Который доживет до 140 лет 13 Страница

С моей точки зрения, структурное изменение, специфическое для психоаналитического лечения вначале возникает в переносе, и его соотношение с инсайтом может быть оценено путем фокусирования на взаимосвязи между интроспекцией и изменениями в поведении. Оба случая иллюстрируют взаимоотношения между повторением прошлых интернализованных объектных отношений в переносе и способностью к установлению новых типов отношений с аналитиком и другими людьми, окружающими пациента в реальной жизни. Пациенты с тяжелой психопатологией страдают не просто от недостатка хороших объектных отношений, но и от бессознательных, конфликтных, навязчивых прошлых объектных отношений, которые им необходимо понять посредством их контролируемой активации в переносе и от которых они станут способны отказаться, приобретя их когнитивное и эмоциональное понимание в процессе их реактивации в переносе.

Эти соображения указывают также на иллюзорный характер “динамических формулировок” на начальных стадиях психоанализа или долгосрочной психотерапии с пациентами, имеющими серьезные проблемы характера. Такие начальные гипотезы обычно связывают нынешнюю психопатологию с предполагаемыми бессознательными внутрипсихическими конфликтами, а те, в свою очередь, с их предполагаемыми предшественниками — патогенными инфантильными конфликтами с родительскими объектами. Материал иллюстрирует, однако, проблему, возникающую с такими начальными динамическими гипотезами. Поскольку для полного развития важных паттернов переноса не только требуется время, но и (в случаях тяжелой психопатологии) нынешние внутренние отношения преобладающих паттернов переноса должны быть прояснены до того, как можно будет построить осмысленную связь каждого из этих паттернов с прошлым. Только на продвинутых стадиях лечения могут быть полностью прояснены важные бессознательные патогенные объектные отношения прошлого. Как я уже говорил в предыдущих главах, чем более тяжелый и регрессивный характер имеет психопатология пациента, тем более косвенными и сложными являются связи между нынешней структурой личности, историей развития и действительным развитием в прошлом.

Интерпретация поведенческих паттернов, отыгрываемых в переносе, должна постепенно приводить к повышению интереса, возникающего у пациента по поводу ригидных, повторяющихся, обязательных аспектов своего поведения и к возникновению нового понимания переключений трансферентных паттернов в контексте совместного с аналитиком исследования их взаимодействий на сеансах. Знание пациента о самом себе возникает в контексте систематического исследования трансферентных парадигм, и в какой-то момент новое понимание должно вести к изменениям в принудительном характере повторений определенного паттерна, к явному нарушению ригидности паттерна и к возникновению нового, неожиданного поведения, за которым последует дальнейшее изучение бессознательного смысла этого нового поведения и выход из прежде принудительной последовательности поведения. Инсайт и переключение переноса являются, таким образом, тесно взаимосвязанными, и перенесение пациентом знания, полученного им в этом контексте, на свое поведение за пределами сеансов будет важным дополнительным подтверждением того, что происходят структурные изменения.

Но чем эти изменения поведения, возникающие вначале на сеансах, а затем во внешней жизни пациента, отличаются от поведенчески обусловленных изменений при поддерживающей психотерапии или даже в техниках модификации поведения? Кроме того, новые когнитивные формулировки, которыми терапевт делится с пациентом, имеют место при многих видах лечения, помимо психоаналитически ориентированного. С моей точки зрения, специфическим аспектом соотношения между интерпретацией и структурным изменением является появление новой информации, спонтанно продуцируемой пациентом в контексте исследования переноса, информации, которая указывает на новое понимание им как нынешнего поведения, так и его связи с другим опытом, как настоящим, так и прошлым. Пациент переживает перемену самосознания и своих внутренних отношений с окружающими и бывает удивлен характером своих переживаний — неожиданным для него и для его аналитика. Эта новая, неожиданная информация иллюстрируется сном первой пациентки, в котором она и директор дома престарелых травя газом обитателей этого дома, и мастурбационной фантазией второго пациента о банде, врывающейся в ночной клуб.

Непредсказуемость, спонтанность возникновения новой информации, расширение понимания как предварительное условие перемен в переносе и распространение данного изменения и понимания на другие области поведения пациента характеризует то, что дифференцирует инсайты, возникающие вследствие интерпретаций, от других, когнитивно спровоцированных изменений в понимании пациента, а также от следования пациента прямым инструкциям терапевта для поведенческих изменений. Реконструкция важных моментов прошлого пациента может стать важным следствием спонтанного и непредсказуемого приобретения и расширения пациентом новых знаний о самом себе посредством интроспекции. Но в начальный период лечения это бывает в основном справедливо для пациентов с невротической структурой личности, а не для пациентов с тяжелой патологией характера.

В конце концов, все важнейшие инсайты должны выразиться в интересе пациента к его нынешним конфликтам, в мотивации к изменениям и в дальнейшем самоисследовании. Наоборот, чисто интеллектуальные спекуляции, когда пациент играет роль своего аналитика (при нарциссических структурах), или послушное подчинение теориям аналитика, или перенос, характеризующийся сильной идентификацией с определенными концепциями терапевта, не соответствуют описанным мной критериям (исследование смысла характерных последовательностей поведения в переносе, последующая смена последовательности поведения, появление нового знания, основанного на этой смене, расширение перемен в поведении, иное понимание и перенесение этого понимания в другие области жизни пациента). Наслаждение примитивными фантазиями и относящимися к первичным процессам ассоциациями или диффузными, интенсивными аффектами, диссоциированными от какой бы то ни было озабоченности пациента своей жизнью, также не соответствуют этим критериям.

Валлерштейн (личное сообщение) при обсуждении ранних версий этой главы подчеркивал особое значение “отчленения” критериев результата для достигнутых структурных изменений от процессуальных критериев способа достижения этих изменений. Только тогда мы будем способны оценить, являются ли они действительно специфическими изменениями, вносимыми психоанализом и психоаналитической психотерапией, имеющими количественные или качественные отличия от изменений, которые вносятся другими процедурами. Это процессуальные критерии, в том смысле, что они оценивают структурные изменения по преобладающим паттернам переноса. Я считаю, что изменения, наблюдаемые в терапевтическом процессе, должны привести к структурным изменениям в результате и предполагают следующие критерии результата.

У пациентов с невротической организацией личности структурные изменения должны стать заметными в расширении Я-концепции, во включении в переживание себя прежде диссоциированных или вытесненных инстинктивных импульсов, в повышенной толерантности к прежде отвергаемым в себе и в других людях эмоциональным переживаниям, в расширении осознания прежде автоматических паттернов характера и снижении ригидности этих паттернов. У пациентов с пограничной организацией личности структурные изменения должны проявиться в интеграции Я-концепции и представлений о значимых других, соответствующей интеграции ранее диссоциированных или отщепленных аффективных состояний (так что аффективный опыт и экспрессия обогащаются и модулируются), в повышении способности и эмпатии к самому себе и другим людям и к установлению личных и глубоких отношений с окружающими.

В настоящее время существуют две точки зрения на то, к чему приводит раскрытие интрапсихического конфликта: к реконструкции бессознательного прошлого пациента или к структурной реорганизации того бессознательного восприятия прошлого, с которым пациент приходит на лечение. Что происходит — внедряемое аналитиком превращение одного мифа о прошлом пациента в другой или, наоборот, спонтанная организация и реорганизация информации, относящейся к прошлому пациента, которая возникает в моменты существенного нарушения ригидных паттернов переноса в контексте интерпретаций и инсайта? Это должно послужить предметом экспериментального исследования как часть исследовательских усилий, пытающихся соединить оценку процесса с исследованием результата. Стабильность изменений можно исследовать, сравнивая стабильность изменений, обеспечиваемых поддерживающими методами, и стабильность, возникающую благодаря спонтанным превращениям в переносе.

Другим следствием моих мыслей относительно структурных изменений является то, что оценка процесса изменений в идеале должна исходить из индивидуализированных оценок процесса и только во вторую очередь из оценки изменений в таких относительно неспецифичных “структурных переменных”, как “функции Эго”, “объектные отношения” и неспецифические аспекты силы Эго (толерантность тревоги, контроль импульсов и т.д.). Главной проблемой функций и структур Эго является их тенденция к взаимной корреляции в такой степени, что они склонны к слиянию в один большой фактор “силы Эго” (Kernberg et al., 1972); а сила Эго, в свою очередь, тесно связана с тяжестью симптомов. Весьма вероятно, что тяжесть симптомов и патологии характера влияет на функции Эго в такой степени, что симптоматическое улучшение и поведенческие изменения могут неспецифически отражаться также и в улучшении функционирования Эго. Эта проблема заслуживает особого исследования в психоаналитической психотерапии. Она указывает на необходимость связывания исследований результата и исследований процесса.

И, наоборот, обращение внимания на процесс, на важные изменения в переносе, нередко способствует более специфическому определению структурных изменений и может ответить на такие конкретные вопросы, как: является ли то, что переживает пациент, “трансферентным излечением” (т.е. является ли изменение симптомов и поведения следствием удовлетворения переноса) или структурным изменением? Является ли структурное изменение, достигнутое посредством психоанализа, более прочным, чем полученное иным путем? Это также подлежит проверке в данном контексте.

Я думаю, данные соображения указывают на некоторую существенную эволюцию психотерапевтических исследований, посвященных структурным изменениям. Я ссылаюсь на исследования Люборского и Горовитца. Люборский (Luborsky, 1977) создал метод, названный “методом темы — ключевых — конфликтных отношений” (the core — conflictual — relationship — theme method, CCRT), который осуществляет посредством контенст-анализа сравнительную оценку интеграций пациента со значимыми для него людьми на первых сеансах и на последующих сеансах лечения. Люборский демонстрирует, что пациенты, у которых происходит улучшение, по сравнению с теми, у кого улучшения не происходит, демонстрируют наличие некоего овладения этими темами. Хотя это только первая, пусть и волнующая попытка описать понятие структурных изменений в терминах изменений в преобладающих паттернах переноса, она приобретает дополнительное значение в свете наблюдений Люборского: в каждом психотерапевтическом лечении активируется только несколько преобладающих отношений, которые отражают ключевые конфликтные темы пациента, так что оценка структуры личности и изменений личности в терминах развития переноса может быть не такой трудной, как кажется.

Горовитц (Horowitz, 1979), описывая существенные изменения (при краткосрочной психотерапии) в терминах сдвига специфической для пациента последовательности аффективных и когнитивных состояний, подразумевающих активацию Я- и объект-репрезентаций и общих ролей и конфликтов между ними, связывает — я полагаю, впервые — сложную современную модель объектных отношений с экспериментальным анализом интрапсихических изменений. Хотя приложение этой методологии к исследованиям долгосрочной психотерапии по-прежнему вызывает большие трудности, исследование Горовитца в дополнение к его методологическим изысканиям является, с концептуальной и клинической точки зрения, шагом в верном направлении.

Я убежден в важности дифференциации специфического типа изменений, вызываемых или подталкиваемых психоанализом и психоаналитической психотерапией, от длительных изменений, к которым приводят другие технические подходы. Валлерштейн (Wallerstein, 1986) убедительно указал на тот факт, что не все изменения, возникающие в психоаналитическом лечении, связаны с инсайтом и разрешением конфликта. Хотя структурное изменение может возникнуть именно в данном контексте, другие изменения возникают также как часть поддерживающих элементов, которыми может характеризоваться лечение и которые являются непременной чертой многих экспрессивных и поддерживающих терапий. Структурные изменения, как кажется, достигаются многими способами, посредством многих механизмов. Структурные изменения, специфичные для психоанализа и психотерапии, необходимо оценивать с помощью процессуальных исследований, которые бы сосредоточивали свое внимание на развитии переноса.

9. РЕГРЕССИЯ В ПЕРЕНОСЕ

И ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА

РАБОТЫ С ИНФАНТИЛЬНЫМИ

ЛИЧНОСТЯМИ

Категория пациентов, описываемых нами в настоящей главе, относится к спектру пограничной организации личности, которую можно лечить с помощью психоанализа, хотя при этом на пути терапевтического успеха и возникают определенные технические проблемы. Эрнст Тихо (Ticho, 1966) однажды дал определение попытке лечить нарциссических личностей как “героической”. Я добавлю к данной категории инфантильных личностей. Еще двадцать лет назад эти пациенты обычно рассматривались как истерические. Иссер и Лессер (Easser and Lesser, 1965), Зетцель (Zetzel, 1968) и я (Kernberg, 1975) рассматривали их как регрессивные формы истерической личности и относили к инфантильным, сценическим, истероидным или типу 3 и 4 по Зетцель. Я говорил о дифференциальном диагнозе этих личностей в 4-й главе; здесь я только суммирую их наиболее важные характеристики, перед тем как исследовать некоторые специфические происходящие с ними в ходе психоаналитического лечения изменения.

Пациентам с инфантильной личностью свойственны три характеристики, которые преобладают у всех пограничных пациентов: диффузная идентичность, примитивные защитные механизмы и хорошая проверка реальности. Диффузная идентичность снижает их способность к эмпатии с окружающими и способность к реалистической оценке и предсказанию собственного поведения и поведения других людей. Вследствие этого их объектные отношения являются высоко конфликтными, хотя они могут быть и достаточно глубокими в смысле продолжительности, но хаотическими и сцепленными отношениями со значимыми другими. Такая способность к глубокому вовлечению в отношения с другими, даже если она и является высоко невротической по характеру, отличает их от других пациентов с пограничной организацией личности, таких как нарциссические, шизоидные и параноидные личности.

Поскольку у этих пациентов преобладают защитные операции, основанные на расщеплении, им свойственно меньшее количество механизмов вытеснения, присущих истинно истерическим личностям. Таким образом, сексуальная заторможенность последних может быть замещена стабильно полиморфными, перверсными инфантильными наклонностями даже у тех пациентов, у которых нет явной сексуальной перверсии. Процессы расщепления являются основой противоречивого, непоследовательного, хаотического межличностного поведения подобных пациентов.

Инфантильные личности демонстрируют эмоциональную лабильность и сценические качества, характерные для истерических пациентов, во всех своих объектных отношениях, а не только в специфически связанных с сексуальными взаимоотношениями. Они также демонстрируют экстровертированное, эксгибиционистское поведение истерических личностей, за исключением того обстоятельства, что их поведение носит детский, прилипчивый, а не эротический характер. Инфантильные пациенты производят впечатление, что эротическая соблазнительность для них является средством удовлетворения потребностей в близости и зависимости, а не сексуальной потребности.

С психодинамической точки зрения, инфантильные пациенты проявляют типичный сгусток эдиповых и преэдиповых конфликтов, характерных для пограничной организации личности, но с акцентуацией поздних и продвинутых типов эдиповых конфликтов, что ставит их ближе к истерической личности, чем всех других пограничных пациентов.

Можно даже описать переход от истинно истерической до истинно инфантильной личности как континуум, что имплицитно присутствует в классификации Зетцель (Zetzel, 1968), выделившей четыре типа этого синдрома (см. гл. 4). С точки зрения моего недавнего опыта, большинство подобных пациентов можно лечить психоанализом, таким образом, они образуют, наряду с нарциссическими личностями, важное исключение из правила, утверждающего, что психоанализ не подходит пациентам с пограничной организацией личности. Чтобы психоанализ был показан для инфантильной личности, однако, необходимо, чтобы у пациента была хотя бы какая-нибудь мотивация к лечению, некоторая способность к эмоциональной интроспекции и инсайту, контролю импульсов, толерантности к тревоге и сублиматорному функционированию (неспецифические аспекты силы Эго). Эти требования исключают из рассмотрения возможности психоанализа типичных пациентов 4-го типа по Зетцель, с неспецифическими проявлениями слабости Эго, практическими неконтролируемыми действиями вовне и ограниченной способностью к реалистическому самонаблюдению.

Некоторые из терапевтических неудач в исследовательском проекте по психотерапии фонда Меннингера (Kernberg et al., 1972) относились к пациентам данного типа. Интересно, могло ли бы что-то из сделанных с тех пор открытий относительно психоаналитического лечения пограничных случаев объяснить эти неудачи? Поэтому я уделю значительное внимание недавним и более удачным случаям психоаналитического лечения пациентов, которых можно охарактеризовать как занимающих промежуточную зону между истерическими личностями и наиболее регрессировавшими инфантильными пациентами. Ниже я представлю наиболее важные аспекты двух таких случаев для иллюстрации их технического ведения.

Г-жа Н.

Г-жа Н., тридцати с небольшим лет, была квалифицированным специалистом в промышленной исследовательской лаборатории. Она легла в больницу из-за тяжелой и острой депрессии, быстро облегченной антидепрессивными препаратами. Впоследствии она начала лечение, поскольку была недовольна своей полнотой и отношениями с мужчинами. Она злоупотребляла лекарствами, и у нее были фобические реакции при вождении автомобиля по эстакадам и мостам. Она не была непривлекательной, но одевалась так, что это подчеркивало ее умеренную полноту. Г-жа Н. объяснила, что ее интересуют только те мужчины, которые ей недоступны. Тем не менее, она интересовалась людьми, и у нее были близкие друзья.

После сильных колебаний она призналась в том, что считала своим наиболее серьезным симптомом: она сознательно фальсифицировала результаты лабораторных исследований, а затем проделывала определенные эксперименты, которые бы демонстрировали ошибочность ложных данных, представленных ею ранее. Ее реальные служебные достижения сильно замедлились, поскольку она усердно работала, иногда задерживаясь до позднего вечера, чтобы ликвидировать результаты собственных фальсификаций. Тщательная оценка функционирования ее Супер-Эго в других сферах антисоциальных наклонностей обнаружила только краткий период воровства в магазинах в раннем подростковом возрасте; во всем прочем она была полностью честна.

Г-жа Н. давала противоречивые, даже хаотические описания своих близких друзей, родственников или самой себя. У нее проявлялась диффузная идентичность, преобладание примитивных защитных операций, хаос в интимных сексуальных отношениях и множество невротических симптомов — типичная пограничная организация личности. Я поставил ей диагноз инфантильной личности с мазохистскими чертами, но ее способность к глубоким объектным отношениям и отсутствие антисоциальных черт, кроме специфического симптома на работе и неспецифических проявлений слабости Эго, делали попытку психоаналитического лечения по-видимому, обоснованной.

Г-жа Н. сталкивалась с чрезвычайными трудностями в обрисовке реалистического образа своих родителей и двух сестер. Она описывала отца как дистантного и недоступного, холодного и отстраненного, хотя и теплого и внимательного к ней, в действительности почти явно соблазняющего. В ходе лечения пациентка вспомнила собственное сексуально соблазняющее поведение с отцом. Очень скоро после начала анализа стало понятно, что она не знала, он ли вел себя по отношению к ней соблазняюще или она по отношению к нему.

Мне почти совсем не удалось представить облик ее матери, которая в течение нескольких лет анализа присутствовала чисто мифически. Наоборот, образ значительно более старшей тети, выполнявшей функции материнской фигуры, с самого начала приобрел большое значение. Г-жа Н. выражала ностальгию по детским отношениям с теплой, понимающей и сердечной родственницей.

В переносе были длительные периоды, когда она выдавала эдипов материал, страхи и желания быть соблазненной мною, которые постепенно превращались в желание соблазнить меня как отцовскую фигуру, а также параллельное раскрытие глубокой, диссоциированной бессознательной вины за эту соблазнительность, выражавшуюся в самопораженческих паттернах ее отношений с другими мужчинами. Можно сказать, что ее эдиповы конфликты проявлялись не в динамическом равновесии, включающем в себя бессознательные, вытесненные позитивные эдиповы желания и чувства вины за них, но в одновременных, взаимно диссоциированных или отщепленных отыгрываниях вовне бессознательной вины за хорошие отношения с мужчинами вне анализа и в явном выражении конфликтов вокруг сексуальной соблазнительности и страха отвержения в самой аналитической ситуации.

После нескольких месяцев возникла новая тема, которая постепенно стала занимать существенное место в переносе. Г-жа Н. упомянула коллегу, которая выполняла работу, близкую к той, что делала в лаборатории сама пациентка, женщину, которую пациентка считала очень привлекательной и в то же время потенциально серьезной профессиональной соперницей. У нее постепенно развились сильные гомосексуальные чувства к ней наряду со страхом, что та пытается похитить ее идеи, чтобы сделать собственную более успешную карьеру.

Страхи г-жи Н. перед этой женщиной производили на меня впечатление параноидных: в действительности ее сотрудница была ужасной ведьмой, наделенной необыкновенной властью, которая была направлена на разрушение пациентки, на развал ее работы; она нарушала электронные цепи и вносила беспорядок различными способами. Как только я попытался прояснить степень, до которой пациентка осознает это как реальность или фантазию, г-жа Н. немедленно стала испытывать подозрения относительно моих отношения и намерений. Она рассматривала возможность того, что я знаю ее коллегу, или подозревала, что та вступила со мной в контакт, чтобы повлиять на меня. Во всяком случае, г-жа Н. чувствовала реальную угрозу, что я могу стать ее врагом, вступив в союз с ее коллегой.

Я рассмотрел возможность того, что образ угрожающей, мстящей эдиповой матери спроецировался на эту женщину и на меня в переносе, но не было возможности связать такое параноидное развитие “здесь-и-теперь” со значимыми аспектами прошлого пациентки. Действительно, в течение длительных периодов анализа, каждый по нескольку недель, было ощущение, что у г-жи Н. нет прошлого, нет личной истории, с которой я мог бы работать в конструктивном или реконструктивном ключе, и что все разыгрывается в ее отношениях с ее сотрудницей и со мной. Были моменты, когда я думал, что пациентка, наверное, психотична. Любые попытки связать то, что происходило в переносе, с прошлым пациентки, не только были безуспешны, но и приводили к увеличению путаницы на сеансах. На некоторых из них я чувствовал, что мне как будто угрожает сумасшедшая ведьма, которая пытается превратить все мои усилия по пониманию того, что происходит, в разрушительное перемешивание моих собственных мыслей. К этому очень подходили описанные Бионом (Bion, 1959) деструктивные нападки пациентов на все, что, кажется, связывает один объект с другим, как выражающие “психотическую” часть личности. Аналитическая ситуация стала полностью хаотичной, и я испытывал в своем контрпереносе к г-же Н. (я был околдован...) все то, что она испытывала в своих отношениях к своей сопернице; одновременно мы оба — она и до некоторой степени я — потеряли способность отделять реальность от фантазии.

Я хочу подчеркнуть то пугающее воздействие, которое оказывали на меня быстрые чередования в лечении “сумасшедших периодов”, когда, кажется, продолжалась “охота на ведьм”, с важнейшим вопросом — кто охотник и кто дичь — и “эдиповыми периодами”, когда г-жа Н. вела себя как типичный невротический пациент, успешно ассоциируя при исследовании позитивного эдипова переноса и ее отношений с другими людьми в настоящем и прошлом.

Только после многих месяцев прояснения подобного развития переноса я смог проинтерпретировать г-же Н., что несмотря на реальность поведения ее сотрудницы, г-жа Н. проецировала на нее внутреннюю реальность, состоящую из сумасшедшей женщины-“ведьмы”, пытающейся украсть ее мысли, разрушить работу и будущее, сила которой была связана с сильным восхищением пациентки и сексуальным влечением к ней. Та же самая женщина-“ведьма” заставляла ее переделывать собственную творческую работу в лаборатории. Только тогда г-же Н. пришли самые первые воспоминания, в которых она воспринимала свою мать одновременно как интенсивно защищающую и вторгающуюся — контролирующую пациентку, читающую ее мысли. Стало ясно, что г-жа Н. всегда чувствовала себя проникнутой таким образом своей матери. Она чувствовала, что ее тело, ее движения, ее речь, ее намерения не заслуживают доверия, поскольку могут в реальности представлять намерения ее матери.

Тогда идеализированная фигура тети предстала как отщепленный образ идеальной матери — любящей, но не вторгающейся, выдерживающей дистанцию без агрессивного наказывания дочери. Г-жа Н. жила с образом — фантазийным или реальным, — что мать не перенесла бы ее независимости и автономии, когда она была еще ребенком. Боязнь езды по эстакадам и мостам прояснилась теперь как страх, что мать поймает ее и накажет смертью за попытку побега от нее по эстакаде или мосту. Я смог теперь вместе с г-жой Н. анализировать то, как она повторяла свои отношения с матерью в отношениях со мной, воспринимая меня как вторгающуюся мать-ведьму, нападающую на нее как на сеансах, так и на ее рабочем месте, в то время как в другие моменты, не осознавая этого, пациентка идентифицировалась с этой вторгающейся матерью в попытке помешать моей автономной работе, необходимой для того, чтобы она могла больше понимать и независимо думать. Я предположил, что ужасная путаница относительно того, правда ли, что ее соперница создает невыносимую ситуацию на работе, или г-жа Н. просто фантазирует об этом, была частью этого паттерна. Анализ идентификации г-жи Н. с примитивной, переполняющей ее матерью-ведьмой, паразитически захватившей ее Супер-Эго, постепенно привел к исчезновению самопораженческих фальсификаций научных данных.

С этого момента г-жа Н. стала более свободно думать о том, что происходит на работе. И я, и она обнаружили, что в течение нескольких недель ее соперница действительно активно пыталась помешать работе пациентки, и этот факт подтверждался свидетельствами других сотрудников.

На дальнейших стадиях анализа стало понятно, что внутреннее, бессознательное подчинение матери, от которой пациентка не могла себя дифференцировать, представляло отыгрывание вовне эдиповой вины, отщепленной противоположности ее сознательных эдиповых фантазий и желаний в переносе. Г-жа Н. стала теперь заторможенной в выражении своих сексуальных фантазий обо мне и сознательно более боязливой в своих сексуальных отношениях с мужчинами. Анализ вошел в период оценки и проработки эдиповых конфликтов и амбивалентности в отношениях с обоими родителями.

Г-жа Ж.

Г-жа Ж., художница сорока с небольшим лет, обратилась ко мне после нескольких неудач в психоаналитической психотерапии, поскольку слышала, что я интересуюсь живописью. В фантазии я представлялся ей аналитиком, не принадлежащим к “истеблишменту”. Такая зыбкая рационализация ее решения начать у меня лечение скоро обратилась для нее в источник огромной тревоги, поскольку она начала бояться, что я стану сильно завидовать ее способности к рисованию и это будет угрожать ее лечению у меня. Г-жа Ж. страдала от умеренной тревоги, конфликтов в нынешнем, третьем, браке, межличностных трудностей с другими женщинами, длительных периодов застоя в работе и легких склонностей к самоповреждению. Она кусала и жевала слизистую оболочку рта и кожу вокруг ногтей и компульсивно выдергивала волосы на лобке. Раньше она много пила, но к моменту ее обращения ко мне пациентка контролировала этот симптом.

Г-жа Ж. была единственным ребенком родителей, которые гордились своим аристократическим происхождением, но при этом жили в тяжелых финансовых условиях по непонятным для пациентки причинам. Возмущение матери неспособностью отца разрешить их финансовые проблемы образовывало главную тему детства г-жи Ж. Я очень мало знал о ее матери: пациентка описывала ее как сильную, но не вторгающуюся, “всегда присутствующую”, но находящуюся на дистанции с пациенткой. Поскольку отец г-жи Ж. в юности, как и я, жил в Латинской Америке, у пациентки возникли подробные, связывающие меня с ним фантазии обо мне.

Дата добавления: 2017-02-01; Просмотров: 38; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!