Оставаться в счастливом не ведении. 13 страница

Мать омерзительного Кевина Качадуряна, — вот кто я. Индивидуальность, знаменующая еще одну из мелких побед нашего сына. НОК и наш брак сведены до подстрочных примечаний, интересных лишь постольку, поскольку освещают мою роль матери парня, которого все с удовольствием ненавидят. На самом личном уровне я, пожалуй, более всего возмущена тем, что все, чем я когда-то была, украл мой сын. Первую половину своей жизни я была своим собственным творением. Из мрачного, замкнутого детства я создала энергичную взрослую особь, поверхностно владеющую дюжиной языков и способную прокладывать путь по незнакомым улицам любого иностранного города. Ты бы поспешил подчеркнуть, что представление о человеке как собственном творении чисто американское. Теперь я вижу себя по-европейски: я — собрание историй других людей, творение обстоятельств. Это Кевин взялся за агрессивно-оптимистическую задачу янки и создал себя сам.

Может, меня и преследует тот вопрос почему, но интересно, насколько усердно я пыталась на него ответить. Я не уверена, хочу ли понять Кевина, хочу ли найти в себе колодец столь темный, что из его глубин в деянии Кевина забрезжит смысл. Однако мало-помалу, подгоняемая пинками и криками, я начинаю понимать рациональность четверга. Марк Дэвид Чепмен получает письма от фанатов, которые не может получать Джон Леннон; Ричард Рамирез, «Ночной охотник», уничтожил шансы дюжины женщин на счастливый брак, но сам до сих пор получает предложения от женщин, желающих выйти за него замуж. В стране, которая не видит различий между славой и дурной славой, последнее гораздо доступнее. В результате я нынче удивляюсь не частоте публичных буйств с автоматическим оружием, а тому, что не каждый честолюбивый гражданин Америки забрался на крышу торгового центра с заряженной винтовкой. То, что совершил Кевин в четверг, и то, что я сделала сегодня в приемной Клаверака, различаются лишь масштабами. Желая выделиться и привлечь к себе внимание, я прибегла к убийству девяти человек.

Ничего таинственного нет в том, что в Клавераке Кевин чувствует себя как дома. Если в школе его недовольство вызывала слишком сильная конкуренция; десятки других мальчишек боролись за роль угрюмого панка, затаившегося в глубине класса, то здесь он вырубил себе нишу.

И у него были коллеги в Литтлтоне, Джонсборо, Спрингфилде. Как в большинстве областей, соперничество сталкивается с более всеобъемлющим осознанием общей цели. Как многие знаменитости, Кевин суров с коллегами, требуя соответствия жестким критериям: он высмеивает плакс вроде Майкла Карнела из Падьюки, который кается публично, марая чистоту замысла малодушным сожалением. Он восхищается стилем, например, четкостью, с коей Эван Рамзи расстреливал свой математический класс в Бетеле, Аляска. «Это точно получше алгебры, не так ли?» Он высоко ценит предусмотрительность: Карнел перед стрельбой из своего «люгера» 22-го калибра вставил в уши затычки; Барри Лукайтис из Мозес-Лейк заставил свою мать обойти с ним семь разных магазинов, пока не нашел именно такое длинное черное пальто, под которым мог спрятать свое охотничье ружье 30-го калибра. Еще Кевин тонко чувствует иронию, ему бесконечно дорог тот факт, что застреленный Лукайтисом учитель незадолго до убийства написал в табеле этого отличника: «Удовольстие иметь такого ученика». Как любой профессионал, Кевин презирает явную некомпетентность, проявленную четырнадцатилетним Джоном Сиролой в Редландзе, Калифорния, который в 1995 году выстрелил в лицо своему учителю, сбежал с места преступления и застрелился. И, как самые признанные эксперты, Кевин с подозрением относится к парню, пытающемуся пробиться в круг избранных почти без всякой квалификации: вспомни его возмущение тем тринадцатилетним потрошителем.

На Кевина трудно произвести впечатление.

Подобно Джону Апдайку, не считавшему Тома Вулфа писателем, Кевин приберегает особенное презрение для Люка Вудема, «стрелка» из Перла, Миссисипи. Он одобряет идеологический фокус, но презирает напыщенных моралистов, как и тех школьных убийц, которые не могут не высказать своих взглядов. Перед тем, как застрелить свою официальную подружку из ружья 30-го калибра, Будем не удержался и передал однокласснику записку (тебе наверняка слышится пародийное хныканье твоего сына): «Я убил, потому что с такими, как я, ежедневно плохо обращаются. Я сделал это, чтобы показать обществу: толкните нас, и мы толкнем в ответ». Кевин осудил появление Вудема с соплями, стекающими на оранжевый тюремный комбинезон, в Prime Time Live как совершенно не достойное-. «Я самостоятельный человек! Я не тиран. Я не зло, и у меня есть сердце и чувства!» Будем признался, что, готовясь к убийству, избивал своего пса С парки; завернув в пластиковый пакет, пытал его зажигалкой и слушал его скулеж, а потом выбросил в пруд. После усердных размышлений Кевин пришел к выводу, что пытка животного — клише, и под конец особо обвинил слезливого убийцу в попытке уклониться от ответственности, сославшись на сатанинский культ. В этой истории просматривается рисовка, но Кевин считает отказ от собственного деяния не просто не достойным, а предательством всего племени.

Я хорошо тебя знаю, дорогой, ты нетерпелив. Тебе не нужна прелюдия, ты хочешь услышать, как прошел визит, каким было настроение Кевина, как он выглядел, что сказал. Хорошо. Однако думаю, ты напрашивался на это отступление.

Кевин выглядит вполне прилично, хотя бледен, а тоненькие вены на висках намекают на уязвимость. Он постриг волосы неровными прядями, что я воспринимаю как здоровую озабоченность своей внешностью. Вечно вздернутый правый уголок рта потихоньку превращается в глубокую вертикальную морщину, остающуюся даже когда он стискивает зубы. Слева ничего подобного нет, и асимметрия несколько смущает.

В Клавераке не носят оранжевых комбинезонов, поэтому Кевин волен придерживаться того озадачивающего стиля, который выбрал еще в четырнадцать лет, вероятно, в пику господствующей моде на одежду слишком больших размеров, моду гарлемских крутых парней, вразвалочку переходящих дорогу среди мчащихся машин: трусы торчат из-под сползающих чуть ли не до колен джинсов, из которых вполне получился бы парус для маленькой лодки. И хотя альтернативный взгляд Кевина на моду очевиден, я могу лишь догадываться, что он хочет этим сказать.

Когда в восьмом классе он впервые начал так одеваться, я предположила, что футболки, врезающиеся в подмышки и собирающиеся складками на груди, — его старые любимые вещи, с которыми он не хочет расставаться, и вылезла из кожи вон, лишь бы найти двойники большего размера. Он к ним не прикоснулся. Теперь я понимаю, что брюки с расползающейся «молнией» были тщательно выбраны. То же самое и с ветровками со слишком короткими рукавами, галстуками, болтающимися на три дюйма ниже ремня, когда мы заставляли его выглядеть «прилично», рубашками, расходящимися на груди между готовыми оторваться пуговицами.

Я бы сказала, что этот стиль многозначен. С первого взгляда Кевин выглядел нищим, и я не раз останавливала себя, прежде чем сказать: «Люди подумают, что мы зарабатываем недостаточно, чтобы купить растущему сыну новые джинсы». Подростки ведь жаждут подтверждения общественного статуса свои родителей. При ближайшем рассмотрении можно было разглядеть на вещах дизайнерские фабричные марки, что придавал его облику оттенок пародии. Предположение о стирке в слишком горячей воде вызывало ассоциации с комической неумелостью, а руки под наброшенной на плечи курточкой детского раз мера придавали ему сходство с павианом. (Можно было б назвать Кевина шутником, но никто из тех, с кем я говорила нашем сыне, не упоминал, что считает его забавным.) В коротких джинсах, из-под которых торчали носки, он выглядел деревенщиной, что в общем согласовывалось с его привычкой притворяться простофилей. В его облике был не просто намек на Питера Пэна, а категорический отказ взрослеть, хотя я не понимала, почему он так цепляется за свое детство, в котором

казался совершенно потерянным, слоняясь по нему годами, как я по нашему огромному дому.

Экспериментальная политика администрации Клаверака, то есть разрешение заключенным носить собственную одежду, позволила Кевину вновь продемонстрировать свои модные пристрастия. В то время как нью-йоркские уличные мальчишки, щеголяющие слишком свободной одеждой, издали похожи на малышей, стиль Кевина производит противоположное впечатление: Кевин выглядит взрослее, значительнее. Один из консультантов - психологов Кевина выдвинул обвинение, что меня тревожит агрессивная сексуальность: штаны тесно обтягивают мужское достоинство, а под разрисованными футболками торчат соски. Возможно; тесные манжеты, тугие воротнички и врезающиеся ремни определенно напоминают мне повязки.

Кажется, что Кевину неудобно, и в этом отношении его одежда уместна. Кевину действительно неудобно; тесная одежда повторяет те же ограничения, которые он чувствует в собственной коже. Считать его удушающее облачение эквивалентом власяницы было бы натяжкой, однако пояса брюк натирают, воротнички раздражают кожу. Его дискомфорт, естественно, вызывает дискомфорт в окружающих, и это наверняка тоже входит в его план. В его присутствии я часто одергиваю свою одежду, незаметно вытягиваю шов, впившийся между ягодицами, или расстегиваю еще одну пуговицу на блузке.

Поглядывая на соседние столы, я обнаружила, что некоторые из заключенных начали копировать эксцентричный стиль Кевина. Как я понимаю, футболки сверхмалых размеров стали ценным имуществом. И сам Кевин высокомерно заметил, что у коротышек здесь крадут одежду. Хотя он высмеивает имитаторов, похоже, он доволен тем, что его причуда оказалась заразительной. Если бы оригинальность так же заботила его два года тому назад, семеро учащихся, которых он использовал как мишени, сейчас готовились бы к учебе в колледжах по своему выбору.

Итак, поговорим о сегодняшнем визите. Кевин вразвалочку вошел в комнату для свиданий в том, что, вероятно, было тренировочными штанами коротышки, поскольку я их точно не покупала. Тесная клетчатая рубашка была застегнута лишь на две средние пуговицы и открывала живот. Даже кроссовки ему слишком малы, и он смял задники. Ему бы не понравился мой

комментарий, но он грациозен. Его движения и речь апатичны. И он сохранил асимметрию. Он ходит бочком, как краб. Выдвинутое вперед левое бедро придает ему легкое сходство с топ- моделью на подиуме. Если бы он понял, что я вижу в нем некую женственность, то вряд ли обиделся бы. Он высоко ценит двусмысленность, он любит, чтобы окружающие гадали.

— Какой сюрприз, — спокойно сказал Кевин, выдвигая стул. Ножки стула давно потеряли пластмассовые нашлепки, и алюминий с визгом процарапал цементный пол. Кевин оперся локтем о стол, подпер кулаком висок, всем своим телом выразив язвительность. Я пыталась удержаться, но каждый раз, как он садится передо мной, отшатываюсь.

Меня раздражает то, что именно мне всегда приходится искать тему для разговора. Кевин уже достаточно взрослый, чтобы вести беседу. И поскольку он заключил меня в моей жизни точно также, как заключил себя в своей, нам обоим одинаково не хватает свежих тем. Часто мы проигрываем один и тот же сценарий. «Как поживаешь?» — спрашиваю я с грубой простотой. «Хочешь, чтобы я сказал прекрасно?» — «Я хочу, чтобы ты хоть что-то сказал», — парирую я. «Это ты ко мне пришла», — напоминает он. Он может молча просидеть час. И сидит. Что касается того, кто из нас более терпим к пустоте, то я ему не конкурент. Он проводил целые субботние дни, театрально развалившись перед телевизором, настроенным на метео-канал.

Итак, сегодня я пропустила даже поверхностные вступительные вопросы согласно теории, по которой избегающие легкой болтовни все же нуждаются в ее расслабляющем эффекте, но научились перекладывать всю работу на чужие плечи. К тому же еще не прошло возбуждение от разговора с Лореттой Гринлиф. Может, то, что ему удалось вовлечь собственную мать в хвастовство связью с его мерзким зверством, принесет ему некое удовлетворение. Однако, похоже, мой мессианский порыв взять на себя ответственность за четверг кажется Кевину воровством.

— Хорошо, — сказала я решительно. — Мне необходимо знать. Ты винишь меня? Если ты так думаешь, скажи прямо. Именно это ты говоришь своим психологам или они говорят это тебе? Все следы ведут к твоей матери?

— С чего это вся честь тебе? — огрызнулся он.

Беседа, которую я рассчитала на час, закончилась за девяносто секунд. Мы просто сидели.

— Кевин, ты хорошо помнишь свое раннее детство? — Я где- то прочла, что люди часто начисто вычеркивают из памяти тяжелое детство.

— А что там помнить?

— Ну, например, ты до шести лет ходил в памперсах.

— Ну и что? — Если я надеялась смутить его, то не преуспела.

— Наверное, это было неприятно.

— Тебе.

— И тебе тоже.

— Почему? — кротко спросил он. — Было тепло.

— Недолго.

— А я долго и не ходил. Ты была хорошей мамочкой.

— Разве дети в садике не смеялись над тобой? Я все время беспокоилась.

— О, конечно, заснуть не могла.

— Я беспокоилась, — упрямо повторила я.

Кевин пожал одним плечом:

— А почему они должны были смеяться? Мне это сходило с рук, а им нет.

— Мне просто интересно. Теперь ты мог бы пролить свет на ту отсрочку. Твой отец достаточно тебе показывал.

— Кевви-уэвви! — фальцетом заворковал он. — Детка лапочка! Посмотри на папочку! Посмотри, как он делает пи- пи в унитазик! Тебе тоже понравится, Кевви-пупсик! Разве не здорово быть, как папочка, пи-пи, пи-пи в унитазик? Папочка тебе поможет.

Меня удивило, как складно Кевин передразнил тебя; обычно он старается не демонстрировать наличие у себя мозгов.

— Ладно, — сказала я. — Ты не хотел пользоваться туалетом ради себя и ради нас... ради меня. Но почему ты не сделал это ради твоего отца?

— Ты уже большой мальчик! — жеманно заговорил Кевин. — Ты мой большой мальчик! Ты мой маленький мужчина! Господи. Какой дебил.

Я встала.

— Никогда больше не смей так говорить. Никогда, никогда не смей так говорить. Никогда, ни единого раза!

— Или что, — тихо сказал он. В его глазах замелькали веселые искорки.

Я опустилась на стул. Я не должна была поддаваться на его провокацию. Обычно и не поддаюсь. И все же любая насмешка над тобой...

О, может, я должна считать себя удачливой, раз он не нажимает на эту кнопку чаще. Правда, в последнее время он в некотором смысле все время на нее давит. То есть большую часть его детства его узкое угловатое личико дразнило меня моим собственным отражением, однако за последний год оно начало округляться, и я узнаю твои черты. Хотя я действительно когда- то жадно искала в лице Кевина сходство с

его отцом, теперь я непрестанно борюсь с безумной мыслью, что он делает это нарочно, чтобы заставить меня страдать. Я не желаю видеть это сходство. Я не хочу замечать те же самые манеры, тот же характерный взмах руки; так ты отмахивался от всяких пустяков, как, например, когда один сосед за другим запрещали своим детям играть с твоим сыном. Смотреть на твой сильный подбородок, поджатый в угрюмой гримасе, твою широкую безыскусную улыбку, ловко преображенную в ухмылку, — все равно что смотреть, как твой муж сходит с ума.

— А что бы сделал ты на нашем месте? С маленьким мальчиком, который упорно гадит в штаны, когда ему пора в школу?

Кевин еще больше навалился на распластанную на столе руку.

— Ты же знаешь, что делают с кошками. Они гадят в доме, и их тычут носами в собственное дерьмо. Им это не нравится. Они пользуются лотком.

Он удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Это недалеко от того, что сделала я, не так ли? — резко сказала я. — Помнишь? До чего ты меня довел? Как я наконец заставила тебя сходить в туалет?

Он с нежностью провел пальцем по тонкому белому шраму на своем предплечье около локтя, как будто погладил домашнего червячка.

— Конечно.

В этом слове я почувствовала нечто новенькое; я почувствовала, что он действительно помнит, тогда как другие воспоминания были ложными.

— Я гордился тобой, — промурлыкал он.

— Ты гордился собой. Как обычно.

— Эй. — Он наклонился вперед. — Это был твой самый честный поступок.

Я завозилась, собирая сумку. Если я когда-то и жаждала его восхищения, то не за это; за что угодно, только не за это.

— Подожди, — сказал он. — Я ответил на твой вопрос. Теперь ответь на мой.

Это было нечто новенькое.

— Хорошо. Валяй.

— Те карты.

— Что именно?

— Почему ты оставила их на стенах?

Кевин «помнил» тот инцидент только потому, что я годами отказывалась срывать со стен заляпанные карты и не давала тебе закрасить их, на чем ты настаивал. Кевин был, как ты неоднократно повторял, ужасно маленьким.

— Я оставила их, чтобы сохранить рассудок. Мне необходимо было видеть, что ты сделал со мной. Я должна была протянуть руку и прикоснуться. Мне необходимо было доказательство того, что я не придумала твою злобу.

— Да, — протянул он, снова поглаживая свой шрам. — Я тебя понимаю.

Франклин, обещаю, я обязательно объясню, только не сейчас. Сейчас я не могу.

Ева

Дорогой Франклин,

Прости, что оборвала письмо на полуслове и так долго тянула с объяснением. Сегодня утром по дороге на работу я вспомнила еще одну сцену суда. Технически я дала ложное показание под присягой. Я просто не думала, что должна рассказать судье с пронзительным взглядом то, что десять лет скрывала от собственного мужа. (Я никогда прежде не встречала подобного врожденного недостатка: слишком крохотные зрачки придавали ей ошеломленный, безжизненный вид, как у персонажа из мультфильма, которого только что огрели сковородкой по голове.)

— Мисс Качадурян, вы или ваш муж били вашего сына? — Адвокат Мэри грозно навис над свидетельским местом.

— Насилие всего лишь учит ребенка тому, что физическая сила — приемлемый способ добиться своего, — продекламировала я.

— Суд не может не согласиться с вами, мисс Качадурян, но очень важно четко прояснить для протокола: вы или ваш муж когда-либо избивали Кевина, пока он находился на вашем попечении?

— Конечно нет, — твердо ответила я и затем тихо добавила «конечно нет». И тут же пожалела об этом повторе. Есть что-тс плутоватое в любом утверждении, которое считают необходимым повторять.

Покидая свидетельское место, я зацепилась за гвоздь в полу и содрала с каблука лодочки черную резиновую набойку. Я дохромала до своего стула, размышляя, что лучше сломанный каблук, чем длинный деревянный нос.

Хранение секретов — целая наука. Я никогда не считала себя хорошей лгуньей, однако, потренировавшись, переняла кредо хитрецов: ложь не надо изобретать, на лжи надо жениться. Успешную ложь нельзя ввести в этот мир и капризно бросить; ложь надо лелеять, и с гораздо большей преданностью, чем правду, которая остается беспечно правдивой без всякой помощи. В противоположность этому моя ложь нуждалась во мне, так же как я нуждалась в ней, и требовала постоянства законного брака: пока смерть не разлучит нас.

Я понимаю, что тебя смущали памперсы Кевина, хотя ни в коей мере не смущали его самого. Мы уже пользовались самыми большими; еще немного — и пришлось бы заказывать по почте те, что применяются при недержании. Несмотря на многочисленные руководства для родителей, призывающие к толерантности, ты сохранил старомодную мужественность, которую я находила удивительно привлекательной. Ты не хотел, чтобы твой сын был слабаком, удобной мишенью для издевательств и чтобы не цеплялся за талисман младенчества, столь доступный взглядам окружающих, поскольку невозможно было не понять, почему так пузырятся штаны ребенка. «Господи, — однажды проворчал ты, когда Кевин уже спал, — почему он не может просто сосать большой палец?»

Однако и ты в детстве вел бесконечное сражение со своей матерью, не желая спускать за собой воду, поскольку однажды вода в унитазе перелилась через край, и каждый раз, нажимая на ручку, ты с ужасом представлял, как кучи экскрементов изрыгаются бесконечным потоком на пол ванной комнаты вроде «сортирной» версии «Ученика волшебника». Я согласилась с тем, что действительно трагично, когда дети зарабатывают неврозы из-за писанья и каканья, и не стоит тратить попусту свои душевные силы. В общем, я не стала спорить с новой теорией приучения детей к горшку, только когда они «готовы». Тем не менее мы оба были в отчаянии. Ты начал допрашивать меня, видел ли он, как я пользуюсь туалетом в течение дня (мы не были уверены, должен он это видеть или нет), или, может, я сказала нечто такое, что напугало его и отвратило от этого трона цивилизованной жизни, по сравнению с чем такие любезности, как пожалуйста и спасибо, были несущественны, как бумажные салфетки. Ты поочередно обвинял меня в том, что я слишком много или слишком мало значения придаю этому вопросу.

Безусловно, слишком мало значения я придавать не могла, поскольку эта стадия развития, пропущенная нашим сыном, тиранила мою жизнь. Ты должен помнить, что только благодаря новому образовательному духу патологического нейтралитета (мол, нет хуже или лучше, а просто по-другому) и парализующему страху судебного преследования (американцы все чаще отказываются делать что угодно от проведения утопленникам дыхания рот в рот до увольнения с работы некомпетентных дебилов) Кевину не предложили явиться в тот дорогой детский садик в Найаке, когда он научится ходить на горшок. И тем не менее воспитательница не собиралась менять памперсы пятилетнему мальчику, заявив, что ее могут обвинить в совращении малолетних. (Когда я тихонько сообщила Кэрол Фабрикант о маленькой странности Кевина, она искоса посмотрела на меня и сухо сказала, что подобное необычное поведение иногда является криком о помощи. Всю следующую неделю я с ужасом ждала стука в дверь и полицейской машины у порога с проблесковым фонарем на крыше.) Итак, не успевала я оставить Кевина в «Учим с любовью» в девять утра и приехать домой, как приходилось возвращаться к 11.30 с изрядно потертой сумкой, набитой памперсами.

Если Кевин оказывался сухим, я взъерошивала его волосы и просила показать, что он нарисовал. Правда, я примерно представляла, что увижу, ведь на нашем холодильнике красовалось достаточно образчиков его «творчества». (В то время как другие дети перешли к большеголовым человечкам с ручками-ножками- палочками и пейзажам с клочком синего неба наверху, Кевин все еще малевал зигзагообразные каракули черным и лиловым карандашами.) Однако слишком часто дневная передышка заканчивалась телефонным звонком: мисс Фабрикант информировала меня, что Кевин промок насквозь и другие дети жалуются на вонь. Не могу ли я?.. Вряд ли я могла сказать «нет». Таким образом, забирая его из «Учим с любовью» в два часа дня, я успевала побывать там раза четыре. Прощай надежды на свободное время вместе с фантазией, которую я, несмотря ни на что, еще лелеяла: вернуться директорствовать в НОК.

Если бы Кевин был уступчивым, энергичным мальчиком с одной только этой неприятной проблемой, может, воспитательница и жалела бы его. Однако отношения мисс Фабрикант с нашим сыном не процветали по другим причинам.

Вероятно, мы совершили ошибку, отдав Кевина в детский сад Монтессори с философией оптимистичного взгляда на человеческую природу. Это направляемое, но бессистемное образование — детей помещают в «стимулирующую» среду с видеоиграми, алфавитными кубиками, счетами и ростками гороха — предполагало, что дети рождаются самоучками. Однако мой личный опыт подсказывает, что люди, предоставленные самим себе, могут похвастаться одним из двух достижений: ничего особенного и ничего хорошего.

В первом рапорте об «успехах» в том ноябре упоминалось, что Кевин «несколько некоммуникативный» и «вероятно, нуждается в помощи при овладении начальными навыками». Мисс Фабрикант терпеть не могла критиковать своих подопечных, поэтому я с трудом заставила ее сделать перевод: первые два месяца Кевин вяло сидел на стульчике посреди класса и тупо таращился на слоняющихся вокруг детей. Я знала тот взгляд, преждевременно старческий, тусклый взгляд, изредка вспыхивающий презрительным недоверием. Когда Кевина заставляли играть с другими мальчиками и девочками, он отвечал, что все их игры «глупые», и произносил это с той усталой вялостью, которую в средней школе учитель истории принял за опьянение. Я так и не узнала, как мисс Фабрикант убедила Кевина создавать те мрачные, неистовые рисунки.

Мне было очень трудно постоянно восхищаться его карандашными каракулями. Очень быстро истощился мой запас комплиментов («Здесь так много энергии, Кевин!») и творческих интерпретаций («Это буря, дорогой? Или, может, это пучок волос, которые мы достаем из стока ванны?»). Тяжело восторгаться волнующим выбором цвета, если он рисует исключительно черным, коричневым и фиолетовым карандашами, и я кротко предложила ему — раз уж абстрактный экспрессионизм пятидесятых зашел в тупик — попытаться нарисовать птичку или дерево. Однако для мисс Фабрикант дикие натюрморты Кевина

служили доказательством того, что метод Монтессори может говорить чудо и с дверным упором. Тем не менее даже Кевин, обладающий даром поддерживать статическое равновесие очень долго, в конце концов пытался Хоть немного приукрасить жизнь, что он так убедительно продемонстрировал в четверг. К концу учебного года мисс Фабрикант, должно быть, ностальгировала по тем дням, когда Кевин Качадурян абсолютно ничего не делал.

Может, само собой разумеется, что ростки горошка умирают, как и заменившие их авокадо, но в то же время я заметила исчезновение своей бутылочки с отбеливателем. Загадки были и раньше: начиная с определенного дня в январе, как только я вводила Кевина за руку в класс, маленькая девочка с кудряшками как у Ширли Темпл начинала плакать, и плакала все отчаяннее, пока в какой-то момент в феврале вообще не пришла в детский садик. Один мальчик, агрессивный и неугомонный в сентябре, один из тех забияк, что всегда бьют взрослых по ногам и толкают других детей в песочнице, вдруг стал молчаливым и замкнутым и стал страдать жуткими приступами астмы и необъяснимым ужасом перед шкафом, в пяти футах от которого начинал задыхаться. Какое отношение все это имело к Кевину? Я не знаю; может, и никакого. А некоторые инциденты были вполне безобидными, как в тот раз, когда маленький Джейсон сунул ножки в свои яркокрасные сапожки и обнаружил, что они набиты остатками яблочного пирога. Детская игра... если это действительно детская игра... мы бы сошлись во мнениях.

Конечно, более всего мисс Фабрикант огорчало то, что один за другим ее подопечные стали регрессировать в области пользования горшком. В начале года мы с ней надеялись, что Кевина вдохновит пример одноклассников, но, боюсь, произошло обратное, и к концу года в группе был уже не один шестилетка в памперсах, а трое или четверо.

Еще больше меня расстроила парочка случайностей.

Однажды утром очаровательная малышка по прозвищу Маффет принесла по заданию «покажи и расскажи» чайный сервиз. Это был не обычный сервиз, а произведение искусства из множества предметов, каждый из которых лежал в уютном бархатном гнездышке коробки из красного дерева. Позже мама Маффет раздраженно пыхтела, что это была фамильная ценность, которую разрешалось выносить из дома лишь по особым случаям. Несомненно, этот сервиз вообще не следовало приносить и детский сад, но малышка так гордилась им и обращалась с ним с такой осторожностью, так аккуратно расставляла чашечки на блюдечках с фарфоровыми ложечками перед дюжиной одноклассников, сидевших за маленькими столиками. После того как она разлила «чай» (вездесущий ананасно-грейпфрутовый сок), Кевин поднял за крошечную ручку свою чашку, словно провозглашая тост, и уронил ее на пол.

В мгновение ока все одиннадцать детей последовали его при - меру. Не успела мисс Фабрикант взять ситуацию под контроль, как все блюдца и чашки рассыпались дождем фарфоровых осколков. Когда мать Маффет приехала в тот день за рыдающей дочерью, от бесценного сервиза остался лишь чайник.

Если я когда-либо надеялась, что мой сын проявит качества лидера, не это я имела в виду. Однако мисс Фабрикант не оценила мою шутку. Я почувствовала, что ее юношеское (а ей было немногим за двадцать) опьянение перспективой превратить восприимчивых малюток во всесторонне развитых, ответственных за природу вегетарианцев, жаждущих исправить несправедливость в третьем мире, начало рассеиваться. Она работала первый год, но ей уже пришлось стряхивать столько засохшей гуаши с бровей, столько раз ложиться спать с солоноватым привкусом пасты во рту и отсаживать столько детей сразу за отдельный столик в виде наказания, что вряд ли остался какой-то метод, который она не применила. При знакомстве в сентябре она объявила, что «просто любит детей», с моей точки зрения, извечно двусмысленное заявление. Произносимое молодыми женщинами вроде мисс Фабрикант — с носом-картошкой и широкими бедрами — это неосуществимое утверждение, видимо, расшифровывается как «я хочу выйти замуж». Лично я, не имея ни одного ребенка, кроме этого, не понимаю, как можно заявлять, что любишь детей как вид. Это все равно что заявить, будто любишь всех людей, то есть и Пол Пота, и Дона Риклза, и соседа сверху, который совершает две тысячи прыжков в три часа ночи.

Пересказав свою ужасную историю задыхающимся громким шепотом, мисс Фабрикант явно ожидала, что я брошусь возмещать стоимость разбитого сервиза. В финансовом отношении

конечно, могла себе это позволить, сколько бы он ни стоил, но не могла позволить сопутствующего признания полной вины. Ты, Франклин, точно впал бы в ярость. Ты очень болезненно относился ко всем попыткам выделить твоего сына, или, как ты сказал бы, к преследованию. Формально, он разбил всего лишь одну чайную пару, и ты готов был бы скомпенсировать максимум одну двенадцатую часть стоимости сервиза. Я также предложила поговорить с Кевином об «уважении чужой собственности», правда, мисс Фабрикант восприняла мое предложение без воодушевления. Может, она интуитивно почувствовала, что мои речи начинают приобретать насмешливый ритм стишков раз-картошка, два-картошка, под которые девочки прыгают через скакалку.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 41; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!