Положение в России.

В августе несколько думских и околодумских общественных групп объединились в так называемый «Прогрессивный блок», центром которого стала партия каде­тов. Их главным требованием стало создание «кабинета общественного до­верия».

Осуществляя перестановки должностных лиц и соглашаясь на откры­тие Государственной думы, Николай II понимал, что эти шаги мало кого удов­летворят. Думская трибуна давно стала местом поношения высших санов­ников и почти всех аспектов государственной политики. А уж сколько отту­да неслось на всю страну нападок на Распутина и прозрачных оскорбительных намеков на его связи с царской семьей! Император все это понимал, но хотел сделать примирительный шаг. Однако принять требова­ние ответственного не перед монархом министерства он не мог, чувствуя, что подобная мера будет началом конца самодержавия, той силы, которая явля­лась всегда основой империи и государственности.

Лето 1915 г. – время многих окончательных решений Николая II, время бесповоротного избрания им своей судьбы. Груз проблем нарастал, а измене­ний к лучшему не происходило. Страну все явственней охватывала волна об­щественного недовольства. Критические оценки и суждения о положении дел в стране делались как бы общепринятыми; их уже высказывали не только пред­ставители думской фронды, но и простые подданные. Эти разговоры и настро­ения подогревали не только собственные военные неудачи, слухи о «засилье темных сил», «о предателях, окопавшихся наверху», но и усугублявшиеся экономические трудности: нехватка сырья и энергии, свертывание производ­ства в ряде отраслей производства, инфляция, рост дороговизны, расстройство транспорта. Император надеялся на поддержку со стороны общественных де­ятелей, но поддержки не получил.

Николай II не сомневался, что серьезные реформы, начатые за десять лет до того, надо продолжать и углублять. Но в то же время он был уверен, что проводить их во время войны – безумие! Он видел, что война обострила все старые проблемы и постоянно рождала новые, но срок ее окончания по­стоянно отодвигался, а с лета 1915 г. сделался вообще неразличим. Он постоянно думал о том, что же предпринять, чтобы переломить ход событий и добиться победоносного мира. В конце концов он пришел к решению возгла­вить руководство армией. Смысл этого поступка был довольно простым и объяснялся традиционными представлениями о безграничной любви народа к царю. Казалось, что если во главе войск встанет Помазанник Божий, то простые солдаты, воодушевленные его предводительством, воспрянут духом и сокрушат врага.

Сам факт принятия командования в столь сложное время говорит о большом личном мужестве Николая II, подтверждает его преданность мо­наршему долгу. Последний император всегда считал, что в дни военных испытаний он обязан находиться рядом с армией. Еще в разгар Русско-япон­ской войны, в сентябре 1904 г. он писал матери: «Меня по временам сильно мучает совесть, что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы делить страда­ния, лишения и трудности похода вместе с армией. Вчера я спросил дядю Алексея, что он думает? Он мне ответил, что не находит мое присутствие там нужным в эту войну. А здесь оставаться в такое время гораздо тяже­лее!» Тогда осуществить намерение не удалось.

Но вот теперь, «в эту войну», когда опасность еще более велика, ему необ­ходимо поступить по зову сердца. 23 августа 1915 г. был опубликован приказ по армии и флоту, в котором говорилось: «Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, на­ходящимися на театре военных действий. С твердой верою в милость Божию и с неколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш свя­щенный долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской». Ему оставалось править полтора года, и большую часть этого времени он провел в Могилеве.

В первой телеграмме из Ставки Николай II сообщал Александре Федо­ровне: «Благодарю за вести. Свидание сошло удивительно хорошо и просто. Он уезжает послезавтра, но смена состоялась уже сегодня. Теперь все сдела­но. Нежно целую тебя и детей. Ники». Расставание с великим князем Нико­лаем Николаевичем выглядело вполне корректно, и окружающие были удив­лены самообладанием обоих, хотя некоторая неловкость положения ощуща­лась.

Бывший Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич с группой офицеров вскоре отбыл к месту нового назначения: он сменял на посту Наместника на Кавказе и командующего Кавказской армией преста­релого графа И. И. Воронцова-Дашкова.

Текущую оперативную работу в Ставке осуществлял генерал М. В. Алек­сеев, которого царь заслуженно считал крупным военным авторитетом. Вы­пускник Николаевской Академии Генерального штаба, он посвящал все свое время разработке планов военных операций. Маленький заштатный Моги­лев стал на несколько месяцев главным центром страны, ее армии и тыла. Со второй половины 1915 г. положение на основных фронтах стабилизирова­лось.

С сентября 1915 г. и до самого падения монархии русская армия уже боль­ше не отступала и не только не отдала неприятелю «ни пяди земли», но и вер­нула назад значительные участки территории на Волыни и в Галиции.

Наступил коренной перелом и в деле обеспечения вооружениями. Оте­чественная промышленность осуществляла поставки во все возрастающем размере, в 1916 г. по сравнению с 1914 г. ежемесячное производство ружей удвоилось (110 тыс. против 55 тыс.), выпуск пулеметов возрос почти в шесть раз (900 и 160 тыс.), производство снарядов увеличилось в шестнадцать ра; (1600 и 100 тыс.), количество находившихся на вооружении самолето! («аэропланов») увеличилось почти в три раза (716 и 263) и т. д. Кроме того правительство осуществляло большие закупки различных видов вооруже ний за границей, которые начали регулярно поступать в Россию со второй половины 1915 г. В 1916 г. армия полностью оправилась от неудач и не только восстановила своею боеспособность, но и существенно увеличила ее. Она имела теперь и вполне удовлетворительное материально-техническое обес­печение.

Комментируя эти удивительные успехи, Уинстон Черчилль (в годы Пер­вой мировой войны занимал посты морского министра и министра военного снабжения) позже написал: «Мало эпизодов Великой Войны более порази­тельных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновленное гигантс­кое усилие России в 1916 г. Это был последний славный вклад Царя и рус­ского народа в дело победы... К лету 1916 г. Россия, которая 18 месяцев пе­ред тем была почти безоружной, которая в 1915 г. пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела, собственными усилиями и путем использования средств союзников, выставить в поле – организовать, вооружить, снабдить – 60 армейских корпусов, вместо тех 35, с которыми она начала войну».

Несмотря на огромное напряжение, испытываемое страной в период вой­ны, паралича хозяйственной и финансовой жизни явно не наблюдалось, хотя разговоры о «разрухе» стали очень популярными, особенно в среде полити­ческих оппонентов и врагов царского режима всех мастей. Стране и ее поли­тическому руководству, мобилизовав усилия и ресурсы, удавалось успешно решать сложнейшие хозяйственные задачи. Это касалось промышленности, транспорта, финансового и продуктового обеспечения фронта и тыла.

В середине 1914 г. в России находилось в постройке железнодорожных дорог общей протяженностью 16 тыс. километров. За два с половиной года войны было завершено строительство 12 тыс. километров железнодорожных линий. Было сооружено немало линий стратегического назначения, что об­легчало переброску войск и их снабжение.

В связи с тем что военные действия парализовали традиционные комму­никации России с внешним миром (до начала войны подавляющая часть грузо- и пассажиропотоков шла по железным дорогам и через порты западного и южного направлений), правительство прилагало большие усилия для разви­тия других путей сообщений.

Главными портами сношений с внешним ми­ром стали Архангельск и Владивосток. Для гарантии бесперебойности грузо­потоков колея линии Вологда–Архангельск была расширена, одновременно в 1916 г. была полностью закончена Амурская железная дорога. Отныне вся Транссибирская магистраль пролегала по территории России.

В марте 1915 г. началось строительство самой северной в мире Мурманс­кой железной дороги протяженностью более тысячи километров. Она должна была обеспечить Европейской России кратчайший путь к незамерзающему порту, так как Архангельский порт зимой не функционировал. Город Мур­манск (тогда он назывался Романов-на-Мурмане) был заложен 4 октября 1916 г. Движение по этой важнейшей транспортной артерии открылось че­рез двадцать месяцев после начала строительства.

Несмотря на нехватку рабочих рук (военные мобилизации сильно сокра­тили наличные людские ресурсы), важнейшие отрасли народного хозяйства не только не пришли в упадок, но и демонстрировали производственный рост. Так, добыча угля в 1916 г. составила 2092 млн пудов (в 1914 г. – 1946), а нефти – 602 млн пудов (1914 г. – 550).

Реальное положение и на фронте не предвещало катастрофы. Однако общая усталость от войны способствовала усилению критического настроения. К 1916 г. патриотические восторги уже были позади и в обще­стве царило глухое брожение, прорывавшееся наружу в повседневных раз­говорах о шпионах и предательстве. Но кто же мог быть виноват во всех бе­дах и неудачах? Конечно же только агенты Германии, засевшие на ключе­вых постах в государстве и стремившиеся погубить Россию! В разных кругах общества постоянно говорили о шпионах, и многие верили в их страшную и роковую силу. Под подозрение попадали профессора университетов, мини­стры, генералы и даже члены правящей династии, особенно императрица Александра Федоровна. Распутина же вообще изображали главой некой шпионской шайки.

Государственная же администрация, морально парализованная нападка­ми и хулой, постепенно погружалась в состояние оцепенения. Последний цар­ский министр внутренних дел А. Д. Протопопов, говоря о заключительном периоде существования монархии, заметил: «Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много, но общей воли, пла­на, системы не было и быть не могло при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контро­ля за работой министров».

В начале 1916 г. на посту премьера И. Г. Горемыкина сменил Б. В. Штюрмер,бывший ранее губернатором в Новгороде и Ярославле, а затем занимав­ший много лет пост директора Департамента общих дел Министерства внут­ренних дел. Вслед за этим была назначена сессия Государственной думы, на которой 9 февраля 1916 г., в первый и последний раз перед депутатами в Тав­рическом дворце выступил с кратким обращением император. Он призвал дум­цев к совместной работе на благо Отечества, и эти слова были встречены гро­мом аплодисментов. Царь был удовлетворен и записал в дневнике: «Удачный и оригинальный день».

Овации в Думе отгремели, и все осталось по-старому. Николай II в Став­ке в кругу военно-политических проблем, Александра Федоровна в Царском Селе со своими страхами, сомнениями и «дорогим Григорием», а обществен­ные деятели в своих гостиных, салонах и кабинетах продолжали распалять воображение разговорами о «темных силах» и грядущих потрясениях, ут­верждая, что положение может спасти лишь «министерство общественного доверия».

Но был еще один, молчавший до поры, грозный и могучий мир, о котором все знали, от имени которого управляли и выступали. Это страна с многомил­лионным населением, Россия деревень, фабрик и заводов, в недрах которой черпались силы для ведения войны. Миллионы солдат, главным образом быв­ших крестьян, были брошены на фронт и разметаны на огромных простран­ствах от Балтийского моря до Закавказья. К концу 1916 г. общее число моби­лизованных достигало почти 13 млн человек.

Оторванные от привычного уклада жизни, загнанные в сырые окопы и хо­лодные землянки, они мучились и погибали за цели, которые были от них весь­ма далеки. Многие из них почитали Бога и Царя, знали урядника в своем уезде, земского начальника, может быть губернатора, но ни о каких «радетелях» и «спасателях» слухом не слыхивали да и мало интересовались «забавами гос­под». Постепенно эти миллионы превращались в огромную асоциальную массу, где зрели страшные «зерна гнева», давшие такие разрушительные плоды в 1917 г. и в последующие годы.

Разговоры о предательстве высших должностных лиц проникали на фронт, вызывая возмущение и вражду ко всем «столичным сытым хлыщам». Ненависть умело подогревали различные группировки, особенно радикально-социалистической ориентации, популяризировавшие мысль о насильственном свержении существующего строя. Либеральные же политики идею о насиль­ственной акции в общем-то так и не приняли, хотя своими нападками и от­кровенными инсинуациями очень способствовали разрушению традиционно­го миропорядка.

В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсуповых на Мойке в Петрог­раде был убит Григорий Распутин. Весть вызвала радость во многих кругах. Некоторым показалось, что черные дни миновали, что теперь наконец-то все пойдет наилучшим образом. Но эта была лишь краткосрочная иллюзия. Нака­нуне наступления нового, 1917 г. Николай II, находившийся в Царском Селе, в церкви горячо молился, чтобы «Господь умилостивился над Россией». Ему ос­тавалось править два месяца, и его судьба, как и судьба династии и России, оп­ределилась в течение нескольких дней конца февраля–начала марта 1917 Г.

Февраль 1917 г„ в Петрограде. Отречение Николая II

27 февраля 1917 г. Николай II в Могилеве получил верные сведения из Петрограда о происходивших там серьезных беспорядках, начавшихся еще 23-го числа. Толпы расквартированных в столице солдат из запасных баталь­онов вместе с примкнувшими к ним группами гражданских лиц ходили с крас­ными флагами по главным улицам, громили полицейские участки, грабили магазины, вступали в стычки с верными войсками. Положение становилось критическим. Власть правительства в столице была парализована.

Министр внутренних дел А. Д. Протопопов записал в дневнике: «23 фев­раля с утра, во время молебна, мне сказали, что забастовали рабочие на мно­гих заводах и большими толпами ходят по улицам и что командующий войс­ками по докладу градоначальника распорядился вызвать и казаков. На мой вопрос по телефону Балк (Александр Павлович, генерал-майор, последний петроградский градоначальник) мне сообщил, что все дело в том, что к газет­ным уткам, будто в городе нет муки, сегодня выпечка опоздала –не успели будто вовремя выдать муку пекарям; народ ринулся расхватывать хлеб на су­хари и запас, и многим совсем хлеба не хватило. Это вызвало громадное вол­нение и забастовку – спонтанную – без сговора и подготовки... К вечеру дви­жение стихло, мне даже сообщили из Департамента полиции, что есть надеж­да, что на завтра некоторые заводы встанут на работу. В общем, день 23-го прошел не очень страшно, пострадали несколько полицейских чинов; стрель­бы не было. На Литейной в жандармский разъезд кинута ручная граната; ра­нены 2 лошади и всадник. Казаки выехали с пиками и народ разгоняли вяло – были случаи, когда толпа им кричала «ура» и подавали свалив­шуюся узду. Солдатские пикеты и отряды разговаривали мирно с толпами, большей частью молодежи и хулиганов, проходивших мимо их».

До императрицы уже 23-го числа дошли сведения о беспорядках, и она запросила министра внутренних дел А. Д. Протопопова, который ее успоко­ил. Но благодушествовать было рано. Уже на следующий день министр свиде­тельствовал: «С утра мне сказали, что в городе неблагополучно. Большие тол-пы, разбито несколько магазинов, что командующий войсками приказал стре­лять. Вскоре я узнал, что на Выборгской изувечен полковник Шалфеев. Была особо стрельба на Знаменской площади. Но раненых и убитых, как мне сказа­ли, немного». На следующий день положение усугубилось, и, как записал министр, «с утра уже стало известно, что беспорядки принимают массовый характер».

Вялая реакция властей, сначала не придававших должного значения со­бытиям, а потом растерявшихся перед их масштабом, привела к тому, что они, все более расширяясь, охватили практически всю имперскую столицу, и к 27 февраля здесь уже фактически не было власти царя. В оцепенении находилось не только самодержавие, но и так называемые «общественные круги», которые своими нападками и дискредитациями дав­но разжигали в стране ненависть и антимонархические настроения, а когда стало разгораться «пламя народного гнева», то многие из них потеряли спо­собность к действию и впали в состояние прострации. Вначале они буквально тряслись от страха в ожидании кары со стороны властей, но затем, когда ста­ло ясно, что отсюда угрозы нет, они стали замирать от ужаса перед революци­онной толпой, которая сама к ним пришла и сказала: «Ведите нас!» Думцам осталось только попытаться встать во главе движения. Так 27 февраля возник временный комитет Государственной думы, преобразованный 1 марта во Вре­менное правительство.

Царь в Могилеве 27 февраля записал в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отры­вочные нехорошие известия». У него созрело решение послать в Питер надеж­ного человека во главе преданных войск и восстановить там спокойствие. Император распорядился, чтобы генерал Н. И. Иванов с батальоном геор­гиевских кавалеров отправился в Царское Село, а затем – в Петроград для восстановления порядка. Вскоре стало известно, что императором послана телеграмма М. В. Родзянко с согласием на создание ответственного министер­ства и отдано распоряжение о подготовке к отъезду. После полуночи Николай II перебрался в поезд, отбывший в 5 часов утра 28 февраля из Могилева в Пет­роград. Маршрут пролегал через Смоленск – Лихославль – Тосно на Царс­кое. На всех станциях царило полное спокойствие и порядок. Раскаты петрог­радской грозы не докатились еще до глубины России.

Около двух часов ночи 1 марта царский поезд прибыл на станцию Малая Вишера. До Петрограда оставалось около двухсот верст. Здесь стало известно о неожиданных затруднениях. Выяснилось, что все станции по пути следова­ния заняты революционными войсками. Двигаться дальше было невозмож­но. Только здесь стало окончательно ясно, насколько широкий размах приня­ли противоправительственные выступления и что российский монарх уже не может беспрепятственно двигаться по своей стране.

После обсуждения ситуа­ции было решено изменить маршрут и ехать в Псков, в штаб Северного фрон­та, где было много надежных войск под командованием генерала Н. В. Рузс­кого. После нескольких часов стояния в Малой Вишере императорский поезд двинулся в западном направлении. В середине дня прибыли в Старую Руссу. На станции собралась огромная толпа народа, желавшая видеть царя. Когда он появился в окне вагона, все сняли шапки, многие встали на колени и крес­тились. Такое восторженное отношение к императору не имело ничего общего с тем, что происходило в Петрограде.

В столице же власти царя уже не существовало. Временный комитет Го­сударственной думы был преобразован во Временное правительство, в состав которого вошли давние недоброжелатели Николая II П. Н. Милюков, А. И.Гучков и откровеннейший враг трона и династии социалист А. Ф. Керен­ский. На улицах царило возбуждение. Торжествовал красный цвет флагов и транспарантов «Долой самодержавие!», «Долой предателей!», «Долой тиранов!», «Да здравствует свобода!». Никто уже не работал, и казалось, что чуть ли не все жители трехмиллионного города вышли на улицу в уверенности, что черные дни миновали, что те­перь начнется новая, светлая жизнь без горестей и печалей. Восторги при­нимали порой характер истерии. Толпы солдат, матросов, студентов, рабо­чих, низших служащих стекались к резиденции Государственной думы – Таврическому дворцу, у парадных дверей которого происходил нескончае­мый митинг. Ораторы сменяли один другого. Особенно воодушевило собрав­шихся выступление нового министра юстиции А. Ф. Керенского, заклеймив­шего старую власть и провозгласившего наступление эры мира и благоден­ствия в России.

Новой власти стали присягать воинские части, и почти никто уже не со­мневался, что со старым режимом покончено раз и навсегда. Удивление и восторг собравшихся вызвало появление кузена Николая II, великого князя Кирилла Владимировича, который привел свой Гвардейский экипаж и встал на сторону победителей. Со всех концов города стали привозить арестован­ных царевых слуг и наиболее заметных помещали в министерском павильо­не Таврического дворца. К вечеру 1 марта здесь находился цвет сановной иерархии, люди, совсем еще недавно обитавшие на недосягаемой высоте: бывшие премьеры И. Л. Горемыкин и Б. В. Штюрмер, председатель Государ­ственного совета И. Г. Щегловитов, обер-прокурор Святейшего Синода В. К. Саблер.

Совершенно неожиданно для думцев в том же Таврическом дворце воз­ник Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, сразу ставший цен­тром крайних требований и лозунгов.

Руководство Думы и члены Временного правительства понимали, что сле­дует немедленно укреплять власть. Непременное условие этого — отречение им­ператора в пользу своего сына. «Героям Февраля» казалось, что должна суще­ствовать преемственность власти и если на престоле окажется чистый и конеч­но же не запятнанный никакими политическими делами мальчик, то русские сердца смягчатся, и можно будет следовать ответственным правительственным курсом. Уже 1 марта возникла идея ехать на встречу с царем и уговорить его согласиться на отречение. Замысел решили не разглашать, обставить все скрыт­но, чтобы какие-нибудь непредвиденные обстоятельства не нарушили его. По­становили, что поедут сам Родзянко, депутат В. В. Шульгин и член Государ­ственного совета А. И. Гучков, человек, широко известный в России своей рез­кой критикой старой власти. Позже все-таки возобладало убеждение, что Родзянко лучше остаться в Питере и держать под контролем события.

1 марта, уже в полной темноте, около восьми часов вечера царский по­езд подошел к станции Псков. На платформе было немного народа, оживле­ния не отмечалось. Встречали губернатор, представители местной админис­трации, несколько офицеров и прибывшие ранее чины свиты. Царь принял в вагоне генерала Н. В. Рузского. Эти несколько часов беседы императора с командующим Северным фронтом, телефонных и телеграфных переговоров с Родзянко и начальником Верховного главнокомандующего в Могилеве генералом М. А. Алексеевым оказались переломными. Решалась судьба и династии и России. Генерал заявил, что необходимо было еще раньше согласиться на прави­тельство из общественных деятелей. В ответ Николай II, явно волнуясь, заме­тил: «Для себя и своих интересов я ничего не желаю, ни за что не держусь, но считаю себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред России, а завтра умоют руки, подав в отставку. Я ответственен перед Богом и Россией, и все, что случилось и случится, будут ли министры ответственны перед Думой или нет, – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делают ми­нистры не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».

Рузский призывал его принять формулу: государь царствует, а прави­тельство управляет, на что Николай Александрович возразил, что ему эта формула непонятна, что надо было получить другое воспитание и переро­диться, что он «не держится за власть, но только не может принять реше­ние против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел пе­ред людьми, не может сложить с себя ответственность перед Богом. Те люди, которые войдут в первый общественный кабинет, люди совершенно неопыт­ные в деле управления и, получив бремя власти, не справятся со своей зада­чей». В конце концов Рузский уговорил царя, во имя блага России и своего сына, пойти на компромисс с совестью. Самым сильным аргументом стало утверж­дение, что если Николай II не примет «историческое решение», то возникнет угроза кровавой гражданской междоусобицы = влияние генералитета

В 0 часов 20 мин. 2 марта генералу Иванову, эшелоны с войсками кото­рого находились уже в Царском Селе, была послана телеграмма: «Надеюсь прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать. Николай».

В три часа ночи генерал Рузский связался по телефону с Родзянко. Разго­вор длился долго, более двух часов. Председатель Думы произнес много слов о важности происходящего, о трагизме положения и недвусмысленно дал по­нять, что общее настроение склоняется в пользу отречения императора. Раз­говор Рузского с Родзянко был передан в Ставку генералу М. В. Алексееву, который выразил мнение, что «выбора нет и отречение должно состояться».

Из Ставки были посланы срочные телеграммы командующим фронтами, где говорилось, что для спасения России от анархии необходимо отречение императора в пользу своего сына. Командующие призывались высказать свое мнение. К полудню 2 марта стали приходить ответы: от командующего Юго-Западным фронтом генерала А. А. Брусилова, от командующего Западным фронтом генерала А. Е. Эверта, от командующего Кавказским фронтом, дво­юродного дяди Николая II и бывшего Верховного главнокомандующего вели­кого князя Николая Николаевича. Все призывали царя принести жертву на алтарь Отечества и отречься. В послании последнего говорилось: «Я, как вер­ноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым ко­ленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувства святой любви Вашей к России и к нему. Осе­нив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас».

Копии телеграмм генерал Алексеев препроводил на имя императора в Псков, добавив от себя: «Умоляю Ваше Величество безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит губительно России».

Пошли последние часы и минуты последнего царствования. Оз­накомившись с мнением военачальников, царь пересилил себя, переступил через принципы и принял решение отказаться от короны. Он горячо молился в своем вагоне перед походным алтарем и просил Бога простить ему этот грех – измену клятве, данной при воцарении. Вернувшемуся генералу Рузскому сообщил о своем согласии отречься. После непродолжительной прогулки вдоль состава вернулся в начале четвер­того в вагон и составил две телеграммы. Одну на имя Родзянко, а другую на имя Алексеева. Вторая гласила: «Во имя блага, спокойствия и спасения горя­чо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно». Служить верно и нелицемерно! Ему они так не служили...

Рузский был приглашен к императору, вручившему оба послания для от­правки. Генерал сообщил Николаю II, что из Петрограда выехали для перего­воров Гучков и Шульгин. Решено было дождаться их приезда и никаких теле­грамм пока не посылать. Потянулись томительные часы ожидания. Пока еще император не терял присутствия духа, и хотя приближенные замечали порой признаки охватывавшего его волнения, но природная выдержка и воспита­ние не позволяли этому человеку проявлять слабость. Депутаты ожидались в семь часов вечера, а приехали только около десяти. К этому времени в настроениях обреченного монарха многое изменилось. Все эти часы он обдумывал грядущее, и особенно будущее сына Алексея, больного гемофилией тринадцатилетнего мальчика. Император имел обстоятельный раз­говор с лейб-хирургом С. П. Федоровым, уже несколько лет лечившим цесаре­вича Алексея. Отец просил врача высказаться «совершенно честно и откровен­но» о том, что ждет в будущем сына. Профессор не стал лукавить, сказав со всей определенностью, что хотя Алексей Николаевич и может прожить долго, но все же, если верить медицинской науке, он неизлечим и предсказать будущее в дан­ном случае невозможно. В ответ услышал: «Мне и императрица говорила так же, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизле­чимой. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним... Я останусь около моего сына и вместе с императрицей зай­мусь его воспитанием, устранясь от всякой политической жизни».

Наконец прибыли посланцы революционной столицы. Они были расте­ряны и подавлены не меньше членов императорской свиты. Представители «новой России» находились в неведении относительно намерений государя и считали, что им предстоит тяжелая миссия — уговорить царя отречься в пользу сына Алексея при регентстве брата императора, великого князя Михаила Александровича.

В вагоне-салоне царского поезда состоялась встреча с императором. Раз­говор начал А. И. Гучков. Он рассказал о том, что положение угрожающее, что к движению примкнули войска и рабочие, беспорядки перекинулись на пригороды. Все прибывающие воинские части переходят на сторону восстав­ших, и для спасения Родины, для предотвращения хаоса и анархии был обра­зован Временный комитет Государственной думы, принявший всю полноту власти. Гучков далее сообщил, что образовался совет рабочей партии, уже тре­бующий социальной республики. Это требование поддерживают низы и сол­даты, которым обещают дать землю. Толпа вооружена, и опасность угрожает всем. Единственный путь спасения – передача бремени верховной власти в другие руки. «Если Вы, Ваше Величество, – завершил Гучков, – объявите, что передаете свою власть Вашему сыну и передадите регентство Вашему бра­ту Михаилу Александровичу, то положение можно будет спасти». Император выслушал монолог, не перебивая, не задавая вопросов. Когда Гучков закончил, Николай II сказал: «Ранее Вашего приезда, после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государ­ственной думы, я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасе­ния России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но те­перь, еще раз обдумав свое положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя и за него, так как разлучаться с ним не могу». Такой исход депутаты не предвидели. Наследни­ком трона мог быть лишь сын монарха. Об этом прямо говорилось в законе. Новая комбинация, когда трон переходил к брату императора, не отвечала букве закона, но, с другой стороны, когда составляли эти нормы, никто не предусмотрел возможность добровольного отказа самодержца от престола.

Произошел обмен мнениями, и в конце концов Гуч­ков сказал, что они могут принять это предложение. Николай II вышел в свой кабинет и быстро вернулся обратно с проектом документа об отречении. Текст тут же обсудили, внесли незначительные поправки, переписали, и в 23 часа 40 минут 2 марта Николай Александрович – семнадцатый царь из династии Романовых – его подписал. Теперь уже бывший император попросил лишь поставить на нем другое время – 3 часа 5 минут дня, когда было принято окон­чательное решение. Далеко за полночь, вернувшись в спальное купе, развен­чанный монарх, как всегда уже на протяжении последних 35 лет, занес в свой дневник краткое описание дня и завершил запись словами: «Кругом измена, и трусость, и обман!». Сложив с себя корону, Николай II счел необходимым вернуться в Моги­лев, чтобы попрощаться с войсками. Там ему стало известно об отказе брата Михаила от престола до решения Учредительного собрания..

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 63; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!