Определите вид недопустимой уловки.

План

Искусство спора

Практическое занятие № 7

Его предложение отправиться в турпоход повергло меня в восторг.

Дикая кошка живет в густых лесах и ведет одиночный образ жизни.

Дела складываются неудачливо.

Произведениями Пушкина восхищались не только современники, но и его предшественники.

Правдивое изображение жизни, отсутствие эффективных сцен только усилило воздействие этого фильма.

Он скоропостижно уехал командировку.

Ярко показана духовная опустошенность, до которой может снизойти человек.

Большой вклад в развитие культуры внес этот рассадник просвещения.

Кавалькада машин двигалась по улице.

Все студенты нашей группы успевают достаточно неплохо.

Люди обычно склонны заблуждаться и принимать желательное за действительное.

Он одел плащ, так как погода предвещала дождь.

Исправьте ошибки, связанные с неточностью речи.

1) Благодаря болезни он скончался.

2) Много лет прошло после первого издательства романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

3) У Базарова не было сообщников.

1. Спор, его разновидности (дискуссия, диспут, полемика). Спор и обсуждение проблемы (дебаты и прения).

2. Правила ведения спора.

3. Допустимые и недопустимые уловки в споре.

Практическое задание

П люшкин, ссылаясь на свою бедность, просит Чичикова уплатить по сорок копеек за душу, но тот ловко уходит от этого: «Почтеннейший! не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! С удовольствием заплатил бы, потому что вижу — почтенный, добрый старик терпит по причине соб­ственного добродушия».

Л. Н. Толстой «Война и мир». Генералы на военном со­вете обсуждают план предстоящего сражения: «Стараясь как можно язвительнее оскорбить Вейротера в его авторском военном самолюбии, Ланжерон доказывал, что Бонапарте легко может атаковать, вместо того чтобы быть атакованным, и вследствие того сделает всю эту диспозицию совершенно бесполезною. Вейротер на все возражения отве­чал твердой презрительной улыбкой, очевидно, вперед приготовленною для всякого возражения, независимо от того, что бы ему ни говорили.

— Ежели бы он мог атаковать нас, то нынче бы это сде­лал, — сказал он.

— Вы, стало быть, думаете, что он бессилен? — сказал Лан­жерон.

— Много, если у него сорок тысяч войска, — отвечал Вей­ротер с улыбкою доктора, которому лекарка хочет указать средства лечения.

— В таком случае он идет на свою погибель, ожидая на­шей атаки, — с тонкой иронической улыбкой сказал Ланже­рон.

... Вейротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая гово­рила, что ему смешно и странно встречать возражения от рус­ских генералов и доказывать то, в чем не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чем уверены были им государи императоры».

А. П. Чехов. Варя из рассказа «Учитель словесности». Ей 23 года, она хороша собой, считается умной и образованной. Она дер­жится солидно, строго, как это и подобает старшей доче­ри, занявшей в доме место покойной матери. Всякий раз­говор, даже о погоде, она непременно сводила на спор. У нее была какая-то страсть — ловить всех на слове, уличать в противоречии, придираться к фразе. Если с ней начинали говорить о чем-нибудь, она при­стально смотрела в лицо и вдруг перебивала: «Позвольте, позвольте, Петров, третьего дня вы говорили совсем противоположное!» Часто она, насмешливо улыбаясь, говорила: «Однако я замечаю, вы начинаете проповедовать принци­пы третьего отделения. Поздравляю вас». Если кто-нибудь острил или говорил каламбур, она тотчас подавала свой голос: «Это старо!» или «Это плоско!» Когда острил офицер, она непременно делала презрительную гримасу и париро­вала: «Арррмейская острота!» И это «ррр» выходило у нее очень внушительно.

В рассказе А. П. Чехова «Накануне поста» описывается такая сцена. Степа, гимназист второго клас­са, сидит над книгой и плачет. У него опять что-то не по­лучается с математикой, он не понимает, как делится дробь на дробь. Его мать, Пелагея Ивановна, будит мужа и велит ему позаниматься с сыном. Павел Васильевич поднимает­ся и идет к Степе.

«— Ты чего не понимаешь? — спрашивает Павел Василье­вич у Степы.

— Да вот... деление дробей! — сердито отвечает тот. — Де­ление дроби на дробь...

— Гм... чудак! Что же тут? Тут и понимать нечего. Отзубри правило, вот и все... Чтобы разделить дробь на дробь, то для этой цели нужно числителя первой дроби помножить на зна­менателя второй, и это будет числителем частного... Ну-с, за­сим знаменатель первой дроби...

— Я это и без вас знаю! — перебивает его Степа, сбивая щелчком со стола ореховую скорлупу. — Вы покажите мне доказательство!

- Доказательство? Хорошо, давай карандаш. Слушай. Положим, нам нужно семь восьмых разделить на две пятых. Так-с. Механика тут в том, братец ты мой, что требуется эти дроби разделить друг на дружку... Самовар поставили? Затем Павел Васильевич вновь принимается за объ­яснение:

... Ну-с, теперь слушай. Будем так рассуждать. Положим, нам нужно разделить семь восьмых не на две пятых, а на два, т. е. только на числителя. Делим. Что же получается?

— Семь шестнадцатых.

- Так, молодец. Ну-с, штукенция в том, братец ты мой, что мы... что, стало быть, если мы делим на два, то... Постой, я сам запутался».

Д иалог между Обломовым и Штольцем в рома­не И. А. Гончарова «Обломов». Целую неделю Штольц во­зил друга по всему Петербургу по своим делам. Обломов протестовал, жаловался, спорил, но ничего поделать не мог. Однажды они вернулись откуда-то очень поздно, и Обло­мов восстал против этой суеты:

«— Целые дни, — ворчал Обломов, надевая халат, — не снимаешь сапог: ноги так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь! — продолжал он, ложась на диван.

— Какая же тебе нравится? — спросил Штольц.

— Не такая, как здесь.

.... — Ты философ, Илья! — сказал Штольц. — Все хлопо­чут, только тебе ничего не нужно!

- Вот этот желтый господин в очках, — продолжал Обло­мов, — пристал ко мне: читал ли я речь какого-то депутата, и глаза вытаращил на меня, когда я сказал, что не читаю газет. И пошел о Лудовике-Филиппе, точно как будто он родной отец ему. Потом привязался, как я думаю: отчего французс­кий посланник выехал из Рима? Как, всю жизнь обречь себя на ежедневное заряженье всесветными новостями, кричать неделю, пока не выкричишься! Сегодня Мехмет-Али послал корабль в Константинополь, и он ломает себе голову: зачем? Завтра не удалось Дон-Карлосу — и он в ужасной тревоге. Там роют канал, гут отряд войска послали на Восток; батюшки, загорелось! лица нет, бежит, кричит, как будто на него само­го войско идет. Рассуждают, соображают вкривь и вкось, а самим скучно — не занимает это их, сквозь эти крики виден непробудный сон! Это им постороннее: они не в своей шап­ке ходят. Дела-то своего нет, они и разбросались на все сто­роны, не направились ни на что. Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глу­бокую колею — это скучно, незаметно; там всезнание не по­может и пыль в глаза пускать некому.

— Ну, мы с тобой не разбросались, Илья. Где же наша скромная, трудовая тропинка? — спросил Штольц.

Обломов вдруг смолк.

— Да вот я кончу только... план... — сказал он. — Да бог с ними! — с досадой прибавил потом. — Я их не трогаю, ниче­го не ищу; я только не вижу нормальной жизни в этом. Нет, это не жизнь, а искажение нормы, идеала жизни, который указала природа целью человеку...

- Какой же это идеал, норма жизни?

Обломов не отвечал».

И. А. Гонча­ров «Обрыв». В парадной гостиной Татьяны Марковны идет ожив­ленная беседа. Помещик Иван Петрович наступает на Рай­ского с различными вопросами:

«— Или, например, Ирландия, — начал Иван Петрович с новым воодушевлением, помолчав, — пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один, и тот часто не годится для пищи...

— Ну-с, так что же?

— Ирландия в подданстве у Англии, а Англия — страна бо­гатая: таких помещиков, как там, нет нигде. Отчего теперича у них не взять хоть половину хлеба, скота да и не отдать туда, в Ирландию?

— Что это, брат, ты проповедуешь: бунт? — вдруг сказал Нил Андреич.

— Какой бунт, ваше превосходительство... Я только из любопытства.

— Ну, если в Вятке или Перми голод, а у тебя возьмут по­ловину хлеба даром, да туда?

— Как это можно! Мы — совсем другое дело...,

- Ну, как услышат тебя мужики? — напирал Нил Андре­ич, — а? тогда что?

— Ну, не дай боже! — сказал помещик.

— Сохрани боже! — сказала и Татьяна Марковна».

Д иректор товарищ Кирчев опровергает выступление своего сослуживца Симеонова (фельетон «Спасение честного имени»):

«Заметив, с какой мрачной решимостью он встал, все по­няли, что Симеонов решил покритиковать самого директора.

— Я считаю, что хватит молчать, — сказал Симеонов виб­рирующим от волнения голосом, и в зале наступила могиль­ная тишина. — Всем известно, что наш директор деспот. Он зажимает критику! Никто не смеет возразить ему, прекрасно понимая, что за этим последует...

Симеонов продолжал в том же духе еще минут десять. После него с опровержением выступил сам товарищ Кирчев, наш директор.

— Товарищи, — начал он, — с большим вниманием вы­слушал я выступление предыдущего оратора. Говорил он до­вольно интересно, но поставил своими обвинениями в нелов­кое положение и себя, и меня. Подумайте сами: если после всего сказанного я не накажу его, что же получится? А получится, что я вовсе не злостный зажимщик критики и что Симеонов пуб­лично оклеветал меня! Вот что получится, товарищи! Полу­чится, что Симеонов - клеветник и лгун! Честное имя товари­ща Симеонова, который так страстно критиковал меня, будет серьезно запятнано. А это, в свою очередь, может бросить тень на весь наш славный коллектив. Поэтому я считаю, что чест­ное имя товарища Симеонова должно быть спасено. А сделать

это, я думаю, лучше всего, наказав его, например, переводом на нижеоплачиваемую должность и лишением квартальной премии...

Зал разразился аплодисментами».

И. С. Тургенев «Рудин». Пигасов в споре с Рудиным:

«— Так что ж за беда? Я спрашиваю: где истина? Даже фи­лософы не знают, что она такое. Кант говорит, вот она, мол, что; а Гегель — нет, врешь, она вот что.

- А вы знаете, что говорит о ней Гегель? — спросил, не возвышая голоса, Рудин.

— Я повторяю, — продолжал разгорячившийся Пигасов, — что не могу понять, что такое истина. По-моему, ее вовсе и нет на свете, т. е. слово-то есть, да самой вещи нету».

Ч ичиков во время беседы после совершения купчей:

«Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кув­шинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чи­чикову:

— Крестьян накупили на сто тысяч, а за труды дали толь­ко одну беленькую.

— Да ведь какие крестьяне, — отвечал ему на это тоже шепотом Чичиков, — препустой и преничтожный народ, и половины не стоит.

Иван Антонович понял, что посетитель был характера твердого и больше не даст.

- А почем купили душу у Плюшкина? — шепнул ему на другое ухо Собакевич.

— А Воробья зачем приписали? — сказал ему в ответ на это Чичиков.

— Какого Воробья? — сказал Собакевич.

— Да бабу, Елисавету Воробья, еще и букву ъ поставили на конце.

— Нет, никакого Воробья Я не приписывал, — сказал Собакевич и отошел к другим гостям».

2. В приведенном ниже фрагменте из юмористического рассказа Л. Зорина «Полемисты» описывается «спор» между сотрудниками некоего научного института. Автор утрирует и доводит до карика­туры черты, присущие некоторым обычным спорам. Какие конкретные аргу­менты используются и какие из них относятся к некорректным?

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 123; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!