Заколдованный конь 6 страница

Я попыталась что-то сказать, но он отмахнулся от меня рукой.

"Позвольте сделать хотя бы это, кузен Францль лучше будет спать, если я возьму это на себя. - Он засунул руку в карман и вытащил визитную карточку. - Это мой адрес, самый постоянный из всех - зимняя квартира рядом с Инсбруком. И может, Вы мне оставите свой? Теперь еще вопрос Ваших профессиональных услуг..."

Но этого уж я ему не позволила, и он не слишком старался меня переубедить, а просто еще раз поблагодарил и ушел.

Мы пошли с Аннализой в конюшню. Элмер занимался Маэстозо, оседланный уродливый пятнистый конь, на котором она выступала в родео, ждал в компании с Руди. Аннализа разразилась быстрыми объяснениями на немецком, вокруг нас мелькали кони, развевались гривы и хвосты, в большом шатре громко играла музыка. Старый пегий увидел меня и подмигнул, я пошла к нему в стойло.

Скоро к нам присоединилась Аннализа.

"Я сказала им, не все, а что вы заберете коня. Элмер поможет. Ой! Я забыла про седло... Возьмите его тоже! Элмер! Руди!"

"Послушайте, - сказала я, - оно же на Вашей лошади, почему его не оставить? Я уверена, что это не важно. Мы можем взять другое, но вряд ли их волнует такая мелочь". Но она настаивала, твердо намеренная избавить цирк Вагнера даже от намека на воровство. Она вылила на Элмера еще поток немецкого, Тимоти пошел с ним за изукрашенным каменьями седлом Маэстозо.

"В любом случае, - сказала Аннализа, - Вам может понадобиться седло, и лучше всего взять его собственное. Мы его, правда, украсили для цирка... Если бы у меня было время все это отпороть..."

"Действительно, они к такому явно не привыкли в Испанской школе верховой езды! Но не беспокойтесь, я их отпорю, прежде чем его отдавать. Если хотите, скажите, как их Вам переслать. По Инсбрукскому адресу?"

"Да нет, они ничего не стоят, это стекло, просто для сцены. Оставьте их себе, если захотите. Некоторые вполне симпатичные, и я бы их с удовольствием Вам подарила. - Но тут ее перебил Руди, и она сказала. - Но уже музыка, мне пора идти. До свидания и спасибо. Бог с вами обоими".

Она неожиданно шагнула вперед и поцеловала Тимоти в рот. Руди подал ей руку, она вскочила в седло, и мохнатый некрасивый конь, звеня цепями, увез ее за занавес. Тимоти с седлом в руках смотрел ей вслед.

Элмер что-то сказал Руди, тот, улыбаясь ушел.

"Я послал его за уздечкой. Как вы, кстати, поведете коня?"

"Мы остановились в замке. Тим отведет его туда, а я договорилась, что его поставят в конюшню. А седло я возьму с собой в машину".

"Боюсь, много Вам придется с ним повозиться, чтобы снова седлать его простым".

"Да ерунда, прямо сегодня я это и сделаю. А может, она все-таки возьмет камни обратно. Некоторые очень симпатичные... Вот эта большая брошка, например. Очень красиво - золотая филигрань, сапфир... Никто, правда, не поверит, что это настоящее, камень слишком здоровый".

"Ну и надели бы тогда. Вам подойдет. - Он выхватил ножик, ловко срезал украшение и преподнес мне с шутовским, но великолепным поклоном. - Носите и вспоминайте о нас, gnadlige Frau. Красивая штука, но Ваши глаза ярче. Вот и уздечка. Пусть Руди отнесет седло в машину. Auf Wiedersehen, mem Herr, это Тиму, а потом, целуя мою руку, - Kuss die Hand, gnadige Frau".

Маленькая фигурка уковыляла, и комический красный костюм хлопал вокруг крохотных ног.

Судя по всему, состояние ног Неаполитано не могло помешать ему пройти несколько миль до замка. Я жизнерадостно сообщила Тиму, что тренировка будет им очень полезна, а я буду встречать их наверху. Тим решил не ждать никого и немедленно отправиться, переживая, очевидно, свой замечательный первый поцелуй. Я оставила машину незапертой на поле у цирка. Когда я подошла, Руди уже оставил седло на заднем сиденье и ушел. Шумели аплодисменты клоунам. Скоро заиграют трубы, и белый жеребец выйдет на арену, сегодня не такой украшенный. Я села в машину, собралась включить зажигание, но вспомнила, что оставила ключ в сумочке на столе у Аннализы. Я разозлилась, может, уже даже и Льюис приехал, но пришлось бежать в вагончик.

Сумочка оказалась на месте, на стуле под клеткой попугая. Птичка жадно поедала помидор, наклонила голову на бок и сказала по-немецки что-то, прозвучавшее крайне грубо.

Я сказала: "Заткнись, приятель", - схватила сумочку, побежала вниз по ступенькам и налетела на Шандора Балога. Он уже оделся в черный костюм для выступления, да еще завернулся в плащ - совершенно сатанинский вид. Проходил он мимо или хотел зайти в вагончик, я понятия не имею, но мы оба двигались так быстро, что я чуть не упала. Он поймал меня очень сильными руками и даже немножко прищемил, так что я взвизгнула. Он выругался и отпустил меня.

Только я начала извиняться, как он перебил меня:

"Где Вы были? Ее там нет. Она на арене, что Вы там делали", - и он подозрительно уставился на мою сумочку.

"Вы что думаете, что я что-нибудь украла?"

"Вы с кем-то говорили".

"Да, с ним".

Он быстро заглянул в вагончик.

"Вы имеете в виду эту чертову птицу?"

"Кого же еще?"

"Заткнись, приятель", - сказал попугай и аккуратно бросил кусок помидора к его ногам. Венгр открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал и закрыл. Умница, птичка. Если бы он завтра не уезжал за границу, обязательно отправила бы ему корзину помидоров и наилучшие пожелания.

"Извините", - выдавил наконец Шандор Балог. - Я не сразу Вас узнал, Вы по-другому одеты. Много здесь ходит... А мальчик здесь?"

"Да, он в конюшне".

На этом я и закончила. Не видела никаких причин объяснять что бы то ни было Шандору Балогу. А если он меня не узнал, чего заговорил по-английски? И еще у меня имелись некоторые вопросы. Заиграла музыка Rosenkavalier. Интересно, а в переполненной конюшне пегий танцует? Мне кажется, нет. Это для одиночества.

Я произнесла вежливо: "Это - музыка Аннализы. Ваш номер следующий. Спокойной ночи, больше не увидимся, желаю удачи".

Но он не шевельнулся.

"Где Вы это взяли?" - он смотрел на мою новую брошку. "Ну послушайте, я же сказала, что не ворую. Это - подарок на прощание, сувенир. Не волнуйтесь, камень не настоящий, это с липицианского седла. Ну я устала, до свидания". Я резко повернулась и отправилась к воротам. Мне сначала показалось, что он хотел что-то сказать, но аплодисменты напомнили ему о времени, и он быстро пошел в другую сторону.

Попугай запел противным фальцетом: "О крылья голубя..."

Когда я вернулась в замок, меня приветствовал сам граф. В угрюмой темноте мерцали желтые огни окон. Фонарь над аркой ворот бросал маленькое озеро света на мост, второе растеклось перед главным входом, остальные отражения узких бойниц переливались между пятнами тени по мощеному двору. Высоко в башенке одинокое освещенное окно заставляло опять вспомнить о сказках - может, там сидит одинокая волшебница с веретеном, Рапунцель с длинными волосами или Эльза в ожидании семи лебедей.

Когда я прозаически припарковала машину с краю двора, граф вышел из огромной двери.

"О, миссис Марч, - сказал он и уставился на мою машину, будто никогда не видел подобного предмета. - Я не правильно понял, что Вы просили конюшню на ночь?"

"Безусловно, правильно, но коня приведет попозже Тимоти, молодой человек, который со мной путешествует".

Теперь его взгляд привлекло седло на заднем сиденье. Если он и заметил вульгарность его блестящих украшений, то не подал виду.

"Вижу, Вы сами привезли седло. Джозеф поможет его донести, а пока, я уверен, Вы хотите сами посмотреть, где будет жить Ваш конь".

И не обращая внимания на мою реакцию, он пошел через двор на запад к горе, где входная арка делилась на два больших входа, очевидно, в какие-то подсобные помещения. В северо-западном углу виднелись арки поменьше, некоторые закрыты тяжелыми крепостными дверями, но три крайние открыты. За одной из них вроде отсвечивали машина и какое-то огромное средство передвижения, очевидно, карета. Граф толкнул дверь, которая вполне бы подошла для не слишком древнего кафедрального собора, и взял с крюка фонарь. Он зажег его, к моему сожалению, не кремнем и кресалом, а обычными спичками. Потом с кратким извинением, что не пропускает меня вперед, пошел указывать путь, высоко держа фонарь над головой.

Даже прилизанная идеальная чистота конюшен дедушки Тима не приготовила меня к такой роскоши. Слегка попорченная и оплетенная паутиной, но настоящая, отблеск давно исчезнувшей жизни. Освещенное колышащимся светом великолепие конюшен принимало призрачный готический оттенок, который сам замок потерял из-за последних усовершенствований. Из старины глубокой вышел и граф с его убеждением, что прежде, чем заботиться о себе, нужно подумать о коне. Похоже, ничего не считалось слишком хорошим для коней Зехштейнов. Сводчатое, как церковь, помещение, арки потолка, колонны из крапчатого, как змеи, камня, стены отделаны определенно мореным дубом, перегородки из того же материала. На стене каждого загона - щит с готической надписью, очевидно, это - имена когда-то исчезнувших коней. И мраморные ясли. Помещение не было пустым. Время сложило у дальней стены ящики, у одной из стен пристроились карета с золотом на колесах и дверях и современный автомобиль. Загон в конце конюшни был пустым, очень чистым, в яслях свежее сено. Имя на щите - Грейн. Граф ничего не сказал, а я не спросила, но мне показалось, что это приготовили не для старого пегого - надпись на щите свежая и металлический ящик для зерна сравнительно новый.

"Видите, - сказал граф, - здесь есть куда привязать Вашего коня, Джозеф покажет Вашему человеку комнату для седла и пищу".

Я уже решила, что коню лучше ночью попастись, и заметила симпатичный альпийский лужок меньше, чем в ста ярдах от моста, но сказать я этого не смогла. Я поблагодарила графа, восхитилась конюшней и послушала его воспоминания о прошедших днях, пока он провожал меня к выходу. Он пропустил меня вперед и повесил зажженный фонарь на старое место.

"Ваш человек, безусловно, потушит его, когда закончит". Вдруг что-то привлекло его внимание. Как совсем недавно Шандор, он смотрел на "драгоценность" на моей груди. Но приступил он к этому вопросу намного более интеллигентно.

"Простите, я восхищен Вашим украшением. Очень красиво".

"Но на самом деле это - не драгоценность, просто стекло. Подарок из цирка, сувенир. Я, очевидно, должна была сказать раньше: конь, которого приведут, какое-то время жил с цирком и заболел, поэтому они оставляют его на мое попечение на день или два. Это стекло - благодарность за мои поступки, его для меня откололи от лошадиного седла. Но правда очень красиво?"

"Очень. - Он наклонился ко мне с невнятным извинением. - Да, наверное, можно понять, что это - не настоящее. Тогда Вы, скорее всего, не носили бы его, а держали в сейфе. Лучший камень - тот, который можно носить без страха. Мое внимание привлекло то, что он кажется знакомым. Пойдемте, я Вам покажу".

Он быстро провел меня через двор, по ступенькам и к двери с надписью "Private". Частное крыло дворца производило такое же впечатление, как конюшня. Конечно, без пауков и пыли, но тот же дух предыдущего столетия. Электричество устанавливал человек, явно не любивший современные штучки маленькие лампочки светили тускло и располагались далеко друг от друга. Старый граф провел меня по красиво изогнутой лестнице на площадку, освещенную лампочкой свечей на сорок, и остановился перед огромной картиной - в коричневых тонах, больше, чем в человеческий рост, леди в одеждах эпохи императрицы Марии Терезы. Кружева на животе леди держала брошь в точности такая же, как моя - золотая филигрань, центральный голубой камень, масса маленьких бриллиантов - все то же самое. Единственная разница - там-то уж точно все настоящее, никто с такими бледными тяжелыми глазами и Габсбургским подбородком не мог бы одеть что-то с циркового седла.

"Это моя прабабушка. То же украшение есть еще на двух портретах, но они не здесь, и я не могу их показать. Они оба в Alte Pinakothek в Мюнхене".

"А само украшение?" Все мои дикие фантазии об украденной драгоценности, переместившейся на цирковое седло, а оттуда на мое плечо быстро расстались с жизнью от его ответа: "Тоже в Мюнхене. Большинство фамильных драгоценностей там. Вы их можете посмотреть когда-нибудь. Но тем временем, я надеюсь, Вы получите удовольствие оттого, что носите самое из них знаменитое. Это подарок царя, о нем рассказывали романтические, но наверняка не правдивые истории... Но романтиков не переубедишь, и украшение часто копируют".

"Обязательно когда-нибудь съезжу в Мюнхен посмотреть, - сказала я, когда мы повернули к выходу. - Но это правда замечательно! Спасибо большое за то, что Вы мне показали портрет, я буду ценить мой подарок еще больше, он будет напоминать мне о Зехштейне".

"Очень мило с Вашей стороны, дорогая. Не буду Вас задерживать. Вы, очевидно, хотите видеть своего человека. Но, может быть, Вы когда-нибудь доставите мне удовольствие и разрешите показать весь дворец? У нас тут еще есть несколько сокровищ, возможно, они Вас заинтересуют".

"С восхищением. Спасибо". Он проводил меня обратно в холл.

За большим столом писала седеющая женщина средних лет, перелистывала большую пачку бумаг, соединенных большой металлической скрепкой. Маленький ротик между двумя отвислыми щеками выглядел, как затаившийся осьминог меж камней. Я приняла ее за регистраторшу или экономку и удивилась, когда она, увидев меня перед графом, выходящей из северного крыла, приняла выражение не приветствия, а холодного удивления.

Мягкий голос графа сказал из-за моей спины: "А вот и ты, моя дорогая".

"Я была на кухне, ты меня искал?" Значит, это - графиня. Наверно, белая блузка и цветастый передник, подходящие для Аннализы, - ее жертва новому положению владелицы отеля. И она, и ее муж говорили по-английски, только голос у нее немного визгливый и возбужденный.

Она решила излить свое возбуждение на меня.

"Приходится следить за всем самой. Как поживаете? Надеюсь, Вам удобно. Боюсь, что с обслуживанием у нас сейчас все не так, как надо. Но здесь в деревне все делается труднее и труднее с каждым днем, даже с этими усовершенствованиями. Очень трудно с местной прислугой, а слуги из города не хотят жить в изоляции..."

Я вежливо слушала ее рассказ о неприятностях и бормотала что-то доброжелательное время от времени. То же самое я слышала много раз от владельцев отелей в собственной стране, но никогда это не преподносилось с такой обидой в голосе. Я уже задумалась, не предложить ли помощь в уборке кроватей.

Когда она, наконец, остановилась, я сказала:

"Но здесь очень красиво. И моя комната, и все место, и очень хорошо все содержится. Восхитительно посетить настоящий замок. Наверное, это было прекрасно в древние времена".

Твердые линии ее лица немного расслабились.

"Да, древние времена, боюсь, Вам кажется, что это очень давно..."

Граф сказал: "Я показывал миссис Марч портрет графини Марии".

"Да, боюсь, что лучших портретов здесь уже нет. Мы пытаемся жить как можно лучше способами, которые раньше казались невозможными. Все лучшее проходит..."

Я опять что-то пробормотала, уже совершенно несчастная от такой целеустремленной печали. Она, наверное, питается ею, и ничего ее так не разозлит, как улучшение положения. Таким людям надо обидеться, чтобы почувствовать себя живыми. Какой-то пережиток, боязнь вызвать на себя гнев ревнивых богов заставляет их бежать даже от намека на счастье. Трагедии им нравятся больше смеха, Лир больше Розалинды.

Я спросила: "А мой муж ничего не сообщал, графиня? Мы договаривались, что он, может быть, сегодня приедет".

"От мистера Марча? Да... Минуточку. Он прислал телеграмму. Вот она".

Она вручила мне телеграмму, которая, конечно, оказалась на немецком.

"Может быть, Вы ее переведете?"

"Тут только сказано, что, к сожалению, он должен отложить приезд. Но есть еще одна, на английском".

Во второй было написано: "Очень жаль не могу присоединиться но свяжусь люблю Льюис". Я уронила ее на стол. Серые глаза графини наблюдали меня с любопытством, я поняла, что мое лицо выражает беспредельное разочарование и взяла себя в руки.

"Какая жалость. Я думаю, он позвонит утром или даже вечером. Спасибо большое... Мне надо выйти и посмотреть, не идет ли мой юный друг. Еще раз благодарю Вас, граф". И я повернулась, чтобы уйти. Не имелось у меня сил объяснять графине что-нибудь про коня.

Но если она и собиралась продолжать разговор, муж не дал ей такой возможности.

"Ты говорила, у нас еще гость сегодня, моя дорогая? Кто он?"

"Еще англичанин. Какой-то мистер Элиот".

Слава богу, я уже повернулась к ним спиной и шла через холл, такого удивления я бы удержать не смогла. Считая часы до встречи с Льюисом, я забыла о его втором воплощении, хотя он и говорил, что, может быть, будет его использовать. Я остановилась, но притворилась, что споткнулась о ковер, и просто пошла дальше к дверям, не оборачиваясь, но и не спеша.

По дороге я услышала: "Он только что звонил. Он может поселиться в комнате (номер я не расслышала), она готова. Нужно сказать Джозефу, когда он вернется. - Она переключилась на немецкий, но, по-моему, я ее поняла. Он не будет к ужину, не сказал, когда приедет, возможно, поздно".

Отпарывать украшения от седла оказалось легче, чем я думала. Я уселась с фонарем в конюшне на кучу сена с парой маленьких острых ножниц, которые обычно с собой возила. Я бы взяла его в комнату, где освещение значительно лучше, но некого было попросить его отнести, к тому же оно было не только очень тяжелым, но и сильно пахло лошадьми. Поэтому я сидела с фонарем в конюшне, а вокруг шуршала ее ночная жизнь. Слабо пришитые камни легко отпарывались. Тесьма с краю наполовину пришита, наполовину приклеена, от нее оставались следы, но, в общем, это неважно. Седло, сделанное из бледной кожи, когда-то было хорошим, но сильно обтрепалось.

Закончив, я опустила в карман горсть украшений и осмотрелась по сторонам, чтобы найти, куда бы безопасно повесить седло. Постоянный шорох в этой барочной конюшне порождался явно не воображением, и судя по всему не мышами. Старое оно или нет, оставлять седло на растерзание крысам я не собиралась. Единственный достаточно большой крючок сломался, я не верила, что найду что-нибудь в рабочем состоянии в подсобных помещениях, и не собиралась дожидаться Джозефа или искать что бы то ни было в темноте. Я подняла крышку и осторожно засунула его в зерно, оставила фонарь там, где взяла, и пошла встречать Тимоти.

Я вышла через арку на мост и остановилась у парапета. Надо мной возвышались башни и стены со штрихами желтых бойниц. Над мостом тень за тенью нависали сосновые леса, испускающие острые ночные запахи, а в долине слабо мерцали фермы. Еще один источник света - река - слабо мерцающей лентой скользила по долине и приникала к бледным камням моста. Откуда-то доносился звук падающей воды, но большая река молчала. Ночь была такой тихой, что, если бы пегий уже шел, я бы услышала стук его копыт. Тишину не нарушала даже цирковая музыка, ее слабое эхо отсекала скала. По равнине проехала машина, прошумела мотором, посветила фарами, но повернула, нет, мистер Элиот пока не едет.

Думала я вот что. В любом случае он прибудет с севера. Дорога из Вены не проходит сквозь деревню, он сразу повернет на мост и в замок. Если он появится во время представления, то никого не встретит, а если после вагончики уже будут ехать на юг, крайне маловероятно, чтобы кто-нибудь мог узнать Ли Элиота в быстро движущейся машине, так что, если бы он захотел приехать как Льюис Марч, ничто бы его не остановило. Раз он использует псевдоним, он собирается как-то войти в контакт с цирком. А через двенадцать часов цирк выедет из страны.

В этот момент вдалеке раздался слабый стук копыт, они, должно быть, вышли на твердую дорогу. Шаги коня спокойны и равномерны, старый пегий явно перестал хромать. Я сошла с моста им навстречу. Кто-то поставил тяжелое деревянное сиденье у края дороги в просвете деревьев лицом к долине. Я села и стала ждать. На время топот затих, за очередным поворотом дороги деревья заглушили звук. Через несколько минут он раздался громче и яснее. Слева поднимались башни замка и закрывали мерцающие звезды, и казалось, что сейчас появится странствующий рыцарь в полном вооружении. Последний отрезок дороги, очевидно, засыпали сосновые иголки. Тимоти и Неаполитано возникли бесшумно, как привидения. Очень романтично: мальчик и старый конь среди лунного света, конский вариант царевны-лягушки, которая скоро вернется в свое царственное жилище после долгих страданий. Я окликнула их, конь вскинул голову, зашевелил ушами и на мгновение помолодел. Я подумала, что хорошо бы герр Вагнер оказался прав, и Неаполитано Петра ждало бы стойло с его именем и свежее сено. И я надеялась, что мы с Тимоти не ошиблись, очень будет странная ситуация, если царевна окажется обыкновенной лягушкой.

Он ткнулся в мою руку мордой, я гладила его уши и говорила Тимоти о том, как обстоят дела. Я не рассказала ему только, что я очень надеялась на то, что раз мы втроем будем единственными обитателями замка, мистер Ли Элиот сможет прийти ко мне ночью без опасности быть обнаруженным.

Должно быть, я заснула, когда он пришел. По образцу континентальных отелей в моей комнате были двойные двери. Спальня, изначально очень большая, уменьшена так, чтобы между ней и коридором поместилась ванна. Я не слышала как открывалась и закрывалась наружная дверь, но когда распахнулась внутренняя, я немедленно полностью проснулась. Было темно, тяжелый занавес закрывал окно, а в амбразуру башенки не попадал лунный свет. Дверь мягко закрылась, потом посетитель затих, очевидно, осматриваясь. Он не искал выключатель и определенно что-то видел, потому что древний паркет затрещал под его шагами к кровати.

Я сказала сонно: "Дорогой, иди сюда", - и потянулась к лампе. Шаги резко затихли.

"Льюис?" - спросила я и нашла выключатель.

Тонкий луч света из карманного фонаря ослепил меня, раздался тихий шепот:

"Тихо. Убери руку с выключателя". Но он еще не закончил говорить, а я уже инстинктивно свет включила. Это оказался не Льюис. Примерно в восьми футах стоял Шандор Балог с фонарем в руке.

"Что Вы здесь делаете? Кто Вам нужен?" Шок и испуг заставил меня говорить громко и пронзительно. Он замер, явно чувствуя, что, если он сделает хоть шаг, испуг выбьет из меня остатки здравого смысла и я завизжу.

Он засунул фонарь в карман: "Тихо, ты! Не ори, а то..."

Я сказала разъяренно: "Пошел вон! Быстро! Слышишь? Немедленно выметайся из моей комнаты!" И я быстро покатилась к телефону.

Вот теперь он задвигался. За два прыжка оказался у кровати и схватил меня левой рукой за запястье еще до того, как я дотянулась до трубки. Во второй раз за вечер я почувствовала силу этих рук, хватка была мощной и жестокой.

"Прекрати, я сказал!"

Он грубо вывернул мою руку и прижал спиной к подушке. Я со всей силы заорала, звала Льюиса, пыталась укатиться от Шандора на дальний конец кровати, но он прижал меня еще крепче и ударил по лицу другой рукой. Удар резко отбросил меня назад. Он ударил меня снова. По-моему, я перестала сопротивляться, не помню. В любом случае мне бы это не помогло. Следующие несколько моментов заполнили страх, шок и боль. Отбросив все попытки позвать на помощь, я зарывалась в подушки и пыталась защитить лицо. Не знаю, бил он меня еще или нет, бил, наверное, но когда увидел, что окончательно меня запугал, отошел опять к краю кровати.

Я поднесла руки к лицу и попробовала перестать дрожать.

"Посмотри на меня".

Я не двигалась. Его голос изменился.

"Посмотри на меня".

Медленно, будто любым движением я могла порвать кожу на щеках, я убрала руки и посмотрела. Он стоял на краю потока света от лампы, но я знала, что ему легко опять меня достать, и все равно невозможно убежать, потому что он держал в правой руке пистолет. Оружие шевельнулось.

"Видишь это?"

Я молчала, кусала губы, чтобы они перестали трястись, но он знал, что я вижу все, что нужно.

"Ты уже поняла, как мало толку в таком месте орать. В комнате две двери, стены полметра толщиной, кроме того здесь только этот мальчик. Если он вообще здесь, то в другом конце коридора, это очень далеко, и спит как младенец... А если ты его разбудила, мадам, то ему же хуже, и намного. Поняла?"

Я поняла очень хорошо. Кивнула.

"Хорошо... А если ты попробуешь прикоснуться к телефону, тебе будет очень плохо".

"Чего Вам надо?" - я хотела, чтобы это прозвучало яростно, но мой голос раздавался тонким шепотом.

Я прокашлялась и попробовала еще раз. Нет, это совершенно не походило на обычно издаваемые мною звуки, и он улыбнулся. От этого последнее зерно проросло где-то внутри меня и нить тепла протянулась сквозь холод и ужас.

"'Кого-то ждала? - Улыбка разрасталась. - Или ты приветствуешь всех посетителей, мадам?"

Он подошел к краю кровати, небрежно держа пистолет, вид у него был, будто он меня одновременно ругал и хвалил. Внутри меня занялось и начало разгораться маленькое пламя. Я сказала, с удовольствием заметив, что голос окреп и звучал достаточно холодно.

"Вы же видели, как я Вас приветствовала".

"Безусловно, очень приличная леди. Подумала, что муж все-таки приехал?"

Выходит, предыдущее его заявление было просто попыткой оскорбить. Он как-то умудрился второе заставить звучать не менее оскорбительно, я даже задумалась, почему до такой степени неприятно именоваться приличной.

Но приступ иронии быстро прошел, когда он упомянул моего мужа, я стала меньше бояться за себя, а начала думать. Головорез знал, что Льюис должен приехать и задерживается. Очевидно, он ворвался в мою комнату, чтобы застать меня в одиночестве... Можно предположить, что Балог - враг из загадочного задания Льюиса, центр тайны цирка. Без сомнения я скоро пойму, если он пришел что-то выяснить... Сердце билось у меня в горле, я сглотнула и сказала, по-моему, вежливо:

"Вы пришли сюда не для того, чтобы меня обижать. Зачем Вы пришли? Что Вам до того, когда приедет мой муж?"

"Абсолютно наплевать, милая леди, только я бы, возможно, не сумел прийти таким образом в его присутствии".

"Как Вы узнали, что его нет? И вообще, откуда Вы узнали, что он приедет? Я никому в цирке не говорила".

Он быстро пожал широкими плечами. Сразу видно циркового атлета. Он, конечно, переоделся, но все равно был в черном - узких брюках и кожаной куртке, которая обтягивала его мускулы и превращала в дикое животное.

"Ты что думаешь, я могу куда-нибудь прийти и ничего заранее не выяснить? Некоторые слуги живут в деревне. Они были на представлении, и очень легко узнать в разговоре, какие есть гости. В этой части света двери отелей на ночь не запирают, людей им постоянно не хватает, так что ясно, что никаких не может быть ночных портье... Осталось только войти, посмотреть в регистрационный журнал, узнать номер комнаты и проверить, приехал он или нет. Поэтому нечего меня пугать, что муж придет и меня здесь застанет. А даже если и так, я с ним справлюсь так же легко, нет?"

"Нет, скотина", - подумала я, но не сказала, и даже попыталась не показать облегчения от того, что его визит с Льюисом явно не связан, и он точно не знает, что Льюис и Ли Элиот - это одно и то же. Он не мог узнать, что ожидается Элиот, потому что Джозефу собирались про это сказать только после возвращения из цирка, когда деревенские слуги уже наверняка ушли. Хотя Балог этого и не знал, Льюис уже приближался, и дело придется иметь не с ошалелым перепуганным туристом, а с профессионалом в два раза круче любого циркача.

Я сказала: "Ну ладно. Вы сделали заявление, напугали меня, сделали больно и очень доходчиво объяснили, что я должна выполнять Ваши указания. Может, Вы их изложите? Зачем Вы пришли? Что Вы хотите?"

"Седло. Когда я увидел на тебе брошку, я и не подумал... Но потом Элмер мне сказал про коня, и что седло ты тоже забрала. Где оно?"

"Не понимаю. А зачем?"

"Никто тебя и не просит понимать. Отвечай. Куда ты его дела?"

Я смотрела на него. Вдруг я подумала, что поняла, и начала очень стараться не взглянуть на ящик стола, где, завернутая в платок, лежала горсть камней.

"В конюшне, конечно, - сказала я, надеюсь, с удивлением. - А где же еще?"

Он нетерпеливо шевельнулся, слабое движение выдавало такую силу, что я невольно опять прижалась к подушке.

"Не правда. Конечно, я сначала пошел туда. Думаешь, я дурак? Один из слуг сказал мне, что у старика есть место для лошадей, поэтому я отправился туда первым делом. Я увидел, что конь пасется на горе, подумал, что все причиндалы будут в конюшне, но там пусто. Ты его притащила сюда, чтобы в нем ковыряться? Где оно?"

"Зачем мне в нем ковыряться? Оно в конюшне, в ящике для зерна".

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 56; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!