Идеология политического террора в России во второй половине ХIХ века 1 страница

Часть II

Часть I

А.В.Зайков, 2017 г.

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН

Для студентов 1-го курса заочного отделения юридического факультета Гуманитарного университета

1. Общие черты древневосточных цивилизаций. Деспотическая монархия

2. Древнеегипетское государственное устройство. Суд и право древнего Египта

3. Развитие месопотамского государства. Вавилонский вариант деспотической монархии

4. Суд и право древней Вавилонии во времена Хаммурапи

5. Античный полис. Спартанское государственное устройство. Афинское государственное устройство

6. Судоустройство и судопроизводство классических Афин

7. Конституция римской республики: комиции, сенат, система магистратур

8. Государственное устройство Рима в период империи

9. Источники римского права. Кодификация римского права

10. Государство и право франков и англо-саксов. Салическая правда. Англо-саксонские правды

11. Французская государственность в средние века

12. Суд и право средневековой Франции

13. Государство средневековой Англии

14. Судебная организация средневековой Англии. Возникновение суда присяжных. Право средневековой Англии

15. Германская государственность в средние века: Священная римская империя; олигархия курфюрстов; германский абсолютизм

16. Суд и право средневековой Германии

17. Католическая церковь и каноническое право в средневековой Европе

18. Рецепция римского права в средневековой Европе

1. Английская буржуазная революция.Реставрация Стюартов и формирование системы конституционной монархии в Англии. " Habeas corpus Act"

2. "Золотой век" английского парламента; ответственное правительство. Парламент в XIX – начале XX в.

3. Право Англии в XVII – начале XX в. Судебная реформа 70^х – 80^х гг. XIX в.

4. Война за независимость в Северной Америке, "Декларация независимости США", "Статьи конфедерации". Принятие "Конституции США"; первый цикл поправок

5. Конгресс и Президент США. Верховный суд США; доктрина Маршалла

6. Конфликт между северными и южными штатами и гражданская война в США; второй цикл конституционных поправок

7. Право США в конце XVIII – начале ХХ в.

8. Великая французская революция: период конституционной монархии, правление жирондистов и якобинская диктатура

9. Директория; консульство и империя Наполеона Бонапарта

10. Реставрация Бурбонов; Хартия 1814 г.; Хартия 1830 г.

11. Вторая республика и Вторая империя во Франции

12. Третья республика во Франции

13. Право Франции в конце XVIII – ХIХ в.

14. Развитие германской государственности в XIX в.

15. Право Германии в XIX – начале ХХ в.

16. Эволюция партийной и парламентской системы Великобритании в XX веке

17. Французская государственность в ХХ в.

18. Германская государственность в ХХ в.

В прокламации Петра Заичневского «Молодая Россия» впе­рвые в России убийство открыто признавалось нормальным средством достижения социальных и полити­ческих изменений. «Мы изучали историю Запада, и это изучение не прошло для нас даром; мы будем последовательнее не только вели­ких революционеров 92 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного поряд­ка приходится пролить втрое больше крови, чем про­лито якобинцами в 90-х годах». Был определен и первоочередной объект террора: «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим ве­ликое знамя будущего, знамя красное и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» двинемся на Зимний дворец ис­треблять живущих там. Может случиться, что все дело кончится одним истреблением императорской фами­лии, т.е. какой-нибудь сотни, другой людей...». Указывая на связь царя с «императорской партией», угнетающей народ, автор замечал: «Ни он без нее, ни она без него существо­вать не могут. Падет один – уничтожится и другая». В самодержавном го­сударстве, где власть монарха кажется абсолютной, физическое устранение ее носителя должно привести к разрушению политической систе­мы в целом. Террор – не самодовлеющее средство борьбы, это неизбежный фрагмент при захвате власти и действенное средство для ее удержания. Очень скоро другие люди, настроенные столь же ради­кально, как якобинец Зайчневский, раз­вивая взгляды о необходимости истребления полити­ческих противников, создадут целую систему идеологического обоснования терроризма и перейдут от теории к практике в невиданных еще в мировой истории масштабах.

Соблазн террористической идеи, кроме того, что ее реализация вела кратчайшим путем к цели, заключался еще и в ее своеобразной «гуманности». С одной стороны, истребление «сотни, другой» людей, а с другой, если придется издать крик: «В топоры!» – «...тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта под­лая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по городам и селам! Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против, тот наш враг, а вра­гов следует истреблять всеми способами!»

«Молодая Россия» сыграла на руку прежде всего реакционным элементам в правительстве, сторонникам полицейско-репрессивных мер для по­давления общественного движения. «Молодую Рос­сию» связали с петербургскими пожарами 1862 года. Герцен писал об известном теоре­тике и практике шпионажа И. П. Липранди, отстав­ленном от дел: «Для него «Молодая Россия» – точка опоры, и он поплелся устраивать свою карьеру да поправлять свои дела». Герцен считал: «все это страшное дело, поставившее Российскую им­перию и Невский проспект на край социального ка­таклизма, разорвавшее последнюю связь между хрони­ческим и острым прогрессом, сводится на юношеский порыв, неосторожный, несдержанный, но который не сделал никакого вреда и не мог сделать. Жаль, что молодые люди выдали эту прокламацию, но ви­нить мы их не станем. Ну что упрекать молодости ее молодость, сама пройдет, как поживут... Горячая кровь, а тут святое нетерпение, две-три неудачи – и страшные слова крови и страшные угрозы срываются с языка. Крови от них ни капли не пролилось, а если прольется, то это будет их кровь – юношей-фанати­ков». Герцен акцентировал внима­ние на возрастной природе революционного мак­симализма: «Кто знаком с возрастом мыслей и выра­жений, тот в кровавых словах «Юной России» узнает лета произносящих их. Террор революций со своей грозной обстановкой и эшафотами нравится юношам, так, как террор сказок с своими чародеями и чудови­щами нравится детям. Террор легок и быстр, гораздо легче труда, освобождает деспотизмом, убеждает гильотиной. Террор дает волю страстям, очи­щая их общей пользой и отсутствием личных видов. Оттого-то он и нравится гораздо больше, чем само-обуздание в пользу дела».

Несомненно, что идея цареубийства активно об­суждалась в радикальных кружках первой половины 1860-х годов. «Мысль об уничтожении императорской партии и главы ее Александра II была уже выска­зана в ряде революционных прокламаций. Конкретные очертания план цареубийства начал принимать в орга­низации Н. А. Ишутина, И. А. Худякова. Большинство ее участников не сомневалось в це­лесообразности такого акта. Разногласия вызывали лишь сроки и условия осуществления покушения. Если верить показаниям Ишутина в следственной комис­сии, цареубийство планировалось в том случае, если правительство откажется по требованию революционе­ров «устроить государство на социалистических нача­лах». Террористический акт должен был осуществить один из членов специальной глубоко законспирированной группы с названием «Ад». Наличие планов о создании «Ада» подтвердил на следствии ишутинец Д. А. Юрасов. Он показал, что члены «Ада» должны были «находиться во всех гу­берниях и должны знать о настроении крестьян и лиц, которыми крестьяне недовольны, убивать или отрав­лять таких лиц, а потом печатать прокламации с объ­яснением, за что убито лицо». Намерение убивать особо ненавистных крестьянам лиц, с последующим разъяснением мотивов терактов напоминает анархистскую «пропаганду дейст­вием». Одной из функций «Ада» должен был стать надзор за деятельностью прочих членов организации. Если они отклоняются от правильного пути и не реагируют на предупреждения, отступники наказываются смертью. «Член «Ада» дол­жен был в случае необходимости жертвовать жизнию своею, не задумавшись», «жертвовать жизнию других, тормозящих дело и меша­ющих своим влиянием». Убийст­во царя «извинительно и необходимо», так как «госу­дари и их фамилии не так легко откажутся от своей власти» и во избежание кровопролития «лучше пожер­твовать жизнию нескольких царственных особ».

4 апреля 1866 года Д. В. Каракозов стрелял в Александра II, открыв тем самым эпоху терроризма в России. Это неудачное во всех отношениях покушение оказало на русскую революционную мысль и на развитие террористической идеи влияние. Реакция народа и обще­ства оказалась прямо противоположной той, на кото­рую рассчитывал террорист. А. А. Шилов писал, что «события показали прежде всего, что вы­стрел 4 апреля был преждевременным, что идея царизма была еще очень популярна в массах и что Александр II был еще окружен ореолом «царя-освободителя». Поку­шение вызвало взрыв энтузиазма, патриотизма и верно­подданнических чувств, и нельзя сказать, чтобы патрио­тические манифестации были только проявлением ка­зенного восторга. Со всех концов России неслись выра­жения сочувствия Александру II и негодования на «зло­дея», поднявшего руку на «помазанника божьего».

Реакция вольной печати на выстрел Каракозова проанализирована в монографии Е. Л. Рудницкой «Рус­ская революционная мысль: Демократическая печать. 1864–1873» (М., 1984). Рудницкая отмечает, что на стра­ницах вольной печати в связи с покушением дебатиро­вались два основных вопроса: I) «Допустим ли террорис­тический метод как средство революционной борьбы во­обще? 2) Насколько каракозовский выстрел был связан с деятельностью революционного подполья – вытекал ли он из этой деятельности... или же должен рассматри­ваться как изолированное действие одиночки?». Герцен на оба вопроса дал отрицательный ответ. В первом своем отклике на покушение он заявил, что «мы ждали от него бедствий, нас возмущала ответст­венность, которую брал на себя какой-то фанатик... Только у диких и дряхлых народов история пробивает­ся убийствами».

Н. Я. Николадзе в брошюре «Правитель­ство и молодое поколение» по поводу выстрела 4 ап­реля 1866 г.» писал: «направление и убеждения со­временного молодого поколения положительно ис­ключают всякую мысль о всяких покушениях и тому подобных поступках», «выходки вроде выстрела 4 апреля решительно не вхо­дят в программу современного молодого поколения». Это «фальшивое направление», «ненужное, бесполез­ное», оно вызвано невозможностью «разумной общественной деятельности». Николадзе считал покушение результатом «печальной необходимости», к которой «часть молоде­жи поколения приведена правительством».

Но не все российские револю­ционеры отнеслись к покушению Каракозова отрица­тельно. Резкую «отповедь» Герцену дал лидер «молодой эмиграции» А. А. Серно-Соловьевич в бро­шюре «Наши домашние дела»: «Нет, г[осподин] осно­ватель русского социализма, молодое поколение не простит вам отзыва о Каракозове, – этих строк вы не выскоблите ничем». Выстрел Каракозова, – вспоминала Е. К. Брешковская, – был ударом, удивившим, поразившим одних, смутившим, вогнавшим в раздумье других. Пусть руга­ют и поносят Каракозова; пусть родные его стыдятся фамилии своей; пусть вся Россия распинается в пре­данности царю и подносит ему адреса и иконы! А он все-таки наш, наша плоть, наша кровь, наш брат, наш друг, наш товарищ!». Преобладание террористических настроений в крупнейшей революционной организа­ции конца 1860-х годов «Сморгонской академии» отмечают Б. П.Козьмин и Е. Л.Рудницкая: «идейно-политическая платформа этого объединения была близка тем установкам ишутинцев, которые связывали с цареубийством активизацию на­родных масс, приближение революционного взрыва».

Радикальная среда конца 1860-х годов породила первую в России последовательно тер­рористическую организацию: «Народную расправу» и текст «Катехизис революционера», созданные С. Г. Нечаевым. В первом номере «Народной расправы» Нечаев писал: «Начинание нашего святого дела положено утром 4 апреля 1866 года Дмитрием Владимировичем Каракозовым. Дело Каракозова надо рассматривать, как пролог. Постараемся, друзья, чтобы поскорее наступила и сама драма». Самого царя Нечаев предполагал оставить жить «до наступления дней мужицкого суда. Пусть же живет наш палач, разоритель и мучитель народа, осмелившийся называться его освободителем, пусть он живет до той поры, до той минуты, когда разразит­ся гроза народная, когда сам истерзанный им чернора­бочий люд, воспрянув от долгого, мучительного сна, торжественно произнесет над ним свой приговор, когда вольный мужик, разорвав цепи рабства, сам не­посредственно размозжит ему голову вместе с нена­вистной короной в дни народной расправы». Цареубийство могло быть вызвано лишь какой-либо «безумно-нелепой» мерой или фак­том, в котором будет заметна личная инициатива императора. Терроризм Нечаев считал обязательным атрибутом революционной организации. Он писал: «...Мы поте­ряли всякую веру в слова; слово для нас имеет значе­ние только, когда за ним чувствуется и непосредствен­но следует дело. Но далеко не все, что называется делом, есть дело. Например, скромная и чересчур ос­торожная организация тайных обществ, без всяких внешних, практических проявлений, в наших глазах не более, чем мальчишеская игра, смешная и отврати­тельная. Фактическими же проявлениями мы называ­ем только ряд действий, разрушающих положительно что-нибудь: лицо, вещь, отношение, мешающие на­родному освобождению». Далее выяснялось, что и в теории, и на практике эта разрушительная деятель­ность должна была сводиться к убийствам или устра­шению отдельных «лиц».

Призывая вышедшую из народа и вполне прочувст­вовавшую его боли молодежь обратить все внимание и силы на «уничтожение всех тех ясно бросающихся в глаза препятствий, которые могут особенно помешать восстанию и затруднять его ход», Нечаев перечислил главнейшие из этих препятствий: «1) Те из лиц, занимающих высшие, правительст­венные должности и сосредоточивающих власть над военными силами, которые особенно усердно выпол­няют свои начальнические обязанности. 2) Люди, обладающие большими экономическими силами и средствами и употребляющие эти силы ис­ключительно для себя и своего сословия, или для по­собий государству. 3) Люди, рассуждающие и пишущие по найму, т.е. публицисты, подкупленные правительством и литера­торы, лестью и доносами надеющиеся добиться до ад­министративных подачек». Подход к раз­личным категориям «препятствий» был дифференци­рованным. Если «первых» предполагалось «истреблять без всяких рассуждений», то у вторых «надо отбирать их экономические силы и средства и употреблять для дела народного освобождения; а в случае невозмож­ности отобрания, следует уничтожать эти силы и сред­ства».

В публицистике Нечаева появляются идеи, впоследствии реализованные в практике экспроприации, аграрного и фабрич­ного террора. В «Катехизисе революционера», в разделе, озаглавлен­ном «Отношение революционера к обществу»: «Все это поганое общество должно быть раздробле­но на несколько категорий. Первая категория – неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен то­вариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революцион­ного дела, так, чтобы предыдущие нумера убрались прежде последующих». «При составлении такого списка должно руковод­ствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе». «Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти... полезными, способствуя к возбуждению на­родного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Должны быть уничтожены люди, особенно вредные для рево­люционной организации, внезапная и насиль­ственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергич­ных деятелей, потрясти его силу». Ко второй категории были отнесены люди, «кото­рым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта». Относительно лиц последующих четырех кате­горий – «высокопоставленных скотов», на их счастье не отличающихся «особенным умом и энергиею», ли­бералов, конспираторов и революционеров «в празд­но-глаголющих кружках и на бумаге», женщин и т.д. – смертоубийство не предусматривалось, их всего-навсего собирались использовать для революционных

На страницах «Народной расправы»: «... мы безотлагательно примемся за истребление... тех извергов в блестящих мундирах, обрызганных народ­ной кровью, что считаются столбами го­сударства; тех, которые устраивали и устраивают из­биение поднимающегося крестьянского люда; тех ад­министративных пиявиц, непрестанно сосущих набо­левшую тоскующую грудь народную, которые особен­но поусердствовали и будут усердствовать в придумы­вании мер и средств для выжимания последних жиз­ненных соков из народа, для помрачения зарождаю­щегося народного понимания. Прежде всего, тех, которые окажутся наиболее мешающими нашему сближению с народом и подготови­тельной работе». Особая участь была уготована сотрудникам III От­деления и «полиции вообще». Они должны были быть казнены «самым мучительным образом и в числе самых первых». Не осталась без внимания и духовная сфера: «Нам надо очистить мысль от гнилых наростов, нам надо искоренить продажность и подлость совре­менной русской науки и литературы, воплощающуюся в огромной массе публицистов, писак и псевдоученых, состоящих на жалованьи III Отделения, или стремя­щихся заслужить это жалованье. Надо избавиться тем или другим путем от лжеучителей, доносчиков, преда­телей, грязнящих знамя истины, в которое они драпи­руются, как ее служители». «Чувствуется настоятельная потребность в подроб­ном списке не по алфавитному порядку имен, а по степени мерзостности и вредности, с присовокуплени­ем чина и звания, а также и мест пребывания» и вы­ражал надежду, что «таковой список, составленный знающими людьми, конечно, не замедлит последо­вать».

Нечаев сам назвал первоочередных кандидатов на уничтожение: правительственные деятели Н. В. Мезенцев и П. А. Валуев, публицисты, издатели, историки М. Н. Катков, М. П. По­годин. Серия террористических актов должна была послужить началом «истинного движения, с целью подготовлена благоприятных условий для близкого, общенародного восстания против государственности и сословности». Осуществить Нечаеву удалось только один терро­ристический акт: его жертвой стал не правительственный чиновник или реакционный пуб­лицист, а студент, участник нечаевской «Народной расправы» И. И. Иванов, выразивший сомнения в не­которых действиях Нечаева. Убийство Иванова стало классическим «теоретическим» убийством. Он, по мнению Нечаева, представлял опасность для «Народ­ной расправы», подрывая авторитет ее руководителя, и был уничтожен в соответствии с шестнадца­тым параграфом «Катехизиса»: «прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для организации».

Б. П. Козьмин пишет, что «необходимо отказаться от оценки нечаевского дела, как какого-то «во всех отно­шениях монстра» (выражение Н.К.Михайловского), как случайного эпизода, стоящего изолированно в ис­тории нашего революционного движения, не связан­ного ни с его прошлым, ни с его будущим. Другими словами, необходимо дать себе отчет в том, что нечаевское дело, с одной стороны, органически связано с революционным движением предшествующих лет, а с другой предвосхищает в некоторых отношениях ту постановку революционного дела, какую оно получило в следующее десятилетие». Согла­шаясь с В. И. Засулич, что характер Нечаева был «ис­ключительным», автор замечает, что «было бы ошибочным обращать внимание прежде всего на «характер» Нечаева: если его психологический портрет и важен, то решающим является все же тот тип практической и теоретической деятельности, которому Нечаев положил начало и ко­торый вполне может быть повторен и при менее «ис­ключительных» характерах, причем даже с большим успехом в безличных и коллективных формах». Нечаевская традиция физического истребления или терроризации «особенно вредных» лиц, беспре­кословного подчинения «низов» революционному на­чальству, оправдания любого аморализма, если он служит интересам революции, прослеживается на протяжении всей последующей истории русского революционного движения. Терроризм и заговорщиче­ство стали его неотъемлемой частью, а нравственные основы, заложенные декабристами и Герценом, все больше размывались.

Эпоха «Земли и воли» и «Народной воли»

Крупнейшая народническая организа­ция первой половины 1870-х годов – «Большое общество пропаганды» или «чайковцы» – сформировалась на принципах, противоположных нечаевским. Однако антитеррористический период в российском революционном движении, или, как его определил впоследствии в своей речи на процессе по делу 1 марта 1881 года А. И. Желябов, «розовая, мечта­тельная юность», оказался непродолжительным. Условия, приводившие к возрождению террористи­ческих идей и к возобновлению террористической борьбы, оставались в России неизменными на протя­жении четырех десятилетий после начала реформ 1860-х годов – разрыв между властью и обществом, не­завершенность реформ, невозможность для образован­ных слоев реализовать свои политические притязания, жесткая репрессивная политика властей по отношению к радикалам при полном равнодушии и пассивности на­рода толкала последних на путь терроризма. Взаимный счет покушений и казней приводил к новым виткам кровавой спирали.

У терроризма был не менее важный источник – теоретический. Террористическая идея развивалась под влиянием революционной практики, но и сама оказывала на нее все большее воздействие. Немало людей пришло в террор под влиянием чтения «подпольной» литературы или речей подсудимых на процессах терро­ристов. Недаром правительство прекратило публика­цию подробных отчетов о процессах, а впоследствии запрещало распространение им же опубликованных материалов. Ключевым в дальнейшей истории российского тер­роризма стал 1878 год, политически начавшийся вы­стрелом Веры Засулич, как следствие чувства оскорбленной справедливости. Это очень точно почувствовали присяжные заседатели, вынесшие по делу Засулич оправдательный вердикт. Дело Засулич высветило еще один мотив перехода радикалов к терроризму – при отсутствии в России гарантий личных прав и демокра­тических свобод оружие оказалось единственным средством самозащи­ты и справедливого возмездия.

Р. Пайпс пишет, что оправдание Засулич было «наиболее вопиющим примером подрыва законности либеральными кругами» и возлагает ответственность на «прогрессивное» общественное мнение за срыв «первой попытки в истории страны поставить дело так, чтобы правительство тягалось со своими поддан­ными на равных», т.е. в суде. Самодер­жавие не могло и не хотело рас­сматривать своих подданных как равных. Преступление Засулич было настолько оче­видным, что властям трудно было предположить воз­можность вынесения присяжными оправдательного приговора, «прокурор старался, как мог, чтобы дело рассматрива­лось как уголовное, а не политическое». По-видимо­му, это было одним из факторов, повлиявших на ре­шение присяжных. Власть явно пыталась выхолостить политическое содержание дела. Реакция присяжных психологически была предсказуемой. Пайпс ссылается на враждебную реакцию относительно приговора по делу Засулич Ф. М. Достоевского и Б. Н. Чичерина, сразу понявших опасные последствия такого «извращения правосу­дия». Назвав приговор «прискорбным фактом» об­щественной жизни, Чичерин указал на чисто по­литический характер дела и заключил, что самодержавное правительство не должно было «отдать действия своего представителя на суд присяж­ным». Что же касается общества, «к которому в лице присяжных взывало правительство», то оно «не могло дать ему поддержки, ибо... в своей совести осуждало систему, вызвавшую преступление, и боялось закре­пить ее своим приговором».

У терроризма в России было два истока – радикалы и власть, считавшая, что неразумных детей надо не слушать, а призывать к по­рядку. Эта взаимная глухота, неспособность к диа­логу приводили все к большему озлоблению обеих сторон. Свою роль сыграла также позиция части российских либералов, сочувст­вовавших террористам и даже оказывавших им мате­риальную поддержку.

После выстрела Засулич последовал еще ряд терро­ристических актов, самым громким из которых стало убийство землевольцем С. М. Кравчинским 4 августа 1878 года в Петербурге шефа жандармов генерал-адъютанта Н. В. Мезенцева. По случайному совпадению это случилось через день после расстрела в Одессе ре­волюционера И. М. Ковальского, приговоренного к смертной казни за вооруженное сопротивление при аресте; и хотя Мезенцев был убит в отместку за то, что он убедил императора не смягчать приговоры осуж­денным по процессу «193-х» и настоял на администра­тивной высылке освобожденных из заключения, в гла­зах общества убийство Мезенцева выглядело как не­медленный ответ на казнь революционера, первую после казни Каракозова.

В программе крупнейшей революционной органи­зации второй половины 1870-х годов – «Земли и воли» – террору отводилась ограниченная роль. Он рассматривался как средство самозащиты и дезоргани­зации правительственных структур, признавалось це­лесообразным «систематическое истребление наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства и во­обще людей, которыми держится тот или другой нена­вистный порядок». В передовой статье первого номе­ра центрального печатного органа «Земли и воли» – одноименной газеты (организация стала назы­ваться по имени газеты), разъяснялось, что «террорис­ты – это не более как охранительный отряд, назначе­ние которого – оберегать этих работников (пропаган­дистов) от предательских ударов врагов». Однако «дезорганизаторская» деятельность напоминала политическую борьбу. В прокламации С. М. Кравчинского «Смерть за смерть», написанной им после убийства Мезенцева, советуя «господам прави­тельствующим» не мешаться в борьбу революционеров с буржуазией и обещая за это также «не мешаться» в их, правительствующих, «домашние дела», Кравчинский в то же время формулирует некоторые полити­ческие требования. Кравчинский признает террор важнейшим средством до­стижения целей революционеров, эко­номических и политических: «До тех пор, пока вы будете упорствовать в сохра­нении теперешнего дикого бесправия, наш тайный суд, как меч Дамокла, будет вечно висеть над вашими головами, и смерть будет служить ответом на каждую вашу свирепость против нас. Мы еще недостаточно сильны, чтобы выполнить эту задачу во всей ее широте. Это правда. Но не обо­льщайтесь. Не по дням, а по часам растет наше великое дви­жение. Припомните, давно ли оно вступило на тот путь, по которому идет. С выстрела Веры Засулич прошло всего полгода. Смотрите же, какие размеры оно при­няло теперь! А ведь такие движения растут с все воз­растающей силой, подобно тому, как лавина падает со все возрастающей скоростью. Подумайте: что же будет через какие-нибудь полгода, год? Да и много ли нужно, чтобы держать в страхе таких людей как вы, господа правительствующие? Много ли нужно было, чтобы наполнить ужасом такие города, как Харьков и Киев?». Кравчинский намеревался придать своему теракту символическое значение: он пер­воначально собирался отрубить Мезенцеву голову, для чего заказал особую саблю, «очень короткую и толс­тую». Учитывая огромную физическую силу Кравчинского, в его плане не было ничего невероятного. Од­нако такой способ убийства был признан товарищами Кравчинского непрактичным, и он в конце концов был вооружен более традиционным, хотя и вполне символичным оружием – кинжалом. В той же статье в «Земле и воле», в которой Кравчинский объявлял террористов лишь «ох­ранительным отрядом», говорилось: «...на наших глазах совершается явле­ние поистине необыкновенное, быть может, единст­венное во всей истории. Горсть смелых людей объяв­ляет войну насмерть всемогущему правительству, со всеми его неизмеримыми силами; она одерживает над ними одну за другою несколько кровавых побед; во многих местах обуздывает дотоле ничем не обуздан­ный произвол и быстрыми шагами идет к победам, еще более блестящим и решительным».

Процесс перехода части землевольцев от анархизма к политической борьбе, от бунтарства к терроризму рассматривается в мо­нографии В. А. Твардовской «Социалистическая мысль в России на рубеже 1870–1880-х годов»: «Высшая стадия бакунизма в России – землевольческая – с требованием пропаганды факта­ми, наглядной агитации вплотную подводила револю­ционеров к политической борьбе». Причем «наиболее яркой формой нового движения был террор… он рож­дался в процессе поисков наиболее результативных и действенных способов той самой агитационно-бунтов­ской деятельности, о которой особенно настойчиво за­говорили после первых неудач землевольческих посе­лений. Первые террористы даже не ставят эту цель – ис­требление, физическое уничтожение объектов своих покушений. Для них сам звук выстрела важнее этих его последствий, ведь главное здесь – привлечь вни­мание общества, пробудить его активность, явственно, ощутимо выразить протест».

Наиболее последовательно возведение политичес­ких убийств в систему отстаивал в революционной журналистике «переходного» периода Н. А. Морозов. В сдвоенном 2-3 номере «Листка «Земли и воли» он опубликовал статью с недвусмысленным названием «Значение политических убийств». Начав с заявлений, что «политическое убийство – это прежде всего акт мести» и «единственное средство самозащиты при на­стоящих условиях и один из лучших агитационных приемов», Морозов пишет: по­литическое убийство, «нанося удар в самый центр правительственной организации... со страшной силой заставляет содрогаться всю систему. Как электричес­ким током, мгновенно разносится этот удар по всему государству и производит неурядицу во всех его функ­циях». Объединение в тайное общество давало «горсти смелых людей возможность бороться с милли­онами организованных, но явных врагов», «когда к этой тайне присоединится по­литическое убийство, как систематический прием борьбы – такие люди сделаются действительно страш­ными для врагов. Последние должны будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, не зная, откуда и когда придет к ним месть». Тайна обеспечивает неуяз­вимость террористов и бессилие могущественной госу­дарственной машины: «Неизвестно, откуда явилась ка­рающая рука и, совершив казнь, исчезла туда же, от­куда пришла».

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 58; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!