Идеология политического террора в России во второй половине ХIХ века 2 страница

С. М. Кравчинский, автор передовой статьи в первом номере «Земли и воли», писал: «Грозно поднимается отовсюду могучая подземная сила. Какое лучшее зеркало для бойца, как не лицо его противника? Смотрите же, как исказилось оно у наших врагов, как мечутся они, обезумевшие, от ужаса, не зная, что предпринять, чем спастись от таинственной, неуловимой, непобедимой силы, против которой бессильны все человеческие средства… Чудови­ще, жившее до сих пор где-то под землею, занимаясь подкапыванием разных «основ», вдруг от времени до времени начинает высовывать наружу одну из своих лап, чтобы придушить то ту, то другую гадину, кото­рая слишком надоест ему. И при каждом своем появ­лении на свет, «чудовище» обнаруживает все большую и большую дерзость и беспощадность в исполнении своих кровавых замыслов и все большую ловкость и быстроту в укрывании своих следов… Неведомая никому подпольная сила вызывает на свой суд высокопостав­ленных преступников, постановляет им смертные при­говоры – и сильные мира чувствуют, что почва теря­ется под ними, как они с высоты своего могущества валятся в какую-то мрачную, неведомую пропасть».

По мнению Морозова, «3-4 удачных полити­ческих убийства» заставили правительство прибегать к таким экстраординарным мерам самозащиты, «к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи». «Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом». «Политическое убий­ство – это осуществление революции в настоящем».

Идейное влияние оказала на сторонников терроризма среди русских революционе­ров философия Е. Дюринга, ее интерпретация Н. К. Михайловским. В статье, посвященной разбору «Курса философии» Дюринга, впервые опубликован­ной в 1878 году в «Отечественных записках», Михай­ловский писал: «Зло существует и с ним надо бороть­ся, бороться иногда жестокими, даже террористскими средствами. Мудрствовать о происхождении зла – дело совершенно излишнее, нет надобности припутывать к этому простому вопросу какую-нибудь мистику... бывают исторические моменты, когда даже благороднейшие люди... прибегают к жестоким средст­вам и должны вследствие этого в известной мере нрав­ственно деградировать. Раз обида нанесена, раз на­силие совершено, надо видеть во враге врага, причем оказываются дозволительными орудия хитрости и на­силия». В статье Михайловского содержалось фи­лософское оправдание индивидуального тер­рора. Он писал, что «нравственно-ответственными могут быть только личности, а не общественные груп­пы. Единственно ответственный индивид не должен прятаться за группу или прикрываться чужой волей. Отчуждая свою волю, слепо отдаваясь авторитету, он превращается в простое ору­дие, в «обесчеловеченную машину», с которою следует поступать так же, как мы вообще поступаем с нанося­щими нам вред орудиями – мы их уничтожаем или как-нибудь убираем с дороги». При этом принципы права можно игнорировать, ибо «бывают времена, когда частная месть, которая в первобытные времена имела громадное значение, а среди цивилизации не должна бы иметь никакого, поднимается точно из-под земли, как призрак, напоминающий, что есть сила, более глубоко заложенная, чем произвольные ограни­чения так называемого права».

В переходе народников от пропаганды к террору в конце 1870-х годов решающую роль сыграли факторы психологического порядка. В переходе к террору сыграла главную роль не не­возможность работы в деревне, а настроение револю­ционеров. Террор, этот «единоличный бунт», вытекал, по его мнению «в глубине своего психологического основания, вовсе не из какого-нибудь расчета и не для каких-нибудь целей... Люди чуть не с пеленок, всеми помыслами, всеми страстями, были выработаны для революции. А между тем никакой революции нигде не происходит, не на чем бунтовать, не с кем, никто не хочет. Неко­торое время можно было ждать, пропагандировать, агитировать, призывать, но наконец все-таки никто не желает восставать. Что делать? Ждать? Смириться? Но это значило бы сознаться пред собой в ложности своих взглядов, сознаться, что «существующий строй» имеет весьма глубокие корни, а «революция» никаких, или очень мало... Оставалось одно – единоличный бунт... Оставалось действовать в одиночку, с группой товарищей, а стало быть – против лица же... В основ­ной подкладке это просто был единственный способ начать революцию, то есть показать себе, будто бы она действительно начинается, будто бы собственные толки о ней – не пустые фразы» (Г. В. Плеханов).

В. Н. Фигнер вспоминала, что где бы ни сели­лись революционеры-пропагандисты, они везде встре­чали «крайнюю нужду в земле и тяжесть платежей, и в силу этого в громадном большинстве случаев» находи­ли сочувствие к своей деятельности, однако «нигде, решительно нигде, не было ни малейшего признака активного выступления со стороны крестьян». Жизнь в деревне «не давала никакой надежды, что что-нибудь изменится в этом отношении». «Если за эти два года я ничего не сделала для революции, то этому я должна положить конец. И я решила, что более не возвращусь к крестьянству: я останусь в городе и буду вместе с другими действовать с другого конца: нападая на правительство, будем расшатывать его и добиваться свободы, которая даст возможность широко воздейст­вовать на массы». Сходное настроение подтолкнуло А. К. Соловьева к покушению на Александра II: «Бесполезно жить в де­ревне, – говорил он Фигнер. – Мы ничего не будем в состоянии сделать в ней, пока в России не произой­дет какое-либо потрясающее событие. Убийство импе­ратора будет таким событием: оно всколыхнет всю страну. То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разо­льется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось...».

Идеология организации, название которой стало символом терроризма – «Народная воля» – принципи­ально не определяла террор как главную задачу деятельности партии. В историю «Народная воля» вошла, благодаря серии по­кушений на императора, завершившихся цареубийст­вом 1 марта 1881 года, как террористи­ческая организация. Все последующие террористичес­кие организации в России отталкивались от народо­вольческого опыта, все последующие идеологи тер­роризма тщательно изучали народовольческие доку­менты, пытаясь уяснить, в чем причина поражения партии – во внешних обстоятельствах или в системе взглядов народовольцев.

В «Программе Исполнительного комитета», кото­рая была продуктом коллективного творчества при «первенствующей роли» Л. Тихомирова, террору от­водилось скромное место в разделе «Д». «Деятельность разрушительная и террористическая» расшифровыва­лась в подпункте 2) как «состоящая в уничтожении наиболее вредных лиц правительства, в защите партии от шпионства, в наказании наиболее выдающихся слу­чаев насилия и произвола со стороны правительства, администрации и т.п., имеет своего целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против прави­тельства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формиро­вать годные и привычные к бою силы».

Со временем, убедившись, что наибольшие успехи партии, рост ее авторитета в революционной среде и в обществе связаны прежде всего с террором, народо­вольцы возлагают на него все большие надежды. Уже в «Подготовительной работе партии» (весна 1880 г.) террор рассматривается как важнейший элемент при захвате власти: «Партия должна иметь силы создать сама себе благоприятный момент действий, начать дело и довести его до конца. Искусно выполненная система террористических предприятий, одновремен­но уничтожающих 10-15 человек – столпов совре­менного правительства, приведет правительство в па­нику, лишит его единства действия и в то же время возбудит народные массы: т.е. создаст удобный мо­мент для нападения. Пользуясь этим моментом, зара­нее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями. Такое нападение легко может увен­чаться успехом, если партия обеспечит себе возмож­ность двинуть на помощь первым застрельщикам сколько-нибудь значительные массы рабочих».

Отношение «революционеров всех фракций» к тер­роризму, несомненно, менялось под влиянием народо­вольческих достижений. «Вековой предрассудок может быть разбит только великими событиями», – писал по поводу цареубийства 1 марта 1881 года «Черный пере­дел». Этим актом «нанесен непоправимый удар идее царизма и всей системе социальной и политической, на знамени которой красуется монархизм».

П. Л. Лавров первоначально относился к терроризму резко отрицательно. В письме к русским ре­волюционерам от 1(13) января 1880 г. он дал крайне негативную оценку террористической тактике: «Я счи­таю эту систему столь опасной для дела социализма и успех на этом пути столь маловероятным, что если бы я имел малейшее влияние на ваши совещания и реше­ния, когда вы вступали на этот путь, если бы я даже знал достоверно, что вы намерены на него вступить, я постарался бы всеми силами отклонить вас от этого. Но теперь уже поздно. Вы вступили на этот путь и он — именно один из тех, с которых сойти трудно, не признав явно слабость партии, не признав себя в гла­зах посторонних наблюдателей побежденными и не подорвав своего нравственного значения в совершаю­щейся борьбе». В письме Н.А.Морозову в мае 1880 года Лавров предупреждал, что терроризм в ко­нечном счете вызовет «общее отвращение» и что если правительство продолжит «серьезную войну против террористов, нет ни малейшего сомнения, что все они погибнут, а императорство останется». После 1 марта 1881 года он отмечал: «все живые силы страны примкнули к этой пар­тии, а Исполнительный комитет своей энергической деятельностью в невероятно короткое время довел дело расшатывания русского императорства весьма да­леко». Поскольку «реальная сила» партии опре­делялась преимущественно ее успехами на поприще терроризма, не означало ли это со стороны Лаврова фактического признания эффективности народо­вольческой тактики?

Заметные изменения произошли во взглядах на террористическую тактику другого крупнейшего идео­лога народничества П. Н. Ткачева, который вначале (конец 1876 – начало 1877 г.) был против террора и признавал террор только по отношению шпионов. Для него террор был симптомом осознания революционерами «необхо­димости прямой непосредственно-революционной де­ятельности». Террор для Ткачева, пишет Е. Л. Рудницкая, «лишь частное средство», «лишь одно из средств, а совсем не... цель и главная задача рево­люционной деятельности...». Цель для Ткачева – за­хват власти революционерами, точнее, организацией революционеров, и террор в этой ситуации ценен лишь постольку, поскольку он помогает решению этой главной задачи.

В статье «Что же теперь делать?», опубликованной в «Набате» в декабре 1879 года, Ткачев подчеркивал, что «непосредственная задача революционной партии должна заключаться в скорейшем ниспровержении су­ществующей правительственной власти. Осуществляя эту задачу, революционеры не подготовляют, а делают революцию. Но для того, чтобы осущест­вить ее... революционеры должны, сомкнувшись в боевую, централистическую организацию, направить все свои усилия к подорванию правительственного авто­ритета, к дезорганизации и терроризации правительственной власти». Для того, «чтобы достиг­нуть этой цели, чтобы действительно терроризировать и дезорганизовать правительство, необходимо нано­сить ему удары с систематической последовательнос­тью и неуклонным постоянством, так чтобы оно не имело времени ни одуматься, ни прийти в себя, ни со­браться с силами... правительство терроризируется и дезорганизуется не столько силою и смелос­тью наносимых ему ударов, сколько их система­тичностью и последовательностью».

Признав полезность террориз­ма для захвата власти, Ткачев вполне последовательно приходит к мысли о необходимости систематического террора. После 1 марта 1881 года тон в статьях Ткачева, на­печатанных в возобновленном после годичного пере­рыва «Набате» и почти целиком посвященных терро­ризму, заметно меняется. В статье «Казнь тирана и ее последствия»: «Мы говори­ли, что, убивая, уничтожая, даже просто запугивая агентов государственной власти, т.е. терроризируя эту власть, мы тем самым ее дезорганизуем, расшатаем, и что неизбежным последствием этой дезорганизации и этого шатания будет развитие чувства недовольства, брожения во всех слоях общества, глухой, повсеместный протест и нако­нец открытые, вооруженные восстания, иными слова­ми, возникновение условий наиболее благоприятных (как это доказывает история всех революций) для окончательного уничтожения и искоренения шайки самодержавных злодеев, для окончательного торжества Социальной Революции. Факты, вызванные и обу­словленные событием 1 марта, с поразительной оче­видностью подтверждают и оправдывают все надежды и предположения революционной партии...». Признаки народного восстания Ткачев ус­мотрел в еврейских погромах, прокатившихся по югу страны весной 1881 года. Погромы в лучшем случае были следствием тем­ноты и религиозных предрассудков, равно как и тяже­лого материального положения «низов», в худшем (что не находит подтверждения в источни­ках) были организованы властями. Но Ткачеву виделось «народное восстание против «жидов», кото­рое «есть не что иное как восстание против народных эксплуататоров и палачей; в нем чувствуются все симптомы зарождающейся Социальной Революции...». «Таковы в общих чертах главнейшие и наиболее бросающиеся в глаза благие последствия события 1 марта». Далее следовал настоящий гимн терроризму: «Казнь палача, революционный терроризм в самое ко­роткое время сделали то, чего, при других способах и приемах революционной борьбы, мы не могли бы до­биться в течение десятков, сотен лет. Дезорганизовав, дискредитировав, в глазах всех честных людей, прави­тельственную власть, он привел к брожению, он рево­люционизировал все общество, снизу и доверху. Более благоприятных [условий] для успешного окон­чания, для решительного торжества Народной Рево­люции трудно себе и представить. Ее бурное дыхание уже носится в воздухе!.. От нас зависит ускорить ее приближение, и для этого нужно только дружно, не отворачивая в сторону, твердо и смело идти по пути, указанному нам нашими героями-муче­никами. Этот путь и только этот путь не замедлит привести нас к желанной цели – к освобожде­нию народа и к отмщению за святую кровь заму­ченных палачами наших сестер и братии. Потому те­перь, более чем когда-нибудь, необходимо, чтобы все честные люди, все искренние друзья народа организо­вались и тесно сплотились под кровавыми знаменами революционного терроризма...»

Ткачев выдвигал «боевой лозунг»: «Смерть пала­чам, смерть тиранам, без различия ранга и места, зани­маемого ими в той прессовальной машине, которая зо­вется русским самодержавным государством; смерть всем висельникам, смерть всем эксплуататорам народа!» Начав с весьма сдержанного отношения к терроризму, Ткачев пришел к.апологии тотального террора. В следующей своей «послемартовской» статье в «Набате» «Герои-мученики», посвященной А. И. Желябову и Н. И. Кибальчичу, Ткачев призы­вал «вместо того, чтобы в патетических фразах воспе­вать их геройский подвиг», последовать их при­меру. «Вместо того чтобы поражать их палачей грома­ми негодующего красноречия, постараемся лучше по­скорей поразить их всякою бомбою!» Деятельность «первомартовцев» «для всех искренних революционеров должна служить назидательным уроком, предостережением и приме­ром».

В статье «Терроризм как единственное средство нравственного и общест­венного возрождения России» наиболее прискорбным для современного экономического и культурного состояния России Тка­чев называет чувство «животного страха» перед властью, в котором пребывает большинство ее населения. Страх лишает верноподданных «образа и подобия человечес­кого», делает их неспособными «ни к борьбе, ни даже к пассивному протесту». Верно­подданные «в угоду своего владыки-царя, откармлива­ют его палачей мозгом и кровью своих собственных сыновей, дочерей, сестер и жен», чтобы «спасти свои шкуры, отец предает своего сына, жена – мужа, брат – брата». Единственное средство «достиг­нуть политического и социального возрождения Рос­сии состоит в том, чтобы освободить верноподданных от гнетущего их страха перед «властью предержащею». Достичь этого можно лишь путем ос­лабления и дезорганизации государственной власти: «…терроризированием отдельных личностей, воплощаю­щих в себе... правительственную власть. Скорая и справедливая расправа с носителями самодержавной власти и их клевретами... ослабляет эту власть, наго­няет на нее панику, расстраивает ее функции, застав­ляет ее – в буквальном смысле этого слова – терять голову». Расправа подрывает авторитет власти и «разрушает ту иллюзию неприкосновенности самодержавия, в ко­торую так искренно верит большинство верноподдан­ных». В революционной литературе нет другого текста о терроризме, написанного с таким восторгом. Логика революционного насилия приводит к умозаключению о благотворности убий­ства для возрождения нравственности и пользе такти­ки устрашения для избавления от страха.

Еще в августе 1879 года Н. А. Морозов предложил свой вариант программы Исполнительного комитета «Народной воли». Боль­шинством членов ИК он был отвергнут в силу чрез­мерной роли, которая отводилась в проекте террору. Разногласия достигли такой остроты, что несколько месяцев спустя Морозов был фактичес­ки «выслан» своими товарищами по партии заграницу. Здесь он издал, с некоторыми изменениями и допол­нениями, свой вариант программы под названием «Террористическая борьба». Брошюра Морозова начинается с экскурса в про­шлое народных движений в Европе. Первая форма таких движений – крестьянские восстания, однако они стали невозможны с появлением массовых армий и усовершенствованием путей сообщения. Иное дело – городской рабочий люд, которому сопутствовал успех в ряде выступлений. В России, где крестьянское население разрозненно и рассредоточено на огромных просторах, а городской пролетариат малочислен, рево­люция «приняла совершенно своеобразные формы. Ли­шенная возможности проявиться в деревенском или городском восстании, она выразилась в «террористи­ческом движении» интеллигентной молодежи». Во втором разделе брошюры Морозов дал очень сжатый очерк истории революционного движения в России в 1870-е годы, показав логику постепенного перехода от пропаганды к террору. Особо он подчер­кивал то обстоятельство, что властям, как правило, не удавалось разыскать террористов: «Совершив казнь, они исчезали без следа». Центральным в «Террористической борьбе» является третий раздел, в котором Мо­розов рассматривает перспективы «этой новой формы революционной борьбы». Придя к заключению, что против государственной организации открытая борьба невозможна, он усматривает силу той горсти людей, которую выдвигает из своей среды «интеллигентная русская молодежь» в ее энергии и неуловимости. «На­пору всемогущего врага она противопоставляет непро­ницаемую тайну». Ее способ борьбы не требует при­влечения посторонних людей, поэтому тайная поли­ция оказывается практически бессильной. В руках подобной «кучки людей» тайное убийство является самым страшным орудием борьбы. «Террористическая революция» представляет собой, в отличие от революции массовой, «где народ убивает своих собственных детей», самую справедли­вую форму борьбы. «Она казнит только тех, кто дейст­вительно виновен в совершившемся зле». «Не бойтесь царей, не бойтесь деспотических правителей, – гово­рит она человечеству, – потому что все они бессиль­ны и беспомощны против тайного, внезапного убийст­ва!» Морозов предсказывал, что рекомендуемый им метод борьбы, в силу своего удобства, станет традици­онным, равно как и возникновение в России целого ряда «самостоятельных террористических обществ». Особо Морозов останавливался на таком отличии «современной террористической борьбы» от тираноубийств былых времен, как возможность для террорис­та избежать неотвратимого ранее возмездия. Теперь «правосудие совершается, но исполнители его могут остаться живы.

Целью террористической борьбы Морозов считал завоевание фактической свободы мысли, слова и без­опасности личности от насилия – необходимых усло­вий для «широкой проповеди социалистических идей». Морозов не сомневался, что «косвенным продук­том террористической борьбы в России до ее оконча­ния будет между прочим и конституция». Однако это не отменяет необходимости террористического «регу­лятора», ибо «под покровом общественной воли» может «практиковаться такое же бесцеремонное наси­лие, как в настоящее время в Германии», писал Моро­зов, имея в виду бисмарковские «чрезвы­чайные законы» против социалистов, проведенные через рейхстаг. Таким образом, «террористическая борьба одинаково возможна как при абсолютном, так и при конституционном насилии, как в России, так и в Германии». Правда, в России, «где самое грубое на­силие и деспотизм сделались традиционными в суще­ствующей династии, дело террора значительно услож­няется и потребует, быть может, целого ряда полити­ческих убийств и цареубийств». В заключение своего трактата Морозов сформули­ровал две «в высшей степени важные и серьезные за­дачи», которые, по его мнению, предстояло решить русским террористам. «1) Они должны разъяснить теоретически идею террористической борьбы, которую до сих пор каждый понимал по-своему. Вместе с проповедью социализма необходима широкая проповедь этой борьбы в тех классах населения, в которых благодаря их близости к современной революционной партии по нравам, тра­дициям и привычкам, пропаганда еще возможна и при настоящих неблагоприятных для нее условиях. Только тогда будет обеспечен для террористов приток из насе­ления свежих сил, необходимых для упорной и дол­говременной борьбы. 2) Террористическая партия должна на практике доказать пригодность тех средств, которые она упот­ребляет для своей цели. Системой последовательного террора, неумолимо карающего правительство за каж­дое насилие над свободой, она должна добиться окон­чательной его дезорганизации и ослабления. Она должна сделать его неспособным и бессильным при­нимать какие бы то ни было меры к подавлению мысли и деятельности, направленной к народному благу».

В значительной степени революционное движение в России пошло по предсказанному им пути. Прежде всего это касается народовольцев, хотя А.И. Желябов говорил в речи на процессе по делу 1-го марта о брошюре Морозова: «к ней, как партия, мы относимся отрицательно... Нас делают ответственными за взгляды Морозова, служащие отголоском прежнего направления, когда действительно некоторые из чле­нов партии, узко смотревшие на вещи, полагали, что вся наша задача состоит в расчищении пути через частые политические убийства. Для нас, в настоящее время, отдельные террористические факты занимают только одно из мест в ряду других задач, намечаемых ходом русской жизни».

Некоторые предположения Морозова, например, «неуловимость», были нереальны. Однако многие прогнозы оказались реа­листичны.

Во-первых, идея терроризма получила свое дальнейшее развитие и детализацию. В течение после­дующих 30 лет она служила не только предметом дис­куссий, но и руководством к действию.

Во-вторых, террористические акты действительно влияли на поли­тику правительства – в зависимости от обстоятельств, они могли привести к ее ужесточению или, напротив, к либерализации. Достаточно вспомнить «диктатуру сердца» М. Т. Лорис-Меликова или «весну», насту­пившую при министре внутренних дел П. Д. Святополк-Мирском после убийства его предшественника В. К. Плеве. Вряд ли кто-либо из эсеровских лидеров, обсуждавших вопрос о приостановке или продолжении террора в период Первой Государствен­ной Думы вспоминал о брошюре Морозова, но логика их поведения была созвучна идеям о необходимости терроризма в слу­чае «конституционного насилия». В-третьих, четверть века спустя оправдались надежды Морозова на широ­кое распространение местных террористических групп – «летучие боевые отряды» эсеров или «боевые дружины» социал-демократов. В-четвер­тых, политические деятели, неизбежно ведущие пуб­личный образ жизни, остаются достаточно уязвимыми для террористов. Охрана не смогла предотвратить очередного покушения на Александра II, хотя всем было известно, что на него ведется настоящая «охота». В начале века столь же бессильной оказалась охранка перед эсеровскими террористами, методично уничто­жавшими министров и губернаторов. В-пятых, труд­но оспорить слова Морозова о «бесконечной челове­ческой изобретательности», дающей террористам пре­имущество в оружии. От револьверов Каракозова и Соловьева и кинжала Кравчинского к «кибальчичевским бомбам» и динамитным мастерским эсеров и большевиков – таков путь разви­тия практики террора.

Участники группы П. Шевырева – А. И. Ульянова назвали себя «Террористической фрак­цией партии «Народная воля». Обоснование терро­ристической тактики, которое давалось в программе группы (в изложении А. И. Ульянова) представляет своеобразный синтез идей, сформулированных в народовольческих документах («Про­грамма Исполнительного комитета», «Письмо Испол­нительного комитета к Александру III») и «Террорис­тической борьбе» Морозова. Террор характеризовался Ульяновым как «столкновение правительства с интел­лигенцией, у которой отнимается возможность мирно­го культурного воздействия на общественную жизнь», т.е. возможность вести социалистическую пропаганду. Формулируя минимальные требования в духе «Письма ИК», Ульянов далее писал, что главное зна­чение террора – это средство «вынуждения у прави­тельства уступок путем систематической его дезорга­низации». Не­сколько выше в своих показаниях Ульянов пояснял, что для него и его товарищей политическая борьба есть борьба «за тот минимум свободы, который необ­ходим нам для пропагандистской и просветительной деятельности». «Полезные советы» террора Ульянов видел в том, что «он поднимает революцион­ный дух народа; дает непрерывное доказательство воз­можности борьбы, подрывая обаяние правительствен­ной силы; он действует сильно пропагандистским об­разом на массы». В силу пропагандистского эффекта террора Улья­нов считал полезной «не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета». Он был сторонником децентрализации «терро­ристического дела», полагая, что «сама жизнь будет управлять его ходом и ускорять или замедлять его по мере надобности».

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 68; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!