Который доживет до 140 лет 2 Страница

Я считаю, что традиционная психоаналитическая концепция аффектов только как процессов разрядки и предположение, что снижение психического напряжения ведет к удовольствию, а повышение к — неудовольствию, привела к ненужному усложнению понимания аффектов в клинической ситуации. Якобсон (Jacobson, 1953) привлекла внимание к тому факту, что состояния напряжения (например, сексуальное возбуждение) могут быть приятными, а состояния разрядки (тревога) могут быть неприятными. Якобсон, параллельно с Брирли (Brierley, 1937), пришла к заключению, что аффекты — это не только процессы разрядки, а сложные и длительные феномены психического напряжения.

Якобсон также описала, как когнитивные аспекты аффектов соотносятся с их вкладом в репрезентации “Я” и объектов, как в Эго, так и в Супер-Эго. Она пришла к заключению, что аффективные вклады этих репрезентаций образуют клинические проявления влечений. Другими словами, какое бы производное влечение ни было диагностировано в клинической ситуации — например, сексуальный или агрессивный импульс — пациент в любом случае переживает в этот момент образ или репрезентацию “Я” в отношениях с образом или репрезентацией другого человека (“объекта”) под воздействием соответствующего сексуального или агрессивного аффекта. И всегда, когда аффективное состояние пациента подвергается исследованию, обнаруживается его когнитивный аспект, обычно отношение “Я” к объекту под воздействием аффективного состояния. Когнитивные элементы влечений, пишет Якобсон, представлены когнитивными взаимоотношениями между репрезентациями “Я” и объектов и между “Я” и действительными объектами. Сандлер (Sandler and Rosenblatt, 1962; Sandler and Sandler, 1978) приходит к аналогичному выводу относительно тесной связи между аффектами и интернализованными объектными отношениями.

Пытаясь прояснить взаимоотношения между аффектами и настроениями, Якобсон (Jacobson1957b) определяет настроения как временную фиксацию и генерализацию аффектов по отношению ко всему миру интернализованных объектных отношений, т.е. генерализацию аффективного состояния на все репрезентации “Я” и объектов индивида на ограниченный промежуток времени; настроения, таким образом, являются обширными, хотя и относительно слабыми аффективными состояниями, которые окрашивают на некоторое время весь мир интернализованных объектных отношений.

Аффект и объект

Я предполагаю, что раннее аффективное развитие основано на прямой фиксации ранних аффективно заряженных объектных отношений в форме аффективной памяти. Действительно, работы Эмде, Изарда и Стерна указывают на центральную функцию объектных отношений в активации аффектов.

Различные аффективные состояния по отношению к тому же самому объекту активируются под влиянием различных задач развития и биологически активируемых инстинктивных паттернов поведения. Разнообразие аффективных состояний, связанных с одним и тем же объектом, обеспечивает нам экономическое обоснование того обстоятельства, как аффекты увязываются и преобразуются в занимающие более высокое положение мотивационнные ряды, которые становятся сексуальным или агрессивным влечением. Например, приятные оральные стимуляции во время кормления и приятные анальные стимуляции во время приучения к туалету могут соединиться в сгущенную память приятных взаимодействий с матерью, связывая оральное и анальное либидинальное развитие.

И наоборот, реакции гнева на фрустрации в оральный период и борьба за власть в анальный период могут соединить созвучные агрессивные аффективные состояния, приводя, таким образом, к интеграции агрессивного влечения. Далее, интенсивная первичная аффективная заряженность матери для младенца на стадии практики процесса сепарации-индивидуации может позднее связаться с сексуально окрашенным притяжением к ней, исходящим из активации генитальных чувств на эдиповой стадии развития. В целом, аффекты сексуального возбуждения и ярости могут рассматриваться как, соответственно, центральные аффекты, вокруг которых происходит организация либидо и агрессии.

Если мы рассматриваем аффекты как первичные блоки построения влечений и наиболее ранних мотивационных систем, нам по-прежнему необходимо объяснить, как аффекты организуются в иерархические системы влечений более высокого уровня. Почему бы просто не сказать, что первичные аффекты сами по себе являются мотивационнными системами? С моей точки зрения, существует такое множество сложных вторичных комбинаций и трансформаций аффектов, что любая теория мотивации, построенная на аффектах, а не на двух основных влечениях будет сложной и клинически неудовлетворительной. Я также считаю, что бессознательная организация и интеграция аффективно обусловленного раннего опыта подразумевает более высокий уровень мотивационной организации, чем тот, что представлен аффективными состояниями как таковыми. Нам необходимо найти такую мотивационную организацию, которая позволит обосновать всю сложную интеграцию аффективного развития во взаимоотношениях с родительскими фигурами.

Попытка заменить теории влечений и аффектов на теорию привязанности или теорию объектных отношений, отвергающих концепцию влечений, ведет к упрощению психической жизни, подчеркивая только позитивные или либидинальные элементы привязанности и игнорируя бессознательную организацию агрессии. Хотяв теории это и не всегда так, но на практике те теоретики объектных отношений, которые отвергают теорию влечений, также, с моей точки зрения, серьезно недооценивают мотивационные аспекты агрессии.

Аффекты и интрапсихические силы

По всем этим причинам, как я полагаю, нам не следует заменять мотивационную теорию влечений теорией аффектов или теорией объектных отношений. Мне кажется, очень обоснованно было бы рассматривать аффекты как связь между компонентами инстинктов, имеющими биологическую обусловленность, с одной стороны, и интрапсихической организацией влечений, с другой. Соответствие рядов притягивающих и отталкивающих аффективных состояний двум линиям либидо и агрессии имеет смысл как с клинической, так и с теоретической точки зрения.

По моему мнению, концепция аффектов как строительных блоков влечений разрешает некоторые давние проблемы в психоаналитической теории влечений. Она расширяет концепцию эрогенных зон как источников либидо до общего рассмотрения всех физиологически активируемых функций и зон тела, которые могут быть вовлечены в аффективно заряженные взаимодействия младенца и ре­бенка с матерью. Эти функции включают сдвиг с интереса к те­лес­ным функциям на интерес к социальным функциям и разыгрыванию ролей. Предлагаемая мной концепция также обеспечивает нас недостающими в психоаналитической теории звеньями связи меж­ду “источниками” агрессивно заряженных взаимоотношений мла­денца и матери, “зональными” функциями агрессивного отвержения или орального поглощения, анальным контролем, открытыми физическими столкновениями, связанными с припадками ярости и т.д. Я предполагаю, что именно аффективно заряженные объектные отношения обеспечивают физиологические “зоны” энергией.

Ид, согласно этой концепции взаимоотношений между влечениями и аффектами, состоит из вытесненных интенсивных агрессивных или сексуализированных интернализованных объектных отношений. Сгущение и смещение как характеристики содержимого Ид отражают связь между аффективно окрашенными репрезентациями “Я” и объектов со сходной позитивной или негативной валентностью, образуя таким образом соответствующие агрессивные, либидинальные и, позднее, смешанные ряды.

Мое предложение позволяет нам обосновать биологически обусловленный вклад, который привносит в течение жизни аффективный опыт. Этот опыт включает активацию сильного сексуального возбуждения в подростковый и юношеский период, когда эротически окрашенные аффективные состояния интегрируются с генитальным возбуждением и с эротически наполненными эмоциямми и фантазиями, идущими от эдиповой стадии развития. Другими словами, интенсификация влечений (как либидинальных, так и агрессивных) на различных стадиях жизни обусловлена включением новых психофизиологически активированных аффективных состояний виерархически организованные аффективные системы, существовавшие прежде.

Если говоритьшире, как только организация влечений консолидировалась как руководящая иерархически организованная мотивационная система, то любая активация влечений в контексте интрапсихического конфликта становится представленной активацией соответствующего аффективного состояния. Это аффективное состояние включает интернализованные объектные отношения, имеющие в своей основе конкретную репрезентацию “Я”, находящуюся в отношениях с конкретной репрезентацией объекта под влиянием конкретного аффекта. Реципрокные ролевые отношения “Я” и объекта, оформленные аффектом, обычно находят свое выражение в конкретной фантазии или желании. Если говорить кратко, аффекты становятся сигналами или представителями влечений так же, как и их строительными блоками.

Этот взгляд на аффекты, хотя и находится в противоречии со второй теорией аффектов Фрейда, созвучен с его первой и третьей теориями: с первой теорией — потому что связывает аффекты и влечения; с третьей — потому что подчеркивает врожденную предрасположенность к тем или иным аффектам, которая характеризует первоначальную матрицу Эго-Ид.

Аффекты в психоаналитической ситуации

Описав теорию развития влечений, я возвращаюсь к клиническим проявлениям аффектов, чтобы поддержать предположение Брирли и Якобсон, что клинически мы всегда работаем с аффектами или эмоциями и что аффекты — это сложные интрапсихические структуры, а не просто процессы разрядки.

Психоаналитическая ситуация обеспечивает нам уникальный способ исследования аффектов любого рода — начиная от примитивных (ярость или сексуальное возбуждение) и до когнитивно дифференцированных, имеющих сложное строение. Как указывали Брирли (Brierley, 1937) и Якобсон (Jacobson, 1953), аффекты включают субъективно приятное или болезненное в своей основе переживание. Эти субъективные переживания удовольствия и боли обычно, хотя и не всегда, отделены друг от друга.

Аффекты различаются как количественно, так и качественно: интенсивность субъективных переживаний варьирует, как это обычно можно наблюдать на примере паттернов физиологической разрядки и/или психомоторного поведения. Поведение пациента служит также средством коммуникации его субъективного опыта с аналитиком. Важно, что коммуникативные функции аффектов имеют наибольшее значение дляпереноса и позволяют аналитику эмпатически сопереживать и (внутренне) эмоционально откликаться на опыт пациента. Содержание аффектов имеет значение при психоаналитическом исследовании аффектов, особенно примитивных, которые, на первый взгляд, могут производить впечатление полностью лишенных когнитивного содержания.

Психоаналитическое исследование интенсивных аффективных вспышек у регрессировавших пациентов, согласно моему опыту, постоянно демонстрирует, что не существует такой вещи, как “чистый” аффект без когнитивного содержания.

Аффекты, которые мы наблюдаем в психоаналитической ситуации, не только всегда обладают когнитивным содержанием, но — и это, я думаю, ключевая находка — всегда также имеют аспект объектных отношений; т.е. они выражают отношение между аспектом “Я” пациента и аспектом той или иной из объект-репрезентаций. Более того, аффект в психоаналитической ситуации либо отражает, либо дополняет реактивные внутренние объектные отношения. В переносе аффективное состояние повторяет важные для пациента в прошлом объектные отношения. И, конечно же, все возникающие в переносе объектные отношения содержат в себе также и определенное аффективное состояние.

Защитные искажения

Проявления конфигураций импульса/защиты в психоаналитической ситуации можно описать как активацию определенных объектных отношений в конфликте. Одна сторона конфигурации является защитной; другая отражает импульс или является производной влечения. Мазохистское страдание истерического пациента, который воспринимает аналитика как фрустрирующую и наказывающую фигуру, может служить защитой от стоящих за этим сексуального возбуждения и позитивных эдиповых стремлений: смесь печали, ярости и жалости к себе может отражать аффективное состояние с защитными функциями, направленное против вытесненного сексуального возбуждения. И действительно, когда, говоря с клинической точки зрения, мы указываем на защитное использование одного влечения против другого, мы на самом деле говорим о защитной функции одного аффекта по отношению к другому.

Сам по себе защитный процесс, однако, часто прерывает аффективное состояние. Например, пациент может вытеснять когнитивные аспекты аффекта, его субъективное переживание или все, кроме его психомоторных аспектов. Когда аффективное состояние прерывается, нарушаются доминирующие в переносе объектные отношения и ограничивается полнота осознания пациентом собственного субъективного опыта. Из-за этого страдает и способность самого аналитика к эмпатическому пониманию пациента. Представьте, например, ситуацию, когда аналитик слушает сексуальные мысли обсессивного пациента, лишенные аффективных качеств сексуального возбуждения, оставшихся вытесненными; или драматический аффективный всплеск истерического пациента, лишенный когнитивного содержания опыта; или эмоциональную речь нарциссического пациента, при том, что все его поведение говорит об отсутствии или невозможности любого эмоционального общения. Подобная диссоциация различных компонентов аффектов с защитными целями может производить впечатление, что субъективное переживание аффектов отделено от их когнитивных, поведенческих, коммуникативных аспектов, особенно на начальных стадиях лечения, когда сопротивление наиболее сильно.

Такая защитная диссоциация, похоже, иллюстрирует традиционную психологическую точку зрения, что аффект, восприятие, познание и действие — это отдельные функции Эго. Но как только происходит проработка этих защитных операций и постепенно появляются более глубокие слои интрапсихического опыта пациента, психоаналитик встречается с интеграцией различных компонентов аффекта. Если бессознательный конфликт, проявляющийся в переносе, имеет примитивную природу, то аффекты проявляют себя в полной мере и концентрируются на субъективном опыте, хотя и сопровождаются полным набором когнитивных, физиологических, поведенческих и коммуникативных аспектов и выражают особые отношения между соответствующими Я- и объект-репрезентациями пациента в переносе.

Эти наблюдения являются подтверждением последних нейропсихологических исследований аффектов, противоречащих традиционной идее отдельного развития аффектов, познания, коммуникативного поведения и объектных отношений (Emde et al., 1978; Hoffman, 1978; Izard, 1978; Plutchik, 1980; Plutchik and Kellerman, 1983; Stern, 1985;Evbde, 1987). Аффекты, таким образом, можно рассматривать как сложные психические структуры, имеющие нерасторжимую связь с когнитивной оценкой текущей ситуации, которую делает индивид, и содержащие позитивную или негативную валентность отношений субъекта и объекта в конкретном переживании. Поэтому аффекты, благодаря компоненту когнитивной оценки, обладают мотивационным аспектом.

К ним подходит определение, которое Арнольд (Arnold, 1970а, 1970b) даетэмоциям: это ощущение намерения что-либо сделать, основанное на оценке. “Эмоция” в данном контексте соответствует тому, что я называю “аффектом”. (Как уже было указано в настоящей главе, я предпочитаю оставить термин эмоция за аффектами, обладающими высоко дифференцированным содержанием и сравнительно слабыми или умеренными психомоторными или нейровегетативными компонентами.) Арнольд пишет о двух образующих эмоций: статической — оценке; динамической — импульсе по направлению к тому, что оценивается как хорошее, или от того, что оценивается как плохое. Если работа Арнольда отражает общую тенденцию современных нейрофизиологических исследований аффектов, а я думаю, что это именно так, то данные тенденции имеют удивительное сходство с результатами клинических исследований аффектов в психоаналитической ситуации, представленными Брирли (Brierley, 1937) и Якобсон (Jacobson, 1953).

Источники фантазии и экстремальные (пиковые)

аффективные состояния

Если в переносе происходит активация интенсивных аффективных состояний, то при этом вспоминаются соответствующие удовлетворяющие или фрустрирующие объектные отношения из прошлого, сопровождающиеся попытками их реактивации, если они были удовлетворяющими, или их избегания, если они были болезненными. Такой процесс сопоставления является иллюстрацией того факта, как возникает фантазия — а именно: путем сопоставления всплывающего в памяти состояния с будущим желаемым состоянием в контексте текущего восприятия, которое активирует желание измениться. Структура фантазии отражает, таким образом, одновременное существоание прошлого, настоящего и будущего, что характерно для Ид, предваряя осознание и признание объективных ограничений пространства-времени, характерных для дифференцированного Эго (Jaques, 1982).

От первичной интеграции примитивной аффективной памяти, связывающей “полностью хорошие” или “полностью плохие” пиковые аффективные состояния, ведут свое развитие специфические фантазии исполнения желаний, связывающие “Я” и объект, которые характерны для бессознательной фантазии. Пиковые аффективные состояния возникают в связи с сильно желаемыми (удовлетворяющими) или нежелательными (болезненными) переживаниями, которые становятся мотивами сильных вожделений, соответственно, либо повторить аналогичное аффективное переживание, либо избежать его. Эти вожделения, находящие выражение в форме конкретных бессознательных желаний, составляют мотивационный репертуар Ид. “Вожделение” (desire) выражает более общее мотивациоииое стремление, чем “желание” (wish). Мы могли бы сказать, что бессознательное вожделение находит выражение в конкретных желаниях. Бессознательная фантазия концентрируется вокруг желаний, которые являются конкретными проявлениями вожделений и, в конце концов, влечений.

Пиковые аффективные переживания могут облегчить интернализацию примитивных объектных отношений, организующихся либо на оси приближения, или полностью хорошего, либо на оси отвращения, или полностью плохого. Другими словами, переживание себя и объекта в тот момент, когда младенец находится в пиковом аффективном состоянии, обладает такой интенсивностью, которая облегчает закладку структур аффективной памяти. Первоначально в этих интернализациях еще отсутствует дифференциация между репрезентациями “Я” и объектов. Спутанные, недифференцированные репрезентации или сгущенные “полностью хорошие” Я- и объект-репрезентации выстраиваются отдельно от так же точно спутанных или сгущенных “полностью плохих” Я- и объект-репрезентаций. Эти наиболее ранние интрапсихические структуры, относящиеся к симбиотической стадии развития (Mahler and Furer, 1968), будут соответствовать затем началам формирования структуры объектных отношений и общей организации либидинального и агрессивного влечения. В то же время интернализация объектных отношений представляет собой источник формирования тройственной структуры личности: интернализованные объектные отношения и соответствующий им аффективный заряд образуют подразделение Эго, Ид и Супер-Эго. Я считаю, что структурные характеристики, ассоциирующиеся с Ид, основаны на сочетании нескольких факторов: примитивности, диффузности и всеобъемлющего характера ранней аффективной памяти, идущей от пиковых аффектов и соответствующих им интернализованных объектных отношений; недифференцированного характера ранней субъективности и раннего сознания и зачаточного характера символических функций, отвечающих за сгущение прошлого, настоящего и ожидаемого “будущего” при образовании ранних фантазий.

Аффективные состояния могут приводить к различным последствиям для развития. Модулированные аффективные состояния могут вносить непосредственный вклад в развитие Эго. Параллельные взаимодействия матери с младенцем и научение в условиях слабого или модулированного аффективных состояний закладывают основу структур памяти, отражающих более тонкие и инструментальные отношения к текущему психосоциальному окружению.

Аффекты и ранний субъективный опыт

Какие у нас есть доказательства, что проявление аффектов у младенца сопровождается субъективным переживанием боли или удовольствия? Имплицитно этот вопрос направлен против идеи ранней субъективности, раннего интрапсихического опыта до начала развития речи и ранней активации интрапсихических мотивационных систем. Исследования состояний напряжения у младенцев, которые возникают после предъявления активирующих аффекты стимулов (такие как, например, исследование частоты пульса), показывают, что напряжение изменяется — либо повышается, либо снижается в соответствии с когнитивными характеристиками стимулов. Другими словами, мы начинаем находить доказательства повышения или понижения интрапсихического напряжения до того, как станут заметны аффективные паттерны экспрессии и разрядки (Sroufe, 1979; Sroufe et al., 1974).

Существует также доказательство того, что диэнцефальные центры, являющиеся медиаторами переживания отталкивающего или притягивающего характера восприятий, уже полностью созрели к моменту рождения, что подтверждает наше предположение ранней способности младенца к переживанию удовольствия и боли. В дополнение к этому, у младенца существует удивительно ранняя способность к когнитивной дифференцировке, которая предполагает наличие потенциала и для дифференциации аффектов. Было бы обоснованным предположить, что трехмесячный младенец способен переживать эмоции так же, как он способен к поведению, показывающему удовольствие, ярость или разочарование (Izard, 1978), это та идея, которую долго развивали Плучик и Келлерман (Plutchik and Kellerman, 1983).

Недавние результаты наблюдений за взаимодействием младенцев с матерями (Stern, 1977, 1985) указывают на то, что в течение первых недель жизни происходит активация способности к различению особенностей, присущих матери, говорящая, что младенец изначально подготовлен к образованию особых схем самого себя и других людей. Когнитивный потенциал младенцев, другими словами, гораздо сложнее, чем это традиционно предполагалось, и то же самое справедливо и для их аффективного поведения.

Аффективное поведение с самого рождения оказывает сильное воздействие на отношения младенца с матерью (Izard, 1978; Izard and Вuechler, 1979). Главная биологическая функция врожденных аффективных паттернов младенца — наряду с их поведенческими, коммуникативными и психофизиологическими проявлениями — состоит в том, чтобы сигнализировать окружению (лицу, выполняющему материнские функции) о егопотребностях и инициировать, таким образом, коммуникацию между младенцем и матерью, которая отмечает начало интрапсихической жизни (Emde et а1., 1978). Недавние исследования удивляют нас описанием высокого уровня дифференциации, очень рано появляющейся в общении младенца и матери (Hoffman, 1978). Нейропсихологическая теория предполагает, что аффективная память хранится в лимбической коре; эксперименты по прямой стимуляции мозга показывают, что возможна реактивация не только когнитивных аспектов прошлого опыта, но и его аффективных аспектов, в частности, субъективной, аффективной окраски этого опыта (Arnold, 1970а). Я уже высказывал предположение, что аффекты, действующие как наиболее ранние мотивационные системы, тесно связаны с фиксацией памяти об интернализованном мире объектных отношений (Kernberg, 1976).

Поскольку современная нейропсихологическая теория аффектов предполагает, что их субъективные качества — в своей основе сводимые к удовольствию и боли — являются главной характеристикой, интегрирующей их психофизиологические, поведенческие и коммуникативные аспекты, и поскольку уже с первых недель жизни мы можем наблюдать эти высоко дифференцированные поведенческие, коммуникативные и психофизиологические аспекты аффектов, то вполне обоснованно было бы сделать заключение, что и способность к переживанию удовольствия и боли также существует у ребенка с самого начала жизни. Если мы примем за данное, что аффективные, а также перцептивные и моторные схемы действуют с самого рождения, то субъективные переживания удовольствия и боли(субъективность), как мы можем предположить, образуют первую фазу развития сознания и, таким образом, становятся первой фазой в развитии “Я”.

Утверждения Пиаже, что “не существует аффективных состояний, не включающих в себя когнитивных элементов, так же как и не существует поведения, которое было бы полностью когнитивным” и что “аффективность играет роль источника энергии, от которого зависит функционирование, но не зависят структуры интеллекта” (Piaget, 1954), возможно, отражает общепринятые принципы психологического функционирования. Выше в этой главе я уже высказал предположение, что аффективная субъективность, первоначальное переживание “Я”, позволяет интегрировать — в форме аффективной памяти — перцептивный, поведенческий и межличностный опыт, так же как и сами аффективные схемы, особенно, в случае если ребенок находится в очень приятном или неприятном аффективном состоянии (пиковом аффективном состоянии), максимально повышающем его готовность и внимание.

Было бы также обоснованным предположить, что подобная сборка структур памяти во время пиковых аффективных состояний может послужить стимулом ранней символической деятельности, при которой один из элементов такого пикового аффективного сочетания становится знаком всего этого сочетания. Зажигаемый в комнате свет, например, является знаком появления кормящей матери даже до того, как ребенок начнет воспринимать ее саму. Можно спорить по поводу того, когда простые ассоциации и условные рефлексы превращаются в символическое мышление — в том смысле, что один из элементов будет выступать знаком для всего сочетания возникающего опыта вне жесткой связи с условной ассоциацией — но в любом случае обоснованно предположить, что наиболее ранняя символическая функция, активная репрезентация всей последовательности одним из ее элементов, стоящим вне жесткой ассоциативной цели, возникает именно в таких условиях.

Пиковые аффективные состояния будут тогда создавать условия, при которых чисто аффективная субъективность трансформируется в психическую деятельность, обладающую символическими функциями, которая в клинической ситуации предстает перед нами в виде аффективно заряженных структур памяти о приятных отношениях младенца и матери, в которых Я- и объект-репрезентации (несмотря на наличие высокодифференцированных врожденных когнитивных схем) еще не являются дифференцированными. Аффективные структуры памяти, возникающие из неприятных или болезненных пиковых аффективных состояний,в которых Я- и объект-репрезентации также не являются дифференцированными, строятся самостоятельно, отдельно от приятных.

Структуры памяти, возникающие во время пиковых аффективных состояний, сильно отличаются от тех, которые возникают в состоянии покоя или при аффективных состояниях низкого напряжения. Когда младенец пребывает в состоянии покоя, возникающие структуры памяти имею в основном когнитивную, дифференцирующую природу и вносят непосредственный вклад в развитие Эго. Таким образом, обычное научение происходит в ситуациях, когда внимание сфокусировано на текущей ситуации и задачах, при небольшом искажении со стороны аффективного возбуждения и при отсутствии вмешательства со стороны защитных механизмов. Эти структуры памяти выступают, как мы могли бы сказать, в роли ранних предвестников более специализированных и адаптивных функций Эго-структур раннего сознания, отвечающих за “первичную автономию”, постепенно интегрирующихся в аффективные структуры памяти и вносящих вклад в более поздние стадии интеграции сознания в целом.

В отличие от них, пиковые аффективные состояния способствуют интернализации примитивных объектных отношений, организующихся по осям притягательных, абсолютно “хороших” и отталкивающих, абсолютно “плохих” объектов. Переживание себя и объектов в ситуации экстремальной активации аффектов приобретает ту интенсивность, которая облегчает закладывание аффективно заряженных структур памяти. Эти аффективные структуры памяти, состоящие, по своей сути, из Я- и объект-репрезентаций в контексте специфического пикового аффективного переживания, представляют собой наиболее ранние интрапсихические структуры, относящиеся к симбиотической стадии развития (Mahler and Furer, 1988). Они знаменуют собой начало интернализованных (внутренних) объектных отношений и организации либидинального и агрессивного влечений.

Таким образом, я предполагаю, что первая фаза развития сознания характеризуется пиковыми аффективными состояниями и началом символизации. Эта ранняя фаза имеет существенные для ее характеристики черты субъективности и не может рассматриваться как эквивалент стадии, на которой проявляются ранние способности к перекрестной дифференцировке моделей, которая, как подразумевается, соответствует врожденным способностям, оптимально наблюдаемым в экспериментальных условиях слабого или модулированного аффекта. Субъективность подразумевает переживание, а переживание, естественно, является максимальным в условиях пикового аффекта. Субъективность также подразумевает мышление и поэтому требует, как минимум, способности манипулировать символами. Я предполагаю, что этот минимум подразумевает прорыв жесткой цепи условных ассоциаций.

Возможно, особенно важным здесь является постепенное развитие двух параллельных рядов абсолютно хороших и абсолютно плохих фантазийных характеристик этого символического мира: удовольствия, связанного с присутствием “хорошей” кормящей матери, находящегося в полной противоположности к боли, связанной с “плохой” матерью, в ситуации, когда ребенка фрустрируют, расстраивают или злят. Аналогичным образом, преобразование болезненного опыта в символический образ недифференцированного “плохого Я — плохой матери” с очевидностью содержит в себе элемент фантазии, выходящей за рамки реалистического характера “хороших” Я- и объект-репрезентаций. Исходный материал фантазий, становящихся затем вытесненным бессознательным, может отражать преобладание агрессивных образов и аффектов.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 61; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!