. — Слухи о Викки Пагорски. Думаете, они обоснованны?

Г лаза мисс Рокко потемнели.

— Не думаю, что есть доказательства.

— Строго между нами. Они правдоподобны? Вы ведь ее хорошо знаете.

— Викки — моя подруга, поэтому я не могу быть беспристрастной... — Она постучала ластиком по подбородку. — Ей очень тяжело.

Больше мисс Рокко ничего не сказала. Она проводила меня до двери, улыбнулась:

— Я хочу, чтобы вы кое-что передали от меня Кевину. Скажите ему, что я его раскусила.

Я тоже часто лелеяла это убеждение, но никогда бы не стала говорить о нем таким бодрым тоном.

Желая предотвратить юридические действия, школьный совет Найака провел в Гладстон-Хай закрытые дисциплинарные слушания, на которые были приглашены только родители четверых учащихся Викки Пагорски. Чтобы снизить пафосность происходящего, собрание состоялось в обычной классной комнате. Однако событие выходило за рамки обычного, и другие три матери принарядились. (Я поняла, как жестоко ошибалась в представлении о родителях Ленни Пуга, с которыми никогда не встречалась. Я выискивала взглядом жирную «белую шваль», живущую в трейлере и одевающуюся в кричаще-яркий полиэстер. Позже оказалось, что его отец — мужчина, похожий на банкира, в костюме в тонкую белую полоску, а мать — рыжеволосая, интеллигентного вида красотка в неброском костюме явно от известного дизайнера. Так что всем нам приходится нести свой крест.) Школьный совет и тучный директор Доналд Бивонз, символизирующие незыблемость нравственных устоев, расположились на складных стульях вдоль одной стены, а нас, родителей, словно подростков, посадили за ученические стопы. Лицом к нам на четырех складных стульях сбоку от учительского стола сидели два нервничавших незнакомых мне подростка, Кевин и Ленни Пуг. Ленни все время наклонялся к Кевину и что-то шептал, прикрывая рот рукой. С другой стороны стола сидела женщина, которая, на мой взгляд, могла быть только Викки Пагорски.

Вот и полагайся на подростковые описания. Никак не старая карга; пожалуй, ей не было и тридцати. Я никогда бы не назвала ее груди большими, а попу — здоровой, хотя у нее была довольно крепкая фигура, как у женщины, съедающей свои хлопья на завтрак. Привлекательная? Трудно сказать. Курносая, веснушчатая, похожая на беспомощную, невинную девчонку. Некоторым мужчинам такие нравятся. Блеклый, коричневато- серый костюм, несомненно, был надет ради этого собрания. Наверняка ее подруга Дана Рокко отсоветовала джинсы в обтяжку и блузку с глубоким декольте. Очень жаль, что Пагорски ничего не сделала со своими волосами, густыми и кудрявыми; они торчали во все стороны и придавали ей легкомысленный вид. И очки были выбраны неудачно. Из-за круглых стекол в слишком большой оправе ее глаза казались выпученными. В них застыло выражение изумленного непонимания. Руки нервно сплетены, колени крепко сжаты под прямой шерстяной юбкой. Она напомнила мне назовем-ее-Элис после того, как Кевин прошептал ей я-не-хотела-знать-что на выпускном балу в восьмом классе.

Когда председатель школьного совета Алан Стрикланд призвал наше маленькое собрание к порядку, в комнате уже царила неприятная тишина. Стрикланд понадеялся так или иначе прояснить ситуацию без передачи дела в суд. Он сказал, что совет серьезно относится к подобным вещам, и пустился в разглагольствования о преподавании и доверии. Как он подчеркнул, он не хочет, чтобы все сказанное в этот вечер вышло за пределы этой комнаты до тех пор, пока совет не решит, какие принять меры, если потребуется. Стенографические записи предназначены только для внутреннего использования. Противореча собственной риторике, он объяснил, что мисс Пагорски отказалась от присутствия своего адвоката. А затем он попросил Кевина занять место на стуле перед учительским столом и просто рассказать нам, что случилось в тот октябрьский ранний вечер в классе мисс Пагорски.

Кевин также осознал важность дресскода и надел простые слаксы и рубашку нормального размера. Сгорбившись и отводя глаза, шаркающей походкой, как перед разговором с нами, он подошел к стулу.

— Вы говорите о том дне, когда она попросила меня остаться после школы, так?

— Я никогда не просила его остаться после школы, — выпалила Пагорски. Ее голос дрожал, но звучал на удивление убедительно.

— Вам предоставят возможность высказаться, мисс Пагорски, — сказал Стрикланд. — А пока мы выслушаем Кевина, хорошо? — Он явно хотел провести слушания спокойно и цивилизованно, а я мысленно пожелала ему удачи.

— Ну, не знаю, — сказал Кевин, покачивая опущенной головой. — Просто это было как-то интимно, вы понимаете? Я не хотел никому ничего говорить, но потом мой папа стал задавать вопросы, и я, ну, я рассказал ему.

— Рассказал ему о чем? — ласково спросил Стрикланд.

— Ну... то, что я уже рассказал мистеру Бивонзу. — Кевин сжал ладони коленями и уставился в пол.

— Кевин, я понимаю, как тебе трудно, но нам необходимы детали. От этого зависит карьера твоей учительницы.

Кевин взглянул на тебя:

— Папа, это обязательно?

— Боюсь, что так, Кев, — сказал ты.

— Ну, мисс Пагорски всегда была ко мне внимательна, мистер Стрикланд. Очень внимательна. Всегда спрашивала, не нужно ли помочь мне выбрать эпизод или не нужно ли подавать мне реплики, чтобы я запомнил свои... А я никогда не думал, что заслуживаю это, но она говорила, что я великий актер и ей нравится мое «драматическое лицо» и моя «крепкая фигура» и что с моей внешностью я мог бы сниматься в кино. Я в этом не разбираюсь. Но я не желал ей неприятностей.

— Выводы сделаем мы, Кевин, а ты просто расскажи, что случилось.

— Понимаете, она несколько раз спрашивала, не могу ли я остаться после уроков, чтобы она натаскала меня на мою роль, но раньше я всегда говорил, что не могу. То есть я обычно мог, мне особенно нечего было делать, но просто я... мне было как-то неловко. Я не знаю почему, просто было странно, когда она подзывала меня к своему столу после урока и как будто снимала ниточки с моей рубашки, но я не уверен, что они там действительно были. Или она бралась за кончик моего ремня и запихивала его обратно в петлю.

— С каких это пор Кевин носит ремень? — прошептала я, но ты зашикал на меня.

—...А в тот раз она уж очень настаивала, как будто я должен, как будто это часть классной работы или вроде того. Я не хотел идти... я говорил вам, я не знаю почему, я просто не хотел... но похоже, что в тот раз у меня не было выбора.

Почти вся эта речь была адресована линолеуму, но время от времени Кевин исподлобья поглядывал на Стрикланда, а Стрикланд ободряюще кивал ему.

— Ну, я прождал часов до четырех, так как она сказала, что после звонка у нее дела, а к тому времени уже почти никого в школе не осталось. Я прошел в ее класс, и мне показалось странным, что она переоделась после нашего урока. То есть она переодела только блузку, теперь это была такая майка с низким вырезом и очень обтягивающая. И я мог видеть ее... ну, вы знаете.

— Ее что?

— Ее... соски, — сказал Кевин. — Ну, я и говорю: «Вы хотите, чтобы я прочитал свой монолог?» А она встала и закрыла дверь. И заперла ее. Она сказала: «Нам необходимо уединение, не так ли?» А я сказал, что мне все равно. Потом я спросил, читать ли с самого начала, а она сказала: «Сначала мы должны поработать над твоей осанкой». Она сказала, что я должен научиться говорить с помощью диафрагмы, вот здесь, и положила ладонь на мою грудь и не убрала. Потом она сказала, что надо стоять очень прямо, и положила другую руку мне пониже спины и прижала и вроде как погладила. Я уверен, что стоял прямо. Я помню, как затаил дыхание. Я нервничал. Потом я начал монолог из «Коня»... вообще-то я хотел прочитать из Шекспира. «Быть или не быть». Я думал, что это клево.

— Все в свое время, сынок. Что было дальше?

—Кажется, она прервала меня всего после двух или трех строчек. Она сказала: «Не забывай, что пьеса о сексе. Когда он ослепляет лошадей, это эротическое искусство». А потом она начала спрашивать, видел ли я когда-нибудь лошадей, больших лошадей с близкого расстояния... не кастрированных животных, а жеребцов. И замечал ли я, какие у них большие... простите, вы правда хотите, чтобы я повторил ее слова, или мне просто, ну, вы знаете, подвести итог?

— Лучше повтори ее слова так точно, как запомнил.

— Ладно, вы сами напросились. — Кевин сделал глубокий вдох. — Она хотела знать, видел ли я когда-нибудь конский пенис. Какой он большой. И все это время я чувствовал себя... странно. Тревожно. А она положила ладонь на мою... э... ширинку. И поглаживала через джинсы. И я очень смутился из-за всех этих разговоров. Я... немного возбудился.

— Ты имеешь в виду эрекцию, — сурово констатировал Стрикланд.

— Послушайте, я что, должен продолжать? — взмолился Кевин.

— Если можешь, то лучше бы закончить эту историю.

Кевин уставился в потолок, скрестил ноги, забарабанил носком правой кроссовки по носку левой.

— Ну, я сказал: «Мисс Пагорски, может, мы займемся этой сценой в другой раз, потому что мне уже пора». Я не знал, что сказать о ее руке, поэтому говорил, что, может, надо прекратить, что я хочу прекратить, что я должен идти. Потому что мне это казалось неправильным, и вы понимаете, она мне нравится, но не так нравится. Она могла бы быть моей матерью или что-то вроде.

— Давай-ка проясним, — сказал Стрикланд. — Юридически это очень важно, потому что ты несовершеннолетний. Но кроме того, что тебе всего пятнадцать лет, это были нежелательные заигрывания, правильно?

— Ну да. Она некрасивая.

Пагорски вздрогнула. Так дергается маленький зверек, когда в него, уже мертвого, стреляют из пистолета большого калибра.

— Итак, она не прекратила? — спросил Стрикланд.

— Нет, сэр. Она начала тереть вверх-вниз по джинсам, приговаривая: «Иисусе...» Я прошу прощения, мистер Стрикланд, но вы сами просили... Она сказала, что каждый раз, как она видит лошадиный пенис, ей хочется его сосать. И вот тогда я...

— Извергнул семя.

Кевин опустил голову и снова уставился на свои колени.

— Да. Это было ужасно. Я просто выбежал из класса. После этого я пару раз прогулял ее уроки, но потом я вернулся и постарался вести себя как ни в чем не бывало, потому что не хотел испортить среднюю оценку.

— Как испортить? — пробормотала я. — Получить еще одно «хорошо»?

Ты бросил на меня мрачный взгляд.

— Я знаю, как тебе было нелегко, Кевин, и мы хотим поблагодарить тебя за сотрудничество. Теперь

иди на свое место.

— Можно мне сесть с родителями? — попросил он.

— Посиди пока с другими мальчиками. Возможно, нам придется задать тебе еще несколько вопросов. Я уверен, твои родители гордятся тобой.

Кевин поплелся на свой насест со стыдливым видом... отличный штрих. В помещении воцарилась мертвая тишина. Родители посматривали друг на друга и качали головами. Это был прекрасный спектакль. Не могу притворяться, что он не произвел на меня впечатление.

Но тут я перевела взгляд на Викки Пагорски. В начале показаний Кевина она как-то сдавленно попискивала или открывала рот от изумления, но, когда все закончилось, ей было не до притворства, а ведь она преподавала театральное искусство. Она обмякла на своем складном стуле так, будто у нее вообще не было костей, и я испугалась, что она вот-вот свалится, даже кудряшки поникли.

Стрикланд повернулся к ней с отчужденным видом:

— Мисс Пагорски, вы утверждаете, что ничего подобного никогда не происходило.

— Да... — Она откашлялась. — Верно.

— Вы представляете, почему Кевину пришло в голову рассказать такую историю, если это неправда?

— Нет. Я не понимаю. Класс Кевина необычайно талантлив, и я думала, что нам всем очень весело. Я уделяла много индивидуального внимания...

— Похоже, что у Кевина проблема именно с индивидуальным вниманием.

— Я со всеми учащимися занимаюсь индивидуально!

— О, мисс Пагорски, будем надеяться, что нет, — печально сказал Стрикланд. Раздались смешки. — Далее вы заявляете, что не приглашали Кевина остаться после уроков?

— Отдельно нет. Я объявила всему классу, что, если они хотят после уроков репетировать в моем кабинете, я предоставлю им такую возможность.

— Значит, вы все-таки пригласили Кевина остаться после уроков. — Пагорски быстро и бессвязно залепетала, но это Стрикланда не остановило. — Вы когда-либо восхищались внешностью Кевина?

— Возможно, я что-то говорила о поразительных чертах его лица, да. Я пытаюсь внушить своим учащимся уверенность...

— Как насчет декламации «с помощью диафрагмы»? Вы это говорили?

— Ну да...

— И вы клали вашу ладонь на его грудь, чтобы показать, где находится диафрагма?

— Возможно, но я никогда не касалась его...

— Или ниже спины, когда «улучшали» его осанку?

— Возможно. Он горбится, и это разрушает его...

— Как насчет отрывка из «Коня»? Его предложил Кевин?

— Я порекомендовала.

— Почему не из «Нашего города» или Нила Саймона, не таких скабрезных?

— Я пытаюсь найти пьесу, близкую учащимся, в которой говорится о том, что для них важно...

— О сексе.

— Ну, среди прочего, конечно... — Она разволновалась.

— Вы называли содержание этой пьесы эротичным?

— Может быть, возможно, да! Я думала, что драма о подростковой сексуальности и вызываемом ею замешательстве близка...

— Мисс Пагорски, вас лично интересует подростковая сексуальность?

— А кого нет? — воскликнула она. (Кто-то должен был одернуть бедняжку. Уж очень настойчиво она рыла себе могилу.) — Но «Конь» не откровенно эротичен, это всего лишь символизм...

— Символизм, который вы жаждали объяснить. И вы говорили о конях с Кевином?

— Конечно, пьеса...

— Вы говорили о жеребцах, мисс Пагорски.

— Ну, мы обсуждали, почему они стали повсеместными символами половой потенции...

— И что же делает их такими символами?

— Ну, они мускулистые и очень красивые. И сильные, и ловкие...

— Как мальчики-подростки, — язвительно закончил за нее Стрикланд. — Вы когда-либо привлекали внимание к конскому пенису? К его размеру?

— Вероятно. Как можно это проигнорировать? Но я никогда не говорила...

— Да, совершенно ясно, что некоторые не могут это игнорировать.

—Вы не понимаете! Они молоды и быстро теряют интерес. Мне необходимо было что-то делать, чтобы им не было скучно!

Стрикланд словно только этого и ждал.

— Да, хорошо. Похоже, вы в этом преуспели.

Смертельно побледневшая Пагорски повернулась к нашему

сыну:

— Что я тебе сделала?

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — вмешался Стрикланд. — Но мы выслушали еще не все показания, и у вас будет возможность ответить. Леонард Пуг?

Ленни пошептался с Кевином и вразвалочку подошел к центральному стулу. Я уже не сомневалась, что вот-вот кто-нибудь из парней начнет извиваться в агонии — ах, Пагорски вселила в него злой дух.

— Леонард, ты тоже встречался с преподавательницей театрального искусства после уроков?

— Да, похоже, она не может обойтись без конференции, — сказал Ленни со своей мерзкой ухмылкой. Его нос снова воспалился, левая ноздря покраснела и распухла. Ленни недавно коротко постригся и с одной стороны выбрил букву «Z». Когда я спросила его, что означает эта буква, он сказал «Что угодно», на что мне пришлось указать, что тогда надо было выбрить букву «Ч».

— Можешь рассказать нам, что случилось?

— Точно как сказал Кевин. Я думал, мы просто порепетируем, и все. Вхожу я в класс, а она закрывает дверь. На ней очень короткая юбка, ну почти видно ягодицы. — Денни слегка переигрывал.

— А вы действительно что-то репетировали? — спросил Стрикланд, хотя Денни явно не нуждался в подсказке. Более того, подробности оказались его сильной стороной.

— Мы действительно кое-что репетировали! — заявил Денни. — Она сказала: «Ты сидишь в заднем ряду. Я смотрю на тебя и иногда становлюсь такой мокрой, что просто невмоготу!»

Похоже, Стрикланда стало подташнивать.

— Делала ли мисс Пагорски что-то, что казалось тебе неприличным?

— Ну, вот как она сидит на краю своего стола? Ноги широко разведены. Я подхожу к столу и вижу, что на ней нет трусов. Как широко открытое забрало. Все красное и волосатое и ну, вы знаете... капает...

— Леонард, давай просто придерживаться фактов... — Стрикланд массировал лоб.

Отец Ленни крутил свой галстук; рыжеволосая обвиняемая закрывала лицо руками.

— В общем, она говорит: «Хочешь? Я смотрю, как топорщатся твои штаны, и не могу убрать руки от своей киски...»

— Пожалуйста, следи за своей речью! — сказал Стрикланд, делая отчаянные знаки стенографистке.

— «...Если ты немедленно не разделаешься со мной, мне придется засунуть этот ластик в мою дырку и довести себя до оргазма!»

—Леонард, достаточно...

— Девчонки здесь довольно неподатливые, поэтому я не собирался отказываться от бесплатной киски. Ну, я ее и трахнул прямо на столе, и слышали бы вы, как она умоляла дать ей пососать меня...

—Леонард, немедленно сядь на свое место.

Всем было неловко. Ленни потащился к своему стулу, а Стрикланд объявил, что совет для одного вечера наслушался достаточно, и поблагодарил всех за то, что пришли. Он снова предупредил, чтобы мы не распускали слухи до принятия решения. Нас известят, какие меры будут приняты по этому делу.

Только после того, как мы втроем погрузились в твою машину, ты сказал Кевину:

— Знаешь, твой друг выставил тебя лжецом.

— Идиот, — проворчал Кевин. — Я не должен был рассказывать ему, что произошло с Пагорски. Он во всем меня копирует. Просто мне необходимо было с кем-то поделиться.

— Почему ты сразу не пришел ко мне? — спросил ты.

— Это было непристойно! — сказал Кевин, обмякнув на заднем сиденье. — Я совершенно растерялся. Не надо было никому рассказывать. Ты заставил меня это сделать.

— Наоборот. — Ты обернулся к нему. — Кевин, если поведение твоей учительницы выходит за рамки приличий, я хочу об этом знать. И я хочу, чтобы школа об этом знала. Тебе нечего стыдиться. Разве что твоего выбора друзей. Ленни — лжец. Тебе следовало бы держаться от него подальше.

— Да, — сказал Кевин. — Как от Китая.

За весь обратный путь я не вымолвила ни слова. Когда мы приехали домой, я предоставила тебе поблагодарить Роберта за то, что он усыпил Селию без моих сорокапятиминутных уговоров. Мне не хотелось ни на секунду открывать рот, как не хотелось бы проткнуть даже самую маленькую дырочку в надутом шарике.

— Кев, есть хочешь? — предложил ты, когда Роберт ушел. — Или содовой?

— He-а. Пойду к себе. Выйду, когда будет не так стыдно. Лет через пятьдесят. — Не в пример театральной меланхолии грядущих недель, он казался искренне подавленным. Словно страдал от затянувшегося чувства несправедливости, свойственного теннисисту, который доблестно сражался в парном турнире, но проиграл из-за неумелого партнера.

Ты стал деловито убирать грязную посуду в посудомоечную машину, слишком сильно гремя столовыми приборами.

— Бокал вина?

Я отрицательно покачала головой. Ты пристально взглянул на меня; я всегда выпивала бокал-другой перед сном, а этот вечер был особенно напряженным. Но вино развязало бы мне язык. А я все еще не чувствовала в себе сил открыть рот. Мы уже переживали подобную ситуацию, а я так и не избавилась от дурных предчувствий; я точно знала, что повторять ее не следовало. То

есть мы не могли бесконечно крутиться в столь разных параллельных вселенных без того, чтобы в конце концов не оказаться в совершенно разных местах уже в самом земном, самом буквальном смысле слова.

Мой отказ от бокала вина ты воспринял как враждебность, как вызов устоявшемуся распределению ролей: я была семейным любителем алкоголя, ты довольствовался пивом.

— Неблагоразумно было извиняться перед Пагорски после слушаний, — начал ты после мстительного глотка пива. — Это может сыграть на руку защите, если дело закончится судом.

— Дело не закончится судом, — сказала я. — Мы не станем выдвигать обвинения.

— Ну, я сам предпочел бы не подвергать Кевина такому испытанию. Однако, если школьный совет разрешит этой извращенке преподавать...

—Так больше не может продолжаться. — Даже я не была вполне уверена, что имела в виду, хотя

чувство было очень сильным. Ты ждал моих пояснений. — Дело зашло слишком далеко.

— Ева, что зашло слишком далеко? Не тяни, говори.

Я облизала губы.

— Раньше это по большей части касалось нас. Моя стена, оклеенная картами. А потом разные мелочи... вроде расчесанной экземы. Однако теперь все серьезнее: глаз Селии, карьера учительницы. Я не могу смотреть на это иначе. Даже ради тебя.

— Если карьера этой дамочки под угрозой, ей некого винить, кроме самой себя.

— Я думаю, мы должны послать его в пансион. Какой-нибудь старомодный пансион со строгими правилами. Никогда не представляла, что скажу это, но, может, даже в военное училище.

— Что? Наш сын подвергся сексуальному насилию, а ты хочешь наказать его учебным лагерем? Господи Иисусе! Если бы какой-нибудь подонок приставал к Селии, ты бросилась бы в полицейский участок заполнять заявление! Ты названивала бы в «Нью-Йорк тайме» и в десяток групп поддержки жертв насилия. Тебе и в голову бы не пришла какая-то школа в Аннаполисе; ты никогда не отпустила бы Селию от своей юбки!

— Потому что, если бы Селия сказала, что к ней кто-то приставал, то в реальности положение было бы гораздо более угрожающим. Селия скорее позволит какому-нибудь грязному уроду годами трогать ее, чем станет навлекать неприятности на милого человека.

— Понимаю! Типичные двойные стандарты. Когда лапают девочку, это ужасно: спрячьте подонка за решетку. Но когда женщина соблазняет мальчика, о боже, как ему повезло, это его первый опыт, держу пари, он чертовски наслаждался! Ну, только то, что мальчик реагирует — чисто физический рефлекс, — вовсе не значит, что он не подвергся унизительному насилию!

Я прижала указательный палец ко лбу.

— Пусть мне повезло в бизнесе, но я никогда не считала себя очень умной. Истоки ума Кевина следует искать в другом месте. Ты должен по меньшей мере допустить возможность того, что это садистское обвинение — ложь.

— Только потому, что Ленни Пуг все наврал...

— Ленни не наврал, он просто не выучил свою роль. Он ленив и, похоже, паршивый актер. Однако Кевин отлично вымуштровал остальных мальчиков.

— Чушь собачья!

— Он не должен был называть ее «некрасивой». — Я содрогнулась от воспоминаний. — Он повернул нож в ране.

— Какая-то нимфоманка соблазняет нашего сына, а ты думаешь только...

— Он сделал одну ошибку, ты не заметил? Он сказал, что она заперла дверь. Потом он заявил, что «выбежал» после того, как она сделала с ним то, что хотела. Видишь ли, те двери не запираются изнутри. Я проверила.

— Большое дело! Она не буквально заперла дверь! Он очевидно чувствовал себя в ловушке. И уж если на то пошло, зачем Кевину понадобилось сочинять эту историю?

Я пожала плечами:

— На этот вопрос я ответить не могу. Но все сходится.

— С чем?

— Со злобным и опасным маленьким мальчиком.

Ты пристально посмотрел на меня:

— Ну, я не могу понять, кого ты пытаешься оскорбить — меня или его, или это какое-то неосознанное самобичевание.

— Сегодняшняя «охота на ведьм» была слишком мучительной. Можем исключить самобичевание.

— Ведьмы — миф. Педофилы реальны, как грех. С первого взгляда на ту психопатку можно сказать, что она нестабильна.

— Она типична. Она хочет, чтобы ученики ее любили. Она завоевывает их расположение, нарушая правила, выбирая пикантные пьесы и употребляя на уроке неприличное слово. Может, ей даже нравится, что они таращатся на нее немного, но не такой же ценой. И нет ничего незаконного в трогательности.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 55; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!