Мышление и реч> лекция 39

поставить ему изваяние, золотое копье в руке держащее». Что нужно сделать из зо­лота? Одно копье. А изваяние-то можно из чего угодно. Ну, словом, таких перевер­тышей сколько угодно. Поэтому, если вы дадите сейчас по грамматическим прави­лам исправить прижизненно изданные и прокорректированные тексты Толстого, если грамматик наш не знает, что это текст Толстого, больше тройки не натянет на двух страницах. Нарушены правила. А уж про Достоевского и говорить нечего. А некоторые писатели употребляют злосчастное тире вместо запятых во вводном пред­ложении. Это попытка что-то помочь расшифровать в интонациях. Но все-таки ин­тонации не передаются.

Мастерство чтения и заключается в переходе от принципиально безынтона­ционного письменного текста (скажем, стихи Пушкина) к интонированному тек­сту, то есть к самому выразительному. Посмотрите, какая абстракция! А есть абст­ракция еще более ужасная. Вы не знаете аудиторию, то есть читателя. Вы не знаете ни его, ни его ситуации в тот момент, когда он будет читать полученное письмо. Вы пишете письмо. Его кто-то получит. Неважно, через какой срок, через два дня, через три дня. Вы сами не знаете, в какой ситуации находится тот человек, которо­му вы адресуете свое письмо. Вы не можете учесть эту ситуацию. Оно еще кое от чего абстрагировано. Не только от немедленного ответа. Коррекции нет, никакой об­ратной связи. Вы от начала до конца пишете письмо. Эта письменная речь абстраги­рована и от представления аудитории.

Когда я выступаю перед телевидением, я не знаю аудитории, я не вижу аудито­рии, но я представляю себе эту аудиторию. Вот они сидят у экранов, впереди. В пись­менной речи, которая не есть письмо, я не знаю, кому я пишу. Я пишу некоему... Ну, давайте выдумаем... Беллетристическое произведение, некое художественное произве­дение. Я выпускаю его в путь, неизвестно куда, неизвестно кому. Я даже не знаю кру­га, и я никого себе не представляю. Самое плохое для писателя — представлять, к кому он адресуется. Ни к кому он не может адресоваться, правда? А что вы будете делать с научной работой? Ведь всякий пишущий научную работу рассчитывает на то, что ра­бота эта внесет бессмертный вклад, в века, в науку. Но как же его сформулируешь, чтобы он был вот такой, абстрагированный даже от эпохи? Словом, здесь и сопоста­вительные, и всякие перекрестные исследования, перекрестные анализы представля­ют и до сих пор интерес, хотя их много делали. Но это очень богатый материал, очень интересный материал, очень живой материал, и за ним лежит очень много психологи­ческих проблем. Очень живых, очень конкретных и, по-моему, очень интересных.

Ну и, наконец, последний вопрос в связи с этим. А как же происходят со­единения, абстракции эти, изменение форм, погружение этих языковых содержа­ний? Вот это удлинение и сокращение? Удлинение в том смысле, что увеличивает­ся число звеньев. Ведь процесс утрачивает форму внешнего действия, протекает в плане рассуждения, в плане логическом. А потом возвращается с каким-то более конкретным материалом, соединяется со значением. Движение мышления здесь и приобретает форму движения понятий, то есть значений, если иметь в виду поня­тия, закрепленные за знаком, неважно, математическим, словесным, любым зна­ком, носителем значения. Как же происходят все эти таинственные сокращения?

Вот для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно опять вернуться, на мой взгляд, к анализу процессов в более общем виде. Какова судьба всякой деятельнос­ти, всякого действия? А не найдем ли мы просто в обыкновенной, практической, внешней деятельности или в какой-нибудь любой другой, внешней по своему на­значению деятельности нечто подобное? Вот такие специфические сокращения, сгу­щения, а потом — возможность и необходимость их развертывать? Я отвечу на этот

виды и трансформации реЧл 377

вопрос просто. Да, все время мы имеем с этим дело. Мы просто привыкли не заме­чать это дыхание процессов, это движение от развернутых действий к каким-то очень свернутым кусочкам, которые можно, впрочем, растянуть. Я множество раз описывал эти процессы. Но есть какие-то вещи, которые всем ясны, все понима­ют, но как-то они потом от них отходят. То, о чем я говорю, принадлежит к числу вещей до элементарности простых. Вот я все смотрю, где мне примеры искать. Я сейчас увидел, что вы там что-то рисуете... Нарисовали черточки. И машинально при этом, заметьте, как интересно. А тут я вижу, строчки у вас. Записывали. Давайте по­смотрим, как начинают писать, чтобы не уходить от речи. Давайте смотреть, как учатся писать. Дети пишут какими единицами? Что для них выступает как задача, как единица процесса? Наверное, вы согласитесь, что сначала пишут буквы. И даже, например, в мое время не начинали с букв, а начинали с палочек, элементов букв. Прямая, овал. Вот такой крючок и вниз крючок, вверх, в эту сторону крючок. Ког­да набивалась рука на крючки, тогда их соединяли и получали буквы. Буквы писали. Это называлось чистописанием. Потом короткие слова. В чем была задача? Не съе­хать с линейки. Не сломать закругление, не скосить этот самый нолик. Выдержать нужно и наклон. Ну, словом, масса забот. Масса частных задач, которые возника­ют, когда решается одна задача. Что мы с вами сейчас делаем? Впопыхах рука чего-то там пишет, правда? Во-первых, быстро. Очень быстро. Во-вторых, мы сохраняем все существенные элементы и у нас стираются все элементы несущественные. Я не говорю о тех, кто пишет тем несносным почерком, который не может никто про­читать. В том числе и тот, кто писал. Я говорю про почерки нормальные. Не совсем испорченные до конца, сбитые. Такие почерки, которые читабельны.

Я сейчас хотел взять для примера такой почерк, ну прелесть просто! Как на машинке. Великолепно. И, наверное, довольно быстро написано, я так вижу, потому что это настоящая скорость. И буквы не выведены, они все слиты, определяются без отрыва пера, потому что даже «ются» слиты. Единицы другие, куски другие. И все это простая трансформация действий в способы выполнения других действий. Иначе го­воря, трансформация действий в операции, в способы, которые автоматизируются, неврологически теряют свой уровень. Здесь происходит понижение исполнительного уровня по Бернштейну, уровня построения движения, уровня координации. И, ко­нечно, процесс ускоряется. А теперь попробуйте развернуть, можно? Это сразу замед­ляет процесс. Иногда не нужно развертывать, потому что еще неизвестно, получится ли при развертывании так здорово в целом то действие, которое вы выполняете, если вы развернете какие-то его единицы. А то опять придется их собирать и прилаживать.

Мне одно время пришлось командовать учебным взводом. А это знаете что та­кое? Самое неинтересное, что можно себе представить. Учить элементарным строе­вым навыкам. Я обратил внимание на некоторые вещи. Вот элементарная стрельба. Посмотрите. Не заваливать, держать в прорези мушку (я имею в виду карабин), за­держивать дыхание. Не рвать на спуск, то есть усиливать давление. Ну, вы знаете пра­вила, нужно, чтобы выстрел по возможности как-то заставал вас врасплох, неожи­данно. А затем что? О чем думаете? О том, чтобы затаить дыхание и не рвать спуск, не заваливать карабин? Нет. Все это ушло из осознания. Если действие попадает в число процессов, осуществляющих другое действие, оно приобретает качество опе­рации. То есть начинает автоматизироваться, выходить из поля сознания.

Значит, мы имеем процесс движения, очень интересный генетически, с со­кращениями, в силу того, что происходит непрерывная трансформация процесса, начиная от развернутых форм к постепенному сокращению и даже автоматизации. Остальные вопросы будут поставлены в следующий раз.

Дата добавления: 2013-12-13; Просмотров: 234; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!